На пасху 20 мая мне было «чудо подношения». Письма от родных, хотя в Совдепии переписка с заграницей и запрещена, а здесь в Финляндии тоже свои правила: и письма из России задерживают, и провоз советских газет категорически запрещен – опасаются пропаганды от большевиков. Не ведаю, кто именно и как доставил мне «контрабанду», но безмерно благодарен! Нынче знаю, что папа жив здоров, а мама с девочками, вовсе не возвращаясь в холерный Петроград, благополучно перезимовали в деревне.

Среди прочих в передаче – письмо от племянницы Дуни, датированное еще началом марта. Из него узнал, как аукнулась на Селигере наша незадавшаяся «контреволюция».

Преамбулой Дуня сообщила интересное о судьбе участников «преображенского бунта» против изъятия церковных ценностей, случившегося в феврале 1918 г. В нынешнем феврале, через год после ареста «бунтовщиков», наконец был суд. Священников, устроивших набат на колокольнях Осташкова, приговорили кого к 25-ти, а кого и к 30-ти годам; одного старика церковного старосту постановили выслать из пределов Тверской губернии пожизненно; способных к физическому труду отправили на прифронтовую полосу в рабочие роты, немощных просто оставили сидеть в уездной тюрьме.

Выкрутились двое. Сергей Савин, старший из купцов Савиных, который и призвал осташей идти штурмовать исполком, а также мещанин Йоська Силкин, который единственный применил ружейный огонь и случайно прострелил сапог своего кузена, охранявшего исполком военного милиционера Изьки Клиштейна – сына фармацевта. Более того, Савина и Силкина не только освободили – им одним вернули залог; у остальных залог аннулировали. Выпущенный из тверской чрезвычайки, старик Сергей Савин служит теперь сторожем в аптеке Клинштейнов. Кожевенный завод у него отобран, как прежде было реквизировано и пароходство братьев Савиных.

Судили преображенцев, пишет Дуня, в субботу 15 февраля и отчет в уездной совдепской газете появился только на последующей неделе, однако уже на второй день, в воскресенье, по селениям пошли слухи, что это не конец, что будет и иное устрашение осташам. И непременно приуроченное к годовщине бунта, а был он в прошлом году 25 февраля. Якобы кому-то кто-то из совдеповцев «на условиях строжайшей тайны» разгласил, что к годовщине ожидается «нечто» в Ниловом монастыре.

Дуня пишет, Нилов монастырь, конечно, пострадал из-за нашей «городовненской банды». После нас монахам приклеили ярлык пособников заговорщиков, раз штаб белогвардейской флотилии (самовольно, замечу я, и отнюдь не испрашивания благословения у монахов) разместился в Гефсиманском скиту на Городовне. С холодов совдеповцы принялись за набеги и на Городовню, и на Столобню, в саму Нилову пустынь; у монахов постоянно что-то реквизировали для нужд уездного гарнизона: кровати, теплые вещи, запасы овощей с огородов и проч. Не брали только ценности.

Однако перепуганный архимандрит Апполинарий заранее предпринял меры по охранению Нилова имущества. Монашество сняло все ризы, драгоценности с икон, собрало всю серебряную утварь, имеющиеся деньги и спрятало их в подвале собора. Комики мне тоже: буквально через день-другой эти меры стали известны Осташковскому совдепу. Чрезвычайка примчалась в монастырь с обыском, упрятанное тотчас обнаружила и «вывела темные дела черных хищников на чистую воду», как оповестила затем уездная газета. Конфискованное забрали на нужды совдепа, Красной армии и в счет чрезвычайного налога.

Как еще покарать монастырь за невольное «белогвардейство»? Что с него взять? Пошли домыслы, что совдеп неизбежно положит глаз на пуды серебра: серебряную раку с мощами Нила и на серебряные же врата. Скверные предчувствия подкреплялись резолюциями от пролетариев, вдруг многочисленно пошедшие на коммунистических митингах и начавшие печататься в уездных «Известиях». Мол, трудящиеся Осташковского уезда заявляют, что пора разогнать это белогвардейское гнездо «черных хищников» на Столобне, а раку вскрыть и мощи разоблачить, как вредный предрассудок безвозвратно павшего старого режима и опиум для умов населения.

Видя надвигающуюся грозу, нилово монашество отправилось по окрестным приходам – собирать подписи протеста. В Кравотынь тоже заезжали и сообщили, что на канун 27-го февраля, годовщину бунта, священники всех селигеровских селений назначили собрание священства и прихожан в самой Ниловой пустыни, чтоб обсудить, как защитить мощи, раку и иконостас. Собрание созвали на 25 февраля.

Весть о намечающемся сходбище, понятно, вмиг долетела и до уездного совдепа, а тот применил уже известный метод, который осташи называют «чуть что и в каждом окошке по латышу».

Как передает Дуня, накануне собрания, 24 февраля, в Кравотынь приехали эти «цепные псы революции», одиозные латышские стрелки из Бологого – выставили караул у колокольни. Ясно: чтоб священство не устроило набат, как год тому назад. После в Кравотыни узнали, что караулы латышей были выставлены у всех колоколен и в их числе у пожарной каланчи в Осташкове, с которой в «преображенский бунт» устроил набат брандмейстер Кошкин.

