Вахтенный офицер Н.Трофимов

Стоять «собаку» – это дело не очень приятственное. «Собака» – это вахта с нулей до четырёх часов ночи (или уже утра). В то самое время, когда так тянет поспать, когда все биоритмы прямо кричат: «Спать, зараза!». Старший на мостике (командир или старпом), как правило, сопит в кресле, накрывшись меховым тулупом, или читает, или изучает руководящие документы. Поэтому вахтенный офицер таращит глаза в темноту ночи, потом бежит к навигационной РЛС – нет ли там какой-нибудь новой засветки, постоянно бодрит сигнальщиков, ведёт прокладку на навигационной карте, решает на маневренном планшете задачи расхождения со встречными целями, натирает себе и без того опухшие от недосыпа веки окулярами бинокля, контролирует то, контролирует сё… Обязанностей несть числа и всё надо успеть. Даже в одиночном плавании – без флагмана, без строя и без всякого умного тактического маневрирования. Но время всё равно тянется так медленно, как будто в божественной клепсидре[11], там, наверху, закончилась вся вода или засорились трубочки. Кап, …кап, ……кап, ………кап! Чем ближе к концу вахты – тем резиновей становятся даже не минуты, а секунды, отделяющие тебя от того сладостного мига, когда ты произносишь: «Товарищ командир, старший лейтенант Трофимов вахту сдал!» За полчаса до развода новой вахты начинаешь прислушиваться и приглядываться – не появился ли в штурманской или в БИПе вновь заступающий вахтенный офицер для ознакомления с обстановкой? Тут всё зависит от порядочности твоего сменщика – ежели офицер порядочный, то он минут за 40 прибудет на ходовой, примет предварительно обстановку, освежит в памяти карту (если плавание происходит недалеко от берега, ознакомится с маршрутом, с ориентирами, маяками, приметными местами, посмотрит фактическую погоду и факсимильную карту погоды, искусно расцвеченную цветными фломастерами и «поднятую» цветными карандашами. Так «рули» – матросы и старшины штурманской боевой части – из невнятной и невзрачной серо-белой факсимильной карты делают понимаемый и читаемый удобный документ. Вникнув в обстановку, такой офицер идёт на развод заступающей корабельной вахты с полным пониманием того, чем и как ему придётся заниматься в ближайшие четыре часа. Встречаются, правда иногда, офицеры, которые до последнего тянут с заступлением на вахту, на развод приходят с характерными шрамами от подушки на лице, с несвежим подворотничком кителя и в мятых брюках. После развода вахты, буркнув «По местам!», такой экземпляр долго не может принять обстановку, недовольно тыкает пальцем в экран РЛС и спрашивает: «А это что? А вон там? А здесь?..» Долго считает ракетницы в сумке вахтенного офицера и в конце концов принимает вахту с таким видом, что он лично тебе делает большое одолжение. К чести корабельных офицеров говоря – такие офицеры на корабле долго не задерживаются, они пытаются всеми силами списаться на любую береговую должность, где потом громогласно рассказывают страшные морские истории, приключившиеся лично с ними во время ужасных штормов в Бискайском заливе! Всегда почему-то – в Бискайском заливе!

Мне сегодня жаловаться было не на что – меня менял мой подчинённый – командир зенитно-ракетной батареи № 2 (а в обиходе – «кормовой комбат») лейтенант Шарапов. Во-первых, это был действительно порядочный и желающий служить офицер, а во-вторых – не мог же он допустить ждать себя своего прямого начальника? Поэтому я уже через 10 минут после развода сдал вахту и, проторчав на мостике ещё минут 10 (чтобы проверить, что Димка действительно включился в обстановку), спустился к себе в каюту. Сосед мой по каюте, командир БЧ-3, уютно, по-домашнему, храпел на верхней койке за задёрнутыми шторами. Я тихо умылся, разделся и, беззвучно отодвинув штору, отработанным нырком оказался лежащим в койке, радостно (от предвкушения 4-х часов сна) натянул одеяло под самый подбородок и мгновенно заснул.

Когда в дверь каюты осторожно постучали, я мгновенно проснулся, крикнул: «Входите!», включил лампочку над изголовьем и посмотрел на часы – восемь часов утра. Дверь осторожно приоткрылась и в каюту просунулась голова старшего вестового кают-компании офицеров:

– Тащ сташант! Мы там для Вас чай и бутеры приготовили, поднимайтесь!

– Спасибо, родной! Сейчас буду!

Быстро умывшись и побрившись, приведя себя в порядок перед зеркалом умывальника, я всмотрелся в своё отображение и в очередной раз пожалел, что начальство не жалует бороды – а как было бы эффектно после боевой службы сойти на берег с аккуратной аристократической бородкой!

Взлетев по трапу наверх, в надстройку, я прошёл мимо командирской каюты в кают-компанию. Там сидели друг напротив друга начмед и замполит, синхронно двигая челюстями и также синхронно отхлёбывая горячий чай из стаканов в металлических подстаканниках.

«Третьим буду?» – осведомился я и, получив в ответ два синхронных кивка, плюхнулся на стул рядом с доктором, получил от вестового свою тарелку с бутербродами (один с колбасой, другой с повидлом), стакан с тёмно-янтарным чаем и начал трапезу. Соседи же продолжали смотреть друг другу в глаза и сосредоточенно жрать. Посмотрев на доктора, а потом на зама, я всё-таки понял – эти два взрослых ребёнка играли в гляделки! Ну, а что им ещё делать – самым большим корабельным трудоголикам? Хотя нет – куда им по части занятости до нашего уполномоченного Особого отдела! Тот вообще ещё из каюты не вылез – видимо, всю ночь вкалывал, любезный наш.

Покончив с бутербродами, я попросил второй стакан чая и начал пить его вприкуску с рафинадом, отгрызая маленькие кусочки от кубика и запивая приторную сладость маленькими глотками. Пока я сибаритствовал, двое детишек в погонах продолжали жрать и буравить оппонента тяжёлыми взглядами исподлобья. Поскольку люди они были крепкие и закалённые, я решил не дожидаться конца дуэли и вышел из кают-компании, попросив вестовых зафиксировать результат поединка и доложить мне за обедом.

В каюте я плюхнулся в кресло, пододвинул к краю стола военно-морскую, тяжёлую, литого стекла фигурную пепельницу с рельефным якорем на дне, достал пачку «Беломора» фабрики имени Урицкого, вытащил папиросу, продул её, смял привычно мундштук и, чиркнув зажигалкой «Зиппо», закурил. Выпустив вверх по направлению к пуанколавру[12] каютной вентиляции пару колечек дыма, я с удовольствием наблюдал, как почти изумительно совершенные кольца дыма начинали, поднимаясь, дрожать и вдруг почти мгновенно исчезали, сдутые мощной струёй кондиционированного воздуха. Утренняя «беломорина» – всегда самая-самая вкусная. С наслаждением докурив её почти до мундштука, я привычно раздавил папиросу в пепельнице, потом подумал и решил не оставлять в каюте запах забычкованной «беломорины», вытащил лист бумаги, аккуратно вытряхнул пепел и саму папиросу в приготовленный из листа кулёк. Мне захотелось неожиданно выйти на ют и отпустить кулёк с папиросой в автономное плавание, то есть выкинуть его за борт. Пока я шёл по коридору в сторону кормы, появилось предчувствие чего-то очень хорошего. И я уже знал, чего именно – ощущения свежего морского ветра!

