От станции Осташково до города Осташкова доехали по обыкновению дилижансом. Въехав в город, приметили, как он, увы, опустился за годы войны. Фасады, прежде нарядные, нынче облуплены, окна не крашены; дороги разбиты настолько, что почти все в глубоких лужах; тротуары провалились и заросли травой; повсюду по обочинам мусор; публика неопрятна.

Виртуозно преодолевая ямы и ухабы главной улицы, Знаменской, возница дилижанса довольно ходко доставил нас к пристани (бывшей купцов Савиных, ныне советской). Но там в нашем курсе на Кравотынь мы, что называется, напоролись на риф: оказалось, в сторону Кравотынского плеса от пароходства сегодня ничего нет. И завтра нет. И послезавтра. Мы полагались на те регулярные рейсы на остров Столобню, к Нилову монастырю, при которых пароходы заворачивают и в наше село. Прежде эти рейсы были два раза в день: к поздней обедне и к вечерне. Но, сказали нам на условиях понимания непростого положения, новой властью многолюдные паломничества в Нилову пустынь не приветствуются, а оттого ежедневные регулярные рейсы отменены. Рейсы будут только в воскресенье 9 июня, 27-го мая по-старому: в праздник обретения Ниловых мощей; от него уж не отвертишься, чтоб совсем не злить публику.

Мы едва не приуныли: 26 сухопутных верст в объезд Селигера потребовали бы нежелательных для нас расходов. Состояние дорог по нашу сторону озера таково, что и до войны не отыскивалось возницы, согласного отправиться по ним задешево. А что теперь с этими дорогами, можно было и не гадать, глядя на хляби уездного Осташкова.

Но, к счастью, наши кислые физиономии и наши чемоданы были своевременно примечены мальчишкой-комиссионером от частных перевозчиков, и уже через полчаса мы двумя шлюпками с моторами рассекали воды Селигера. Так что в целом добрались до Кравотыни без приключений. Душевное состояние было приподнятое: едва успев кое-как разместиться, мы уже сердечно обнимались с нашими добрыми соседями, прежними друзьями односельчанами.

Наш тесный летний кружок оказался тем же, каким он был и в далеком 1906 году, когда мы детьми играли здесь в «войну с желтой расой»: мои сестра Таня и племянница Дуня, соседи Васька Верзин и Ленька Федоров. При барышнях первый теперь фартово крутил ус, а второй стеснительно теребил свою бороденку. Смеху и воспоминаний было в первый день, не передать!

И Васька, и Ленька, и я – как выяснилось, все трое мы оказались в одинаково пикантном положении: «лишних людей». Верзина прапорщиком ускоренно выпустили из московского Александровского училища – прихлопнутого большевиками тем же манером, каким они закрыли Морской корпус. Федорова просто турнули из Кашинской духовной семинарии – ее закрыли, а в помещениях расселся совдеп, пояснил Ленька.

Впрочем, у нас с Василием положение было не столь аховое, как у нашего друга семинариста. Над Алексеем – по его возрасту – висел дамоклов меч воинского призыва. И настолько висел, что в уездном по воинской повинности присутствии его уже и расписали кандидатом, в Осташковский гарнизон.

В селе оба друга с весны. Жизнь в Кравотыни, поведали они, относительно спокойная. Совдеповцы односельчанам не докучают – проводят время преимущественно в Осташкове, заседая в совещаниях и комиссиях.

Июнь и июль 1918 г. прошли у меня в заботах об устройстве нашего домика (последний раз его ремонтировали в 1913 г.), в заготовке дров из валежника и в прочих сельских делах, с которыми время летит незаметно.

Все складывалась удачно. Погода стояла прекрасная. В селениях селигерских берегов были тишь да гладь. Но – до поры до времени, пока август не взбудоражил эти берега слухами.