Корпус уже начали готовить к эвакуации: по единому плану разгрузки Петрограда. При общем развале русской армии становилось очевидным, что столица может быть занята неприятелем даже раньше весны 1918 года.

В корпусе мы оказались кстати – требовались помощники для укупорки вещей. Рукшу Дориан направил в помощь библиотекарям. Нас с Муравьевым в музей: разбирать витрины с экспонатами, освобождая наше учебное заведение от ценных вещей, ненужных в настоящее время и не отправляемых в эвакуацию; как-то трофеев и прочего, что свидетельствует о былой славе былого императорского флота.

Заведывающий музеем офицер изложил нам это требование начальства с самой кислой физиономией. По его мнению, участь не отправляемых в эвакуацию трофеев была предрешена: их или растащат мародеры пролетарии, или украдут мародеры германцы, которые, как известно, не охотники следовать законам и обычаям войны в отношении культурного наследия.

«Мы, господа, еще увидим это старинное оружие, серебро и драгоценные реликвии Морского корпуса в антикварных лавках Европы», – предрекал заведывающий музеем.

Едва не в слезах он смотрел за тем, как служители снимали в столовом зале связки знамен и доски с именами выпускников георгиевских кавалеров…Мы укупоривали указываемые им вещи в ящики и относили их в особое хранилище в подвале. Также мы делали подробные описи укупориваемого, и к вечеру у меня в глазах стояли только инвентарные номера, а ночью снились столбцы описей.

Зашел в Первый кадетский к своему прежнему отделенному воспитателю капитану Беленкову – там та же история: в первую очередь разгружают музей. Кадет старшего возраста составляет опись; служитель перебирает экспонаты, знакомые мне со времени первой торжественной экскурсии в музей: «Обеденный прибор, из которого государь император пробовал пищу кадет в 1898 году; старинная гравюра, изображающая приезд к параду корпуса Елисаветы Петровны; фотография с собственноручной росписью королевы греческой Ольги Константиновны, дар ее величества», и т.д.

Портрет наследника цесаревича, на котором тот похож на кадета Гаврилова, сбережен еще в мартовские беспорядки: снят из Сборного зала, свернут в рулон и спрятан. Тогда, поясняет капитан Беленков, музей наглухо заколотили и, слава богу, он солдатами разгромлен не был.

В музее нехватка ящиков для крупных экспонатов; тихо обсуждают, как быть с манекеном в форме кадета; с досками с именами фельдмаршалов – бывших кадет корпуса…

Заглянул в библиотеку – думал забрать свои рукописи из архива «Кадетского досуга», а также пьесу о 1812 годе, ан нет: все уже укупорено и опечатано. Куда будут отправлять – неизвестно. Я махнул рукой на свои детские литературные опыты и, раздосадованный, пешим ходом отправился на Выборгскую сторону, в Нейшлотский переулок: к некому Барсонофию Ивановичу, обещавшему продать Морскому корпусу ящики по казенной цене. Путь с Васильевского острова не самый близкий; трамваи не ходили и от быстрого шага злость выветрилась.

Эвакуация была назначена на окончание первого семестра 1917/1918 учебного года, на первые числа декабря. Отправка предполагалась вначале в Пензу; затем местом дислокации был назван более подходящий для обучения морскому делу Владивосток. Экзотический Дальний Восток и Японское море, конечно, приятно будоражили воображение; однако эта положительная сторона путешествия была полностью омрачена мыслями о длительной оторванности от дома, от родных, а также крайним беспокойством за их судьбу при вероятной сдаче Петрограда германским войскам.

Странная вещь: если прежде слова «сдача Петрограда» пугали и вызывали гнев, то теперь, спустя пару месяцев с того момента, как они прозвучали, о сдаче столицы гансам говорили уже спокойно, как о деле обыденном и решенном.