Пройдя мимо рубки дежурного, я поздоровался с дежурным, отдраил дверь на ют правого борта, переступил через комингс, вышел на палубу и радостно рассмеялся – солнечный день искрил блёстками волны в шапках лопающейся пены, из-под борта взмывалась мельчайшая водяная пыль и, вспыхнув на мгновение радугой, улетала вдаль. Как же здорово, как здорово!.. Я поднялся по трапу на шкафут и пошёл в нос корабля по верхней палубе – мне хотелось ещё подышать океанской свежестью. Автоматически осматривая всё по пути, так как эта часть шкафута была заведованием моей боевой части, я не спеша прошёлся мимо торпедных аппаратов, прошёл дальше и остановился под крылом сигнального мостика, прислонился спиной к покрытой мелкими кристалликами соли переборке и застыл в состоянии величайшего удовольствия.

Откуда-то с небес послышался гнусавый низкий гул – над кораблём низко-низко пролетел «Орион» – самолёт базовой патрульной авиации НАТО Р-3С. Четырехмоторная сволочь, как всегда, летела на трёх движках, намертво зафлюгерив четвёртый в целях экономии. Супостат гадил в океан – сбрасывал радиогидроакустические буи. Они, натовцы, понимаете ли, думали, что мы своими шумами маскировали, прорывающуюся Бог знает куда, нашу подводную лодку! Поэтому буи сбрасывали часто и щедро. Крылатая дрянь стала уходить левым виражом куда-то по курсу «Резвого».

Солёный ветер срывал с волн шапки пены. В лицо мне летели крупные брызги океанской влаги и гильзы калибра 7,62х39 мм. На сигнальном мостике весело грохотал пулемёт РПК. Иногда он прерывал свою песенку и тогда вдруг хлёстко, словно бичом, била снайперская винтовка Драгунова СВД. Это наш командир, капитан 3 ранга Юрий Васильевич Пискунович, в азарте расстреливал танцующие на волнах надутые треугольники радиогидроакустических буёв, которыми нагадил «Орион». Трассирующие пули, коснувшись воды около буя, рикошетировали и медленно-медленно яркими звёздочками поднимались ввысь и там внезапно исчезали. Когда буй, получив свою порцию пуль, тонул в океане, на мостике раздавалось дружное «Ура!» подхалимов-сигнальщиков. Посмотрев бесплатный концерт, я отправился на утреннее «оперативное совещание», как называл наш командир утренний доклад командиров боевых частей.

Командир наш решил озаботиться подготовкой нас, как офицеров. Растил он, понимаете ли, новую офицерскую элиту. А посему решил он поиграть в игру «Комбриг и походный штаб бригады на боевой службе». Себя он, естественно, назначил комбригом, старпома – начальником штаба, командиров боевых частей – флагманскими специалистами каждый по своей специальности. Я, таким образом, стал ФРО (флагманским специалистом ракетного оружия). К моему прибытию практически весь «походный штаб бригады» – свеженький, подтянутый и готовый к уестествлению «злым комбригом», собрался вокруг стола старпома на ЦКП. Отсутствовали только «ЗамКомбрига по политической части» (как Вы, читатель, уже догадались, так назывался по-новому наш замполит) и, естественно, Флагманский медик. Валера Хмельницкий, наш старпом, с выражением безграничной скуки и раздражения на лице сосредоточенно ковырялся спичкой в зубах. Неожиданно он схватил микрофон «Каштана» на длинном витом шнуре, подвешенный к подволоку, щёлкнул клювиком «Рубка дежурного» на блоке и не дожидаясь ответа заорал:

– Рубка! Где, млядь, этот непримиримый и бескомпромиссный борец с чирьями на заднице? Ко мне его немедленно!

Из рубки неуверенно ответили: «Есть!» и вдобавок что-то невнятно пробулькали.

Рассвирепевший внезапно старпом опять заорал в «Каштан»:

– Дежурный, а ну, немедленно ко мне! И с Гиппократом нашим, прости Господи, вместе! Ясно?!

– Так точно, – опять неуверенно донеслось из рубки, – понятно!

Валера раздражённо бросил микрофоном в стоящего неподалеку «флагманского штурмана» с планшетом и картой в руках. В десяти сантиметрах от лица Серёги Уланова (нашего командира БЧ-1) летящий микрофон остановился, после чего пружина растянутого витого шнура бросила микрофон обратно. Серёга даже не вздрогнул! «Вот это выдержка!» – подумал я восхищённо.

Старпом, повернувшийся после своего шутейного броска в штурмана спиной к «Каштану», обратного полёта микрофона не заметил и был награждён довольно звучным и увесистым щелчком по затылку. Все заинтересованные наблюдатели резко закусили губу, и стояли с окаменевшими красными лицами.

На ЦКП пулей влетел дежурный по кораблю и как раз кстати попал под взбешенного старпома:

– Кто Вы такой? Я тебя спрашиваю – кто Вы такой? И не надо блеять мне в ответ! Стойте и молчите, если хочешь со мной разговаривать. Я тебе сам отвечу – кто Вы такой! Вы оргимпотент! Понятно? О-р-г-аниза-цион-ный импотент! Ты не можете организовать поиски корабельной клистирной трубы на пароходе длиной всего в 123 метра! Где этот доктор? – перешёл на визг Валера.

Очумевший дежурный, не знавший подоплёки происходящего, виновато разводил руками, зачем-то поправлял кобуру с тяжеленым ПМом и что-то тихо бормотал в своё оправдание.

– За Пилюлькиным – марш! – заорал наконец старпом и выдохся.

Дежурный исчез от греха подальше, даже выражением спины показывая свою решимость выполнить приказание. Валера, в ожидании доктора и в предвкушении кровавой расправы над ним, стал яростно грызть ноготь указательного пальца правой руки (дурацкая привычка, от которой он пытался всеми силами избавиться).

На ЦКП опять появился дежурный с лицом, полным безграничного удивления. Не доходя несколько шагов до старпома, он остановился и стал тыкать пальцами куда-то вниз, в направлении кают-компании. Ничего вразумительного из его мычания никому разобрать не удалось. Дежурный (а им был командир стартовой батареи БЧ-3) изумлённо бормотал:

– Они… там… в кают-компании… я им…, а они… меня…!