25-го февраля жидкая депутация от кравотынского прихода выехала тремя санями в Нилову пустынь, а там застала столпотворение. Публики в братской трапезной набилось уже человек четыреста, не протолкнуться. Спрашивают, откуда столько, если собирались присутствовать только немногочисленные представители приходов? Оказывается, предисполкома товарищ Зуев привел с собою красноармейцев уездного гарнизона и юнцов от организации коммунистических учащихся.

Зуев сразу и попер: мол, в повестке дня решение вопроса о вскрытии мощей.

Священство и монашество загудело: у нас свое собрание, церковь отделена от государства, мы вас не звали, просьба покинуть помещение трапезной. Тогда некто от гарнизона: мол, а у нас выписка из протокола собрания группы стрелков православного вероисповедания. Православные стрелки постановили открыть всенародно мощи, чтоб убедиться в их подлинности. Вот как Осташковский совдеп это дельце провернул!

Затем рядом с Зуевым берет слово ком.юнец: мол, с детских лет слышал историю с опрокидыванием раки; мол, уже десять лет тому назад вскрылось, что нет там никаких мощей, а есть труха и вата; и что ж тогда обманывать народ? Валяй, вскрывай саркофаг!

Шум, гам; выкрики от приходов: достойны ли мы соприкасаться святыне? мы так не договаривались! мы все грешные и нам ли вскрывать то, что нетленно лежит сотни лет? и так далее.

Зуев всех переорал: мол, вскрыть саркофаг есть резолюция православного русского воинства, давай голосовать.

От приходов опять: церковь отделена от государства, раку и мощи не отдадим! Красноармейцы тем временем молчали, потупясь, и вдруг один из них тянет руку: «Требую слова».

И кто бы это мог быть, пишет Дуня? Наш Ленька Федоров, односельчанин и друг детских игр, недавний семинарист, а ныне красноармеец уездного гарнизона. Трубным голосом призвал православных послушать его, и теперь Дуня цитирует его речь по отчету в уездной газете: «Православные, в семи верстах от этой обители есть погост Кравотынь, где я также в детские годы слышал, как была нечаянно опрокинута богомольцами рака и тело преподобного Нила вывалилось на пол. Слышал почтенного священника, который уверял, что тело нетленно. Слышал второго почтенного, который по старости, слепости и немощи говорил, что ничего там нет. Смятение вокруг мощей преподобного идет давно. Слухи о мощах преподобного Нила действительно разнообразны. Есть смущение, от смущения вред православию. Рассеем же эти слухи! Что говорил господь апостолу Петру, когда тот опасался идти к нему по воде? Господь наш так говорил: что, маловерный, чего ты усумнился? Боишься идти? Не бойся. И, взяв его за руку, довел до лодки. Так и мы: уверуем! Рассеем же слухи, и будем жить в будущем в действительности. Возьмите и сами себя в руки и, не боясь, пойдем по воде – вскроем и уверуем, что тело нетленно, а оно нетленно! Шагнем сейчас или никогда! На все высшая воля и высшая власть. Уверуем!».

После этого из ком.молодежи архимандриту крикнули: «Валяй, давай ключи!», а Зуев тут же поставил вопрос на голосование и православные стрелки, сагитированные Ленькой, все подняли руки за вскрытие мощей… Как говорится, заключила Дуня, заставь дурака молиться, он и лоб расшибет.

Посчитали голоса и Зуев сделал резолюцию: мол, собрание православных верующих подавляющим большинством само высказалось за вскрытие мощей святого преподобного Нила Столобенского.

Архимандрит выдавать ключи совдеповцам отказался; сказал, откроет раку сам.

Дальше вся публика повалила в собор, а там уже был стол рядом с ракой, фотографы, хирург из Твери с саквояжем и осташковский лекарь Мотыльков.

Архимандрит сам отмыкнул раку, серебряную крышку едва подняли несколько красноармейцев; затем они же подняли вторую крышку, вытащили гроб на стол. Тишина в соборе была неимоверная. Сняли крышку гроба, фотограф начал блицать своей вспышкой. Принялись снимать покрова и одеяния с фигуры…

Потом в дело вступил лекарь Мотыльков: доставал кости, показывал хирургу, хирург диктовал Зуеву. «Нижней челюсти не достает, позвоночный столб сложен в беспорядке, внутри череп набит ватой, кости разного цвета, мощи пополнялись»; и проч.

«Что ж, – пишет Дуня, – верно, мало кто рассчитывал увидеть чудо, подобно нашему наивному Леньке! Однако даже и по советским законам, какое было дело совдепу до тайн монашества и до легенды о преподобном Ниле? Серебряная рака – вот какая добыча была нужна совдепу, и он ее получил.

Далее хулиганская молодежь пошла с гоготом мимо гроба и каждый в него плевал; так продолжалось часа два. Из Ниловой пустыни теперь сделали балаган: кости, накрыв стеклянной крышкой, выставили напоказ; возят на экскурсии учеников трудовых школ – для разоблачения религиозных предрассудков. Поощряют, чтоб учащиеся плевали на гроб и на останки».

Но непонятная история произошла далее с Ленькой. В Кравотынь приезжал военный милиционер, искать его в селе. Якобы Ленька из гарнизона дезертировал. Куда драпанул, загадка.

Таковы оказались еще одни последствия недолгого существования нашей Селигеровской флотилии, о которых мне стало известно из письма племянницы Дуни.