Потекли новые однообразные дни. Круглов заходил на несколько минут, справлялся, как дела и, подписав приказы, уходил в свой Водный транспорт. Нельзя не отметить, что каждый день он распоряжался отправить арестованным то хлеб, то селедок.

Наконец, было получено известие, что всех наших вечером в тот же день отправляют в Петроград. Пришел красноармеец из чрезвычайки, принес записку: просят зайти, принести вещи.

Надо сказать, что после осмотра вещей в чрезвычайке (при первом аресте наших товарищей) назад вернулись крохи имущества: все ценные вещи пропали; а документы были изъяты и опечатаны. Остались практически пустые чемоданчики и саквояжи.

Теперь из вещей для относа арестованным разрешили взять лишь одеяла, подушки, белье. Я все, что мог, нагрузил на красноармейца – и мы двинулись в чеку, в губернаторский дворец.

Жутко было входить в это здание: как-то я встречусь с товарищами? Нас провели через ряд комнат – один красный офицер сдал другому – тот третьему – ходили, ходили, наконец, привели к двери – открыли, впустили в комнату – смотрю, из другой протискиваются через дверь наши. Мрачно смотрят на меня.

Бобровский весело говорит:

«Павел, часы как мои?».

«Пропали, товарищ», – отвечаю.

Глаза конвойных следят за нами.

Я передаю вещи, прощаюсь и торопливо стараюсь выбраться назад из лабиринтов этого проклятого здания. Во дворе над парадным входом красноармейцы крепят лозунг: «Царство рабочего класса длится один год. Сделайте его вечным!».

С отправкой арестованных в Петроград мы с Рукшой остались в отряде одни из наших товарищей по Морскому корпусу.

Флотилия в целом в описываемую минуту была в состоянии оцепенения, когда никто не знал, что будет дальше; ничего не предпринималось и ничего не делалось, кроме самого необходимого для ее существования. Должность начальника ее до сего времени не была замещена; временно обязанности начальника нес сам комиссар Круглов.

Частенько нас приходили навещать Зинка-Зойка, наши «маленькие шпионские глазки». «Покюшают» как следует гречневой каши, заботливо подкладываемой им в тарелки нашим верным слугой Захаром, и принимаются доносить слухи, кои они узнали от «товарищей» в месте своей деятельности – в главной гостинице Твери под названием «Петроград».

В какой-то из дней мотыльки сообщают, что наша флотилия идет походом на Северную Двину – им проболтался некий совслужащий. В другой день – иные сведения: флотилию будут расформировывать. Мол, останавливался в «Петрограде», проездом в Москву, сам главный комиссар Северного фронта Лев Маркович Глезаров, имел в столовой встречу с товарищем Кругловым. Оба комиссара, закусив, страшно разгорячились. Иван Сергеевич бил себя кулаком в грудь и клялся, что до последнего ни о чем не подозревал. Лев Маркович дубасил кулаком по столу и кричал: «Разогнать эту белогвардейскую Селигерскую флотилию к чертовой матери».