Старпом (он же начальник штаба) стремглав кинулся на ходовой к трапу, ведущему вниз, в коридор кают-компании и мгновенно ссыпался вниз. Через секунду из проёма люка стал доноситься рёв раненого бегемота, а может быть, боевой клич атакующего стадо бегемотов обожравшегося перебродивших фруктов бабуина. Рёв не прерывался ни на секунду, на его фоне не было даже слышно, как Начмед в два диких прыжка взлетел по трапу на ходовой и юркнул на ЦКП. После чего стал в строй ожидающих его появления недоумевающих (кроме меня!) офицеров. Рёв снизу стал переходить в ультразвуковой вой и, наконец, угас на самой высокой ноте.

Через минуту старпом вновь прибыл на ЦКП и с ходу примостил свой поджарый зад на скрытые под плексом стола диаграммы и всякие документы по боевому управлению. «Вот ссуки…!» – явственно произнёс старпом и неожиданно расхохотался в голос. Начмед с индифферентным лицом аккуратно поправил съехавшие на самый кончик носа очки и невозмутимо повернул голову в сторону от Хмельницкого.

Тут состоялось явление Христа народу – со стороны ходового мостика важной медленной походкой появился наш Замуля (он же «ЗКБ по ПЧ»), прошёл вдоль строя офицеров, вглядываясь в их обалдевшие лица, дошёл до стоящего последним Начмеда, торжествующе посмотрел на него и зачем-то поправил ему погоны на куртке. После чего похлопал доктора по плечу и сказал: «Тренируйся, медицина!»

Старпом убыл на ходовой за командиром. В течение ближайших 45 минут Командир рассказывал нам, какую великую школу подготовки проходим мы под его наимудрейшим руководством и как мы будем всю оставшуюся жизнь вспоминать те счастливые радостные дни, которые мы провели под его началом. Что когда он, Пискунович, станет первым белорусом-Главкомом, то все мы обязательно будем начальниками соответствующих Управлений ВМФ. Причём нашего желания относительно такой перспективы Командир не спрашивал.

Мягко перепахивая океанскую волну двумя своими винтами, «Резвый» спускался вниз, к Гибралтару. Шли, в целях экономии топлива и моторесурса, под одной маршевой турбиной, работая через МРП (маршевую редукторную приставку) на две валолинии винтов. Знаменитый Бискайский залив, страшный своими штормами необычайной свирепости и силы, прошли как в сказке – ультрамариново-стеклянная гладь океана, ни малейшей ряби на поверхности, высокое солнце и редко-редко встречающиеся белые облака, похожие на комки ваты на новогодней ёлке из недавнего детства.

Уже, как говорится, рукой подать можно до Гибралтарского пролива, после которого – вот оно! – Средиземное море, колыбель цивилизации. Но для того, чтобы порадовать себя пребыванием в этой колыбели, так сказать, цивилизации, необходимо было форсировать Гибралтарский пролив с интенсивным движением и сильными незакономерными течениями, с базой ВВС и ВМС Великобритании. Что тут утаивать – были случаи, когда соблазнённые жвачкой и джинсами недоросли выпрыгивали в Гибралтаре за борт, после чего их тут же поднимали уже к себе на борт англичане, катер которых обязательно сопровождал и фотографировал все советские боевые корабли и вспомогательные суда.

Затем на Западе начиналась очередная серия истерии в прессе и на телевидении, с фотографиями пожирающих гамбургеры «счастливцев, выбравших свободу Западного мира!» Поэтому все корабли теперь проходили проливную зону по «Боевой тревоге», с выставлением на верхней палубе так называемой вахты бдительности из офицеров и мичманов с оружием с целью недопущения выхода личного состава из внутренних помещений корабля. Соответственно и мы готовились к действиям по расписанию прохода проливов. Для пущей красоты мы решили на проход Гибралтара перенести Советский военно-морской Флаг с гафеля, где его обычно поднимают на ходу, на кормовой флагшток, что тоже допускается Корабельным уставом. Комдив связи, отвечавший за все флаги на корабле, где-то на складах при подготовке к БС умыкнул не положенный для сторожевого корабля флаг крейсерского размера и теперь «фонари» (сигнальщики на нашем жаргоне) прикрепляли к нему клёванты – специальные быстроразъёмные стальные соединения. Для меня Пискунович определил место на надстройке ПОУКБ, как раз у кормового флагштока. Так и прошли мы Гибралтар – в яркий солнечный день, с развевающимся за кормой громадным флагом. Прошли без замечаний.

Много лет спустя, я увидел фотографию в справочнике «Jane’s fighting ships» – «Резвый» проходит Гибралтар. Шикарная была фотография, на которой я узнал себя и старшину 1 статьи Бондарева (из БЧ-3), стоящих на ПОУКБ у флагштока.

В пресловутой колыбели человечества нам назначили стать в точке якорной стоянки № 70 в море Альборан. Там мы должны были провести ППО и ППР, после чего спуститься к точке № 52, где нас «гостеприимно» дожидался штаб 5-ой оперативной флотилии, чтобы вонзить в наши молодые тела свои окровавленные клыки саблезубых тигров. Служить в штабе этого уникального соединения было необычайно выгодно, как с финансовой точки зрения, так и с организационной – ни одного своего корабля, корабельный состав формировался из приходящих на боевую службу кораблей и судов Черноморского, Северного, Балтийского и временами даже Тихоокоянного флота! За подготовку кораблей, естественно, отвечали флота.

Сразу по приходу корабля в операционную зону флотилии, на борт поднималась группа офицеров штаба, которая за несколько часов выворачивала корабль и весь личный состав, включая офицерский, наизнанку, с обильными потоками крови по верхней палубе, с клочками шерсти и кожи, шматками мяса от растерзанных тел команды. В общем, проверка каждый раз показывала, что на флотах ни черта не знают, как готовить корабли к выполнению боевых задач в мирное время! После чего кораблю объявлялся оргпериод, а телеграмма ЗАС с описанием всех выявленных недостатков и с неудовлетворительной оценкой в итоге отправлялась циркулярно по всем кораблям флотилии и в копии на тот флот, от которого прибыл несчастный корабль.

Озверевший и скулящий от ненависти к проверяльщикам экипаж бился над устранением замечаний, и через 10 дней или две недели другая группа офицеров штаба подвергала корабль повторной проверке. Как правило, на время оргпериода на корабль прикомандировывались 1–2 представителя штаба для осуществления контроля над «разложившимся и неподготовленным экипажем». По факту они барствовали! А для приличия, и чтобы служба раем не казалась – периодически наводили на офицеров ужас. Но время брало своё и к концу оргпериода они скорешовывались с корабельными и рассказывали, что и как нужно сделать, чтобы снять ранее выявленные замечания и не получить новых. В каюту надзирающего регулярно заносились «наборы охотника» в виде различных деликатесов в качестве закуски к вкусному корабельному шилу (ВКШ).

