На другой день в полдень я снова подходил к скиту Ниловой пустыни на Городовне. На полянке никого не было. Я сразу направился в гостиницу, где в одном из номеров жил лейтенант Лукин.

Маленькая передняя комнатка перед входом в коридор была наполовину заставлена деревянными ящиками с патронами. Два грязных пулемета с наверченными на них пустыми лентами стояли тут же; на ящиках до самого потолка лежали мотки телефонных проводов. В конце небольшого коридорчика на составленных в виде стола патронных ящиках стояли две пишущие машинки, из-за которых мне навстречу встал молодой человек в темном кителе:

«Вам что угодно?».

«Товарища Лукина».

«Пожалуйста, вот эта дверь».

Я постучал, изнутри ответили два голоса, мужской и женский: «Войдите».

Я вошел в номер. На деревянных дощатых стенах висели дамские юбки, бинокли, браунинг, кое-какое мужское платье. В простенке между двух окон стоял стол; хозяева, видимо, только что собрались обедать. Лукин представил меня своей жене: веселой и оживленной молодой даме. Она пригласила меня к обеду.

Mадам Лукина вышла из номера и принесла в горшочке похлебку из зелени с гречневой кашей, поверху на ней плавали кружочки постного масла. Кое-как пристроили на столе две тарелки и горшочек, принялись за еду. Лукин и я ели из тарелок; его супруга чайной ложкой просто из горшка.

«Мы здесь еще никак не можем устроиться, – сказал Лукин, – ни посуды, ничего нет, так что не обращайте внимания на беспорядок».

«И вы не думайте, что это моя стряпня, – предупредила мадам Лукина. – Я ровно ничего не умею готовить, так что это стряпня капитана Ф. Суп у нас такой для всех, а для себя мы вот еще яичницы делаем».

На второе супруга Лукина принесла яичницу, а затем стали пить кофе.

Лукин сообщил: к вечеру он уезжает в Петроград, начальник прибывает из Осташкова трехчасовым пароходом, с ним комиссар – бывший председатель академического кружка в Технологическом институте. Лукин успеет меня рекомендовать.

«Господин лейтенант, – задал я вопрос, – разрешите узнать, а не сможете ли вы сообщить цель вашего отряда?».

Лукин ответил без утайки: этот отряд – часть так называемой Селигеро-Волжской флотилии. Флотилия создана по проекту генерала пехоты Дмитрия Павловича Парского; официально: для обороны линии Полоцк-Новгород от вторжения немцев в Россию. Официально они матросы или просто военные люди, которые ни в какую политику не вмешиваются, а занимаются исключительно охранением границ нашей родины. Неофициально («и это между нами») они люди, верные своему долгу – люди, помнящие законную царскую власть и встающие на первый призыв восстания против всяких большевиков и компаний.

«Мы – теперь уже не та гнилая интеллигенция, которая довела Россию до катастрофы – мы помним присягу и верность престолу. Вот все, что я могу вам сообщить под условием секрета», – завершил разъяснение Лукин.

«Хорошо. Но если откровенность, то будемте откровенны – имеются ли расчеты на успех восстания?».

«Ну, если б не было расчетов, то и мы бы не стали здесь класть свою голову под топор, верно? – улыбнулся Лукин. – Поверьте, через месяц-другой тишь и гладь на Руси настанет!».

«Вы так уверены?».

«Да! Судите сами – крестьяне очень недовольны большевиками; сколько я наблюдал, а здесь в особенности: хлеба нет, торговля запрещена; купить нечего и не на что. Едва какая критика – совдеповцы пугают латышскими стрелками. По-моему, здесь крестьяне все белогвардейцы».

«Россия сейчас уже созрела для переворота!», – поддержала мужа мадам Лукина.

«Да, кстати, – спохватился лейтенант Лукин, – а много о нас болтают по деревням?»

«Поговаривают. И прямо указывают на белогвардейство. Повсюду рассказ о том, что некто был у настоятеля и уверял архимандрита в порядочности отряда».

«Неужели попы разболтали? Вот народ! – покачал головой Лукин. – На самом деле это я разговаривал, когда мы только приехали, чтобы монашество не особенно волновалось, и просил об этом разговоре не распространяться».

«Но уже сейчас набат по всем селениям Селигера».

«Черт их дери, простите за выражение. Ну да ладно, крестьяне к нам лучше будут относиться, узнав, что мы не грабим монастыря».