Повторная проверка показывала, что экипаж ещё не дотягивает до «тройки», но уже подаёт надежды. Кораблю разрешали ходить на слежение за кораблями 6-го флота США. Но первые недели всё равно получали двойки по всем показателям в еженедельных телеграммах ЗАС с подведением итогов. Потом начинали появляться первые «тройки», потом «четвёрки», и наконец – вот они! – «пятёрки»!!! Всё это преподносилось штабом флотилии как исключительно результат их персональной, вдумчивой и методически правильной работы по приведению чужого корабля к высоким стандартам боевой готовности, принятым на 5-ой Оперативной флотилии ЧФ! К тому времени на флотилию приходили новые корабли с других флотов, и саблезубые штабные оттачивали свои клыки уже об кости вновь прибывших и ничего плохого не ожидающих жертв.

Штурман выводил «Резвый» в точку якорной стоянки № 70. До точки оставалось 25 кабельтовых, правый якорь был вытравлен до воды и приготовлен к отдаче с ленточного стопора. На баке на лотовой площадке застыл боцман, наблюдая за якорем. Корабль лениво ворочал винтами, еле заметно толкая себя вперёд, к точке покладки якоря. Пискунович, как будто забыв, что сам был штурманом, каждые 20 секунд орал:

– Штурман, до точки?

Тот, как заведённый отвечал:

– До точки 23 кабельтова!

– Штурман, до точки?

– До точки 22,5 кабельтова! – и так далее.

Командир почему-то проявлял необычную активность – бегал на сигнальный мостик правого борта, потом возвращался на ходовой, затем убегал на сигнальный левого борта, и всё это при полном отсутствии рядом каких-либо судов, могущих помешать постановке на якорь. На вопросительный взгляд замполита, он на минуту остановился и выдал:

– Предчувствие у меня нехорошее! Что-то должно случиться хреновое…

– Тьфу-тьфу-тьфу! Не дай Бог! – расплевался замполит и украдкой перекрестился.

Когда до точки оставалось 10 кабельтовых и якорь-цепь стравили на 25 метров, на мостике появился экспедитор ЗАС с опечатанным пластилиновой печатью дерматиновым портфелем, подошёл к Пискуновичу и доложил:

– Тащ Командир! Вам телеграмма ЗАС от оперативного дежурного флотилии!

Юрий Васильевич посмотрел на экспедитора с такой злобой, как будто это лично он, экспедитор, а не оперативный флотилии, придумал ему, Командиру, какую-то подлянку. Скривившись, как от зубной боли, он с опаской взял планшет с прикрепленной к нему телеграммой, вздохнул и начал читать. Пискунович читал, причём так увлечённо, что напрасно верещал штурман, ежесекундно докладывая дистанцию.

Когда корабль был в точке, Пискунович вернулся в мир из летаргического состояния, мгновенно вклинился в обстановку и скомандовал:

– Поднять якорь! Якорь в клюз! Отбой аврала! – после чего повернулся к замполиту: «Всё – нам писец! Я думал, что отстоимся здесь, подмандим корабль после перехода, личный состав выгладим и высушим, а уже потом – под проверку штабом пойдём. Так нет же – дали команду прямо сейчас в 52-ю идти, а там эти людоеды нас и обглодают до косточек! Я же говорил – предчувствие у меня нехорошее было! Вот себе и накаркал…

Штурман рассчитал новый курс и «Резвый», оправдывая своё имя, резво помчался навстречу неизбежности – под проверку. На этот раз Командир не стал играть в игрушки с «походным штабом», а просто приказал старпому собрать командиров боевых частей на ходовом, после чего коротенько (минут за 120–130) рассказал каждому и всем вместе, что именно сделает Командир с тем офицером, у кого в подразделении штабные говнокопатели это самое и найдут.

Подробный список возможных кар привести не могу чисто по этическим соображениям, однако он включал в себя такой перечень поз, позиций и способов, что даже индийская «Камасутра» покраснела бы от смущения всей обложкой. Причём все эти непотребности он обещал выполнить не только персонально с виновным офицером, но также со всеми его ближними родственниками до седьмого колена. В довершение ко всему командиры БЧ получили ещё и указание лично постирать и погладить бельё и рабочее платье всего своего любимого личного состава, и самих бойцов тоже постирать прямо в их присутствии и погладить. В смысле – по голове погладить. Чтобы злобы не было.

– Я каждого бойца лично обнюхаю! – орал Командир, – и если унюхаю что-либо несвежеее – пеняйте на себя!

Тут вставил свою реплику механик:

– Товарищ Командир, у нас на стирку воды нет, если стираться будем, то останемся без пресной воды – ни попить, ни жрать приготовить, а заправка от танкера Бог знает, когда будет, мы рассчитывали, что в 70-ю точку к нам танкер придёт, а сейчас никакой ясности нет! Воды не дам!

Тут уже взвился старпом:

– Как это нет воды? Товарищ Командир, а на хрена мы вообще эту БЧ-5 с собой возим?!

Дальше ругань была запредельная. Дело в том, что на весь немалый экипаж корабля – 205 человек вместе с прикомандированной группой ОсНаз – на корабле был всего лишь 50-тонный запас пресной воды. Вода подавалась по кораблю 2 раза в день, команда предварительно оповещалась по трансляции и все приборщики кают, дневальные по кубрикам стремглав летели наполнять бачки для питьевой воды, баки для воды в умывальниках. Вода была не то, что на вес золота, но очень даже близко к этому! Раз в неделю экипаж мылся в 2 смены по 20 минут, за это время надо было не только самому помыться, но и постирать своё личное бельё. Постельное же бельё стиралось в корабельной прачечной в это же время. В общем, напряжёнка на корабле в море была с пресной водой! Поэтому командир БЧ-5 – корабельный механик, в заведовании которого находились главные двигатели, котлы, дизеля, все общекорабельные системы, а также запасы воды и топлива, закусил удила и категорически отказывался давать воду. Старпом же бился в истерике и воду требовал во что бы то ни стало:

– Вы всё врете, механик! Где этот Ваш король воды, дерьма и пара? Пусть он мне лично точные запасы воды доложит!

Вышеупомянутый король воды, дерьма и пара на самом деле никакого отношения к аристократии не имел, но титул носил заслуженно – именно он, командир трюмной группы старший лейтенант Андрюха Щербаков, заведовал всеми корабельными насосами (водяными, топливными, пожарными, фекальными), паровыми линиями, а также всеми различными цистернами, в которых и хранились жидкие запасы корабля. Немедленно вызванный командир трюмной группы, в присутствии своего непосредственного начальника (механика) мычал, блеял, бекал, мекал, но начальство своё не сдал (хотя был у него запасец на чёрный день!)

Механик торжествующе смотрел на старпома, который непрерывно изблевал хулу матерную на всё электромеханическое стадо, на трюмного и непосредственно на механика. В результате Командир принял соломоново решение – дать воду два раза на пять минут с перерывом в час на пересменку личного состава. На наши робкие протесты, что невозможно за пять минут помыться и постираться, Командир нам ответил, что пусть идут под душ в белье и рабочем платье – сразу и помоются, и постираются. Пяти минут хватит, кричал командир, я, мол, никогда больше пяти минут на туалетные процедуры не трачу, но при этом всегда свеж, чист, брит и в свежей наглаженной форме (Командиру стирал вещи и гладил его вестовой).

Сражённые его убийственными доводами и беспардонным извращением действительности, мы отправились разгребать свои авгиевы конюшни, т. е. мыть и стирать, а потом гладить. В том числе гладить личный состав по голове – чтобы злобы не было.

Трюмный нам, конечно же, дал воды больше, чем было обещано – на то он и король воды, чтобы запас её иметь. Измученные ночными водными процедурами, озверелый экипаж, несмотря на активное поглаживание по голове, кипел злобой и уже люто ненавидел тех дядек, которые должны будут проверять корабль. Чтобы не помять наглаженную робу, матросы после развода вахты, прибыв на боевой пост, снимали робу, аккуратно вешали её на плечики и несли вахту в трусах и тельниках. Кроме, конечно, вахты на ГКП, ЦКП и в БИПе.

Вечером следующего дня мы встали на якорь в 52-ой точке, по назначенному пеленгу и дистанции от стоящего на якоре черноморского БПК, на котором и находился штаб 5-ой флотилии.

Утром, ещё до завтрака, я был разбужен стуком в дверь. Рассыльный тихо (чтобы не разбудить отдыхавшего после вахты румына) прошептал: «Тащ сташант, Вас Командир на ходовой – срочно!» Я вскочил, ополоснул лицо, быстро напялил тропическую форму, дырчатые кожаные тапочки и рванул на ходовой. На мостике я увидел следующую картину – Пискуновича в брюках, но с голым торсом, с сигаретой «Родопи», приклеившейся к нижней губе открытого рта (причем фильтром вперёд!); нормально одетого замполита, с ужасом смотревшего на блок УКВ-радиостанции «Рейд»; уполномоченного Особого отдела с бровями, скрывшимися под чёлкой – настолько изумлённым я его ещё не видел. Вся эта святая троица столпилась вокруг «Рейда».

Внезапно из динамика «Рейда» донеслось:

– На «Резвом», я вас ещё раз прошу – пригласите старшего лейтенанта Трофимова, он у вас там командиром БЧ-2 служит, к радиостанции!

Я окаменел! Все остальные, видимо, уже и пребывали в этом состоянии, но теперь их взгляды скрестились на моей физиономии. Стоявший неподалёку вахтенный офицер охнул и закрыл рот рукой. Сцена была похлеще «Ревизора». Вокруг международные воды, кипящие от международной напряженности, 6-ой флот США, корабли всяких там натовских стран, сотни вражьих ушей напряжённо прослушивают эфир, чтобы раскрыть нашу советскую военную тайну, а тут на 16-ом международном канале УКВ-радиостанции неизвестный, но явно провокационный негодяй вызывает наш боевой корабль по названию, да к тому же указывает должность, звание и фамилию одного из ведущих командиров БЧ корабля. Было от чего схватиться за голову!

В целях запутывания врага мы не могли называть «Резвый» – «Резвым», а «Громкий» – «Громким» в незасекреченных (открытых) каналах связи, хотя это самое название приварено здоровенными буквами у каждого на борту. Поэтому военный корабль должен был обозначаться словом «Бугель» с добавлением бортового номера, к примеру, «Резвый» в те времена надо было именовать «Бугель-942». Ну, а запускать в эфир фамилии, должности и воинские звания вообще было страшным преступлением!

Я, шокированный происходящим, старался открыто, искренне и честно смотреть в глаза сразу всем трём должностным лицам, но лица эти мне почему-то не верили. Особист, наверное, уже строчил в кармане донесение, замполит прикидывал, с какой формулировкой будут выгонять меня из партии, а на лице у Пискуновича откровенно читалось: «И нафига ты мне на мою белорусскую голову свалился? Почему тебя, этакого гада, именно мне на корабль назначили?»

Динамик «Рейда» опять ожил и выдал совершенно невероятную тираду:

– Оперативный, а этот «Резвый» точно рядом с вами стоит? А то он мне почему-то не отвечает!

Неприятный скрипучий голос, говоривший это, явно выказывал своё недовольство, и – кому? Самомý Оперативному дежурному 5-ой флотилии!

В ответ из того же самого динамика донеслось:

– Здесь он, здесь! Щас я его простимулирую!

Брови особиста переместились далеко на затылок. Пискунович, вхолостую чиркнув зажигалкой, яростно зачмокал губами, пытаясь извлечь дым из неприкуренной сигареты. Из стоящего рядом с командирским креслом ВПСа-ЗАС раздалось злобное рычание:

– «Резвый», вы что там – спите? Почему не отвечаете по 16 каналу?

Пискунович нажал тангенту, прослушал зуммер и произнёс:

– Я – Металл-14, а… э… а…. кто меня вызывает, приём?

– Металл-14, «Кубань» вас вызывает, «Кубань»! Где там этот ваш командир БЧ-2, как его там…. Трофимов, што ли?

Командир, пребывая в состоянии глубокого ступора, доложил:

– Так точно, Трофимов, находится на мостике рядом!

– Ну, так дайте ему приказание немедленно ответить «Кубани»! – уже фальцетом орал оперативный флотилии.

Я вздрогнул – замполит вставил мне в руку телефонную трубку приёмо-передатчика «Рейда». Командир уже с интересом повелительно кивнул – мол, давай, дерзай. У меня отлегло от сердца – как только я понял, что меня вызывает «Кубань», всё стало на свои места: «Это Дед!»

– «Кубань», я «Бугель-942», приём!

– «Бугель-942», это вы «Резвый»? – стал уточнять, как я уже понял, радист «Кубани». Юрий Васильевич уже изнывал от интереса и на мой вопросительный взгляд разрешительно кивнул. – Так точно!

– А хде Трофимов? – с малороссийским говорком донеслось из эфира.

– На связи!

– Во, здорово! Я щас Деда на связь приглашу! – обрадованно сказал радист «Кубани».

Чтобы Вам читатель, было понятно, немножко проясню – мой тесть был Дедом в двух ипостасях: 1) был дедом моего сына; 2) был Дедом (старшим механиком) «Кубани».

Через минуту в эфире послышался шорох, а затем хорошо знакомый голос Деда произнес:

– Никита, привет!

Глаза замполита и особиста покинули глазные впадины и укатились куда-то к затылку. Пискунович прикурил-таки фильтром сигарету и теперь давился, сотрясая ходовой ужасным кашлем.

– Здорово, Дед!

– Я тут через часик подойду в точку, как станем на якорь, спущу вельбот и пошлю его за тобой. Так что давай – готовься! Всё!

Я положил трубку на место. Не успел я открыть рот, чтобы объяснить ситуацию Юрию Васильевичу, как опять ожил ВПС-ЗАС:

– Металл-14, вашему Трофимову, который, как я теперь знаю, ещё и Никита, «добро» до захода солнца убыть на «Кубань»!

Потом подумал, хихикнул в трубку и добавил: «Не «добро», а приказываю обеспечить убытие командира БЧ-2 на «Кубань», как поняли, квитанцию, приём!»

– Понял, я – Металл-14, приём! – ошарашенно ответил Пискунович.

– Товарищ командир, стармех «Кубани» – это мой тесть, надо же, какая неожиданная встреча получилась!

Глаза замполита, а также глаза и брови особиста вернулись на штатные места.

Командир посмотрел на меня глазами, полными слёз, подошёл к особисту и, не спрашивая у него разрешения, залез к нему в нагрудный карман куртки, вытащил оттуда пачку «Союз-Аполлона», удивлённо хмыкнул, достал сигарету, прикурил и с удовольствием затянулся.

– Не стану я Главкомом! – вдруг выдал, выпуская струйку дыма из уголка рта, Пискунович, – А все потому, что Вы, Трофимов, меня до инфаркта доведёте! Идите, готовьтесь…

Информация о произошедшем мгновенно распространилась по кораблю. Первым отреагировал старпом, он прибежал к командиру и сообщил ему, что отправлять незрелого командира БЧ-2 одного на гражданский пароход нельзя, поэтому он, старпом, готов ехать на «Кубань» старшим и контролировать его, тем более, что ему, старпому, надо срочно полечить зуб, а на «Кубани» есть нормальный стоматологический кабинет. Всё это Валера говорил, оттягивая куда-то вверх и в сторону правую половину верхней губы, широко открывая рот и показывая Командиру пальцем, какой именно зуб его беспокоит.

Юрий Васильевич старпома внимательно выслушал, даже заглянул ему в пасть, после чего сказал:

– Ничего, старпом, если будет сильно беспокоить, я тебе сам безо всякого наркоза зуб вырву, вот только у Начмеда проконсультируюсь чуток – и вырву! Поэтому, пока некоторые будут на белых пароходах расслабляться по личному приказанию оперативного, понимаете ли, целой 5-ой флотилии, мы с тобой, старпом, будем к проверке готовиться, потому что завтра, старпом, нас будут унижать бесчеловечно и по-скотски! Всё ясно, старпом?

Валера отпустил губу, закрыл рот и убыл готовиться к проверке, а именно зашёл ко мне в каюту и посмотрел на меня недобрым взглядом, как обычно смотрит на бездельника, вкалывающий от зари до зари у горна, кузнец:

– А твоё рогатое стадо, Трофимов, я сам проверю, и, если чё найду, лучше с «Кубани» не возвращайся!

Боевую часть 2 (ракетно-артиллерийскую) ещё до появления на кораблях ракет звали рогатой, а всех служивших в БЧ-2 – рогатыми, поэтому обижаться на старпома мне было не за что.

Обойдя последовательно все корабли, стоявшие в 52-ой точке, и опознав, наконец-таки, «Резвый», ослепительно белая красавица «Кубань» бросила якорь в 8 кабельтовых от нас на траверзе левого борта. Все доступные оптические приборы были немедленно разобраны разными везунчиками, которые принялись искать на верхней палубе госпитального судна женские силуэты. В наиболее выгодном положении оказались вахтенный офицер, развернувший в направлении «Кубани» оптический визир ВПБ-452, напоминавший перископ подводной лодки, а также мои комендоры – командиры артустановок, в которых были прекрасные оптические прицелы.

Строго-настрого приказав командиру 1-ой артустановки старшине 1 статьи Сироткину наблюдать за «Кубанью» неотрывно и немедленно доложить мне при спуске с её борта какого-либо плавсредства, я перерывал ящики стола, надеясь найти для Деда военно-морской сувенир. Как назло, под руки мне постоянно попадались то «Малая земля» недавно ушедшего в мир иной нашего дорогого Леонида Ильича, то журнал «Коммунист» за позапрошлый месяц, то «Наставление по стрелковому делу. 9-мм пистолет Макарова (ПМ)», необходимый Деду ровно также, как и стоп-сигналы зайцу в поле в осеннюю пору.

Старпом, с интересом наблюдавший за моими метаниями, предложил мне взять с собой бутылку шила, а после моей ответной саркастической улыбки, он сходил к себе в каюту и вернулся с маленькой книжкой в красной обложке.

– Дифисит, – сказал Валера, пародируя известного комика, – сам урвал через задний крыльцо и товаровед!

Книжка была действительно дефицитной – это были недавно принятые «Правила морской подготовки кораблей Военно-морского флота ПМП-85». Горячо поблагодарив Хмельницкого, я, однако, от предложенного подарка отказался.

Прибежавший в каюту подвахтенный дозорный по погребам выпалил:

– Тащ сташант! Там барказ к нам идёт, Сироткин сказал Вам доложить, большой такой барказ!

Старпом хлопнул меня по спине, приобнял и зашептал на ухо:

– Ты там, если какого бабца за сиськи или попку пошшупаешь – расскажешь потом, а?

Я побежал на корму. Пока бежал, услышал команду по трансляции: «Ютовым – на ют! Принять катер к левому борту!» Когда я вылетел из тамбура на ют левого борта, то понял, что команда была излишней – почти весь свободный от вахты соскучившийся по внешним впечатлениям экипаж толпился на юте, шкафуте и на надстройке ПОУКБ.

Громадный (по сравнению с нашими рабочим барказом и спасательной шлюпкой Ял-6) спасательный вельбот, предназначенный для спасения и размещения на нём нескольких десятков человек, покачивался у нашего борта, мягко наваливаясь на фирменные пневмокранцы ярко-оранжевого цвета. Главный боцман при виде этого великолепия злобно плюнул за борт и выматерился – плетение из различных верёвок кранцев было постоянной заботой боцманской команды, так как при швартовках кранцы быстро приходили в непрезентабельное состояние.

В большущем вельботе, развалясь на баночках, сидели два – два!!! – человека, по-видимому, и составлявшие всю его команду. Команда нашего барказа состояла из командира, старшины, моториста, радиста-сигнальщика с радиостанцией Р-105 размером с небольшой чемоданчик и двух крючковых! Одетые в джинсы и джинсовые же рубахи, в красивых заграничных очках «пилот», с радиостанциями «Моторола» размером с пачку сигарет, парни в вельботе казались нам представителями с другой планеты.

Я сбежал по вываленному забортному трапу на нижнюю его площадку, приветливо-призывно помахал им рукой, они подтянули вельбот к площадке, и я спрыгнул в их заботливые объятия. Подняв глаза вверх, я наткнулся на удивлённо-задумчивый взгляд механика, который внимательно рассматривал стоящий посередине вельбота дизель размером с коробку из-под шампанского без каких-либо признаков устройств запуска и управления. «Отдать концы», – спокойным голосом, без признаков столь необходимой на море лихости и романтики, произнес один из парней, принял сброшенные фалы и пошёл на корму к румпелю.

– Вы бы хоть дизель сначала запустили, – посоветовал я.

– Куда он денется! – ответил второй парень, взялся за какое-то колесо, прикреплённое к кубику дизеля сбоку, чуть повернул его влево, а потом несильно крутанул его по часовой стрелке.

Раздалось тихое «чух-чух-чух-чух…» и дизель вышел на обороты. Челюсть наблюдавшего за процессом командира БЧ-5 непроизвольно отвисла. Сидящий у румпеля парень положил руль лево на борт, пододвинул вперёд какую-то пимпочку на маленькой панели рядом с собой, за кормой вскипела вода и вельбот быстрёхонько, но с достоинством побежал к своей маме-«Кубани». Вышедший на ют замполит посмотрел вслед уходящему плавсредству, перевёл взгляд на механика и сказал: «Володя, пасть прикрой!» Челюсть механика с щелчком стала на место. Рядом с таким же щелком стала на место ещё одна челюсть – командира турбо-моторной группы, отвечавшего за эксплуатацию и техническое состояние в том числе и всех корабельных дизелей, включая дизель барказа, постоянно доводивший его до припадков бешенства.

Красота! Я вальяжно возлежал на кормовой банкетке здоровенного вельбота, приветливые парни рассказывали мне, как Дед ждал этой встречи в море и как он её готовил.

– Так случайно же…? – вырвалось у меня.

Оказалось – не случайно. Дед, мол, попросил какого-то большого начальника с флотилии, кажись, самого НШ, чтобы ваш пароход от 70-ой точки завернули прямо сюда. Я с недоверием покачал головой и засмотрелся сначала на «Резвый» (красавец с летящим стремительным силуэтом, ажурными мачтой и антенными лепестками «Ангары» – РЛС обнаружения воздушных целей), а потом перевёл взор на белую «Кубань» с красной полоской переменного пояса ватерлинии. Ну, что тут скажешь – красавица, прекрасный лайнер, подчёркивающий своей белизной синюю гладь искрящегося под солнечными лучами удивительного Средиземного моря! Ещё парни припомнили мне мою роль в получении пару лет назад денежного довольствия в инвалюте и бонах за 9 лишних дней пребывания в ремонте. Увидев у меня в руках «беломорину», они тут же протянули мне свои пачки «Marlboro» и «Winston» – угощайтесь! Я курил ароматный табак, впереди меня ждала встреча с тестем, которого я искренне любил, уважал и немного побаивался.

На верхней палубе и на прогулочных палубах надстройки «Кубани» было людно – все свободные от вахт, а также персонал госпиталя, находившегося на борту, вышел поглазеть на неожиданную встречу родственников посреди моря. Медсёстры и врачи женского пола, одетые по случаю очень тёплой весенней средиземноморской погоды в весьма легкомысленные медицинские халатики длиной гораздо выше колена, столпились вдоль лееров и смотрели на манёвры прибывающего вельбота. Когда мы подошли под висевшие у самой воды гаки вываленных шлюпбалок, парни быстро закрепили их, категорически отказавшись от моей помощи, и дали команду на подъём.

Я посмотрел наверх, стараясь рассмотреть тестя, но получил мощнейший эмоциональный удар с одновременным резким повышением артериального и всякого другого давления – первое, что я увидел, это был десяток пар женских ножек, вид снизу. Пытаясь оторвать взгляд от такой прекрасной картины и рассмотреть на палубе своего тестя Юрия Григорьевича, я чуть было на заработал на всю жизнь экзотропию (вид косоглазия, когда глаза расходятся в стороны, к вискам). Собрав зверским усилием волю в кулак, я нашёл всё же улыбающегося тестя и стоящего рядом с ним капитана, весело помахал им ручкой. Стараясь более на поворачиваться в сторону внешних гиперраздражителей нервной системы, я напялил пониже козырёк тропической пилотки и стал дожидаться, когда вельбот станет на свои кильблоки и будет застопорен.

– Прошу! – сказал мне старший из двух парней и показал, где будет нужно перелезть через планширь и спуститься по скоб-трапу на палубу.

Пожав им руки, я быстро спустился вниз, спрыгнул с последней скобы трапа на чистейшую тиковую палубу и оказался в объятиях своего дорогого тестя. Мы расцеловались, он повернул меня к капитану, тот дружески пожал мне руку, после чего дед повёл меня к себе в каюту.

– Ах, красавчик какой! – раздалось из женской стайки.

– Юрий Григорьевич, Вы его обязательно ко мне на осмотр пришлите! – прилетело оттуда же.

Девчонки весело захихикали. Тесть демонстративно показал им кулак. Очутившись в роскоши каюты стармеха, я почувствовал, как накопившаяся усталость последних дней быстро покидает меня. Первое, что бросилось мне в глаза в каюте – стоящая на столе в рамке свадебная фотография – Лариса в прекрасном платье, отороченном страусиными перьями и с плюмажем, и я в форме курсанта пятого курса и погонами главстаршины. В салон каюты вошёл капитан, тесть налил в три хрустальных стаканчика по порции «Метаксы», мы чокнулись за встречу и выпили ароматную тёплую жидкость.

– Ну, вы тут без меня празднуйте, давно ж не виделись, – на прощанье произнёс капитан и оставил нас вдвоём.

Тесть потянул носом и сказал:

– От тебя корабельным духом прямо даже не пахнет, а воняет! Как вы там вообще живёте?

Я, который вчера вечером перед сном искупался (бойцы из моей боевой части притащили и повесили под подволоком офицерского гальюна 10 литровый питьевой бачок с пресной водой, и я шикарно долго мылился и купался под струйкой воды из краника бачка), обнюхал себя и искренне возмутился. Тесть стоял на своём – иди в ванную комнату и купайся.

Ну, скажите мне, читатель, есть ли на свете моряк, который откажется лишний раз искупаться при нахождении на боевой службе? Я быстро разделся, бросил куртку и брюки тропической формы на кровать в спальне и вошёл в блестящее и сверкающее великолепие ванной комнаты. Большущая ванна, плитка, никель и бронза, зеркала… Всё это казалось воспоминанием о какой-то другой и забытой реальности. Запрыгнув в ванну, я сел, взял в руки лейку душа, обильно обдал себя водой, закрыл кран и принялся намыливать себя душистым импортным мылом.

Тут дверь в ванную комнату приоткрылась и в образовавшемся проёме появилась голова тестя. Его, видимо, привлекло отсутствие шума воды. Безмерно удивившись моим манипуляциям, он приказал мне тщательно смыть с себя пену и покинуть бассейн. Голый и мокрый я стоял на плитке около ванны и недоумённо смотрел на Юрия Григорьевича. Он же долго ополаскивал борта ванной, после чего открыл оба крана на смесителе. В дно ванны била мощная струя пресной воды и уходила в слив, не задерживаясь. Я ошеломлённо молчал, наблюдая, как драгоценная влага уходит в эту проклятую дырку.

– Погоди, сейчас из труб ржавая сойдёт и пойдёт голубая, – спокойно комментировал Дед это вопиющее расточительство.

«Этой водой можно было бы помыть весь мой личный состав!» – подумалось мне. Наконец тесть закрыл пробку слива, отрегулировал температуру струи и пригласил меня ещё пригубить коньячку, пока НАПОЛНЯЕТСЯ ванна!

Кинув мне огромное полотенце, он вышел из ванной. Так как моя одежда из спальни куда-то исчезла, я завернулся в полотенце и вышел в салон в виде римского патриция. В салоне мне вежливо улыбнулась девушка, одетая в очень мини-юбку с передничком, блузку с приветливо расстёгнутыми верхними пуговками и с кокетливой кружевной повязочкой, стягивающей волосы. Девушка с видимой явно сноровкой сервировала стол на две персоны. Закончив как сервировку, так и неприкрытое издевательство над моим молодым мужским организмом, девица томно мне улыбнулась, послала воздушный поцелуйчик, посмотрела на тестя и весело заржала, после чего выскочила из каюты.

Мы с тестем приняли ещё по 25, рассказали друг другу новости последних дней, я подымил презентованным мне «Marlboro». К тому времени ванна уже наполнилась, и я с совершенно невероятным чувством медленно погрузился в тёплую воду, оставив над поверхностью только ноздри. Потом я плескался, пускал кораблики из двух половинок походной мыльницы, непонятно каким образом оказавшейся на умывальнике, погружался в воду целиком и пускал пузыри, лёжа под водой с открытыми глазами. Больше часа я балдел и наслаждался. Тесть вежливо ждал.

Я вышел из ванной комнаты в состоянии абсолютного счастья и совершенно дурацкой улыбкой на раскрасневшемся лице. На столе уже стояли закуски, запотевший сифон с газированной водой и маленький, тоже запотевший, графинчик с прозрачной жидкостью, всем своим видом показывающий, что в нём – водка! Мы ели, пили, болтали обо всём на свете и наслаждались обществом друг друга.

Приходила та самая девица в очень мини и подвергала меня очередным испытаниям – сначала она низко склонялась надо мной, ставя на низкий стол тарелку, почти касаясь меня своей головой, так что смотреть куда-либо, кроме пространства над расстёгнутыми пуговками блузки, было невозможно, потом она также низко склонялась над тестем, демонстрируя мне обтянутый очень мини-юбкой зад и стройные ноги. Тесть весело улыбался, наблюдая мои пытки.

Ещё одна, новая, девица занесла и положила на стул мою чистую и отутюженную форму. Я с радостью переоделся и стал чувствовать себя куда уверенней. Время летело незаметно, но всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Прибыл капитан, присел к нам, поболтал пяток минут и невзначай, выходя, сказал, что вельбот к спуску готов.

Я выглянул в один из большущих иллюминаторов дедовской каюты и увидел, что солнце уже достаточно низко, а вельботу нужно ещё доставить меня на «Резвый» и засветло вернуться к «Кубани». «Пора и честь знать!» – подумал я с сожалением. Мы вышли с тестем на верхнюю палубу, подождали, пока уже знакомые парни поднимутся в вельбот, я попрощался с капитаном и всеми окружающими. Обнялись с дедом, похлопали друг друга по спинам, тесть вручил мне сумку с гостинцами-подарками (пара бутылок «Метаксы», пара блоков «Marlboro», импортная вяленая колбаска в вакуумной упаковке), я поднялся в вельбот.

Еле слышно запел электродвигатель, вельбот вздрогнул, шлюпбалки стали вываливаться за борт, плавно опуская нас на воду. Вот уже под килем хлюпнула волна и вельбот закачало у борта. Отданы гаки, и мы стали отходить от высокого борта «Кубани», на палубе которой десятки незнакомых мне людей прощально махали мне руками. Вахтенный помощник капитана даже три раза коротко рявкнул в мою честь судовой сиреной. Я смотрел на удаляющуюся «Кубань», люди постепенно расходились. Только фигура тестя ещё долго одиноко виднелась на верхней палубе.

Вот уже на «Резвом» прозвучала команда: «Ютовым – на ют! Принять катер к левому борту!» Я пожал руки своим теперь знакомым и очень близким парням, перепрыгнул на трап корабля, повернулся и крикнул:

– Спасибо, ребята, удачи и счастливого плавания!

– Семь футов…! – прозвучало в ответ.

Одну бутылку и блок сигарет я отнес Командиру. Другую мы в течение нескольких дней смаковали с чаем с бычками (командирами боевых частей) и с Валерой Хмельницким. Сигареты закончились уже на следующий день, и я опять перешёл на «Беломор». Правда, иногда, закуривая очередную «мальборину», Пискунович пригласительно-вопросительно смотрел на меня, мол, угощайся, но я отрицательно мотал головой.

Проверке нас подвергли на следующий день. Прибыла группа офицеров во главе с ЗНШ флотилии, привычно вывернула нас наизнанку, однако на разборе в кают-компании было заявлено, что корабль к боевой службе подготовлен удовлетворительно и может быть допущен к решению задач боевой службы.

Пискунович на радостях орал:

– Вот видите, какой я умный! Как я вас всех здорово подготовил к проверке!

И впоследствии, в тех самых телеграммах с подведением еженедельных итогов мы быстро вырвались в передовики. Скоро, впрочем, всё это отошло на второй план – началась война против Муаммара Каддафи, 6-ой флот совершал ежедневные налёты на Триполи и Бенгази, мы ходили внутри авианосной ударной группы матрасников во главе с авианосцем «Америка», будучи кораблём непосредственного слежения за авианосцем. Были провокации и опасное маневрирование, попытки вытеснить нас из ордера, а мы на полном серьёзе были готовы передать нашим ударным силам координаты авианосца в последний раз и умереть, нанеся американцам максимально возможный ущерб. Ведь время жизни корабля непосредственного слежения с началом боевых действий по расчётам составляло 10–12 минут.

«Кубань» мы больше на той боевой службе не видели. Успешное прохождение кораблём той самой проверки было просто знаком уважения к стармеху «Кубани» – настолько сильно любили «Кубань» и уважали её командование офицеры штаба 5-ой оперативной флотилии – именно на ней они часто убывали в Севастополь в отпуск, именно с ней жёны передавали своим мужьям гостинцы в море. Именно «Кубани» они были обязаны коротким отдыхом в госпитале для прохождения «курса профилактической терапии» или посещения стоматологического кабинета. А сколько подарков передавалось штабом своим семьям через командный состав «Кубани»! Ну, а если бы при проверке они нашли бы на «Резвом» действительно серьёзные замечания – то ничто бы нас не спасло от заслуженной кары.

Ещё долго я вновь переживал во сне те самые часы, которые провёл на борту «Кубани» в каюте своего тестя – Юрия Григорьевича Жужмы. Во сне я счастливо смеялся и просыпался с улыбкой на лице.

Потом мне довелось только раз побывать на борту «Кубани». В отпуске в Севастополе. Тесть опять вернулся из ремонта на Сиросе, в Греции, на этот раз – в последний раз! Во время ремонта с ним случился инфаркт, он лечился в греческом госпитале, а по возвращению в Севастополь был списан с плавсостава по здоровью.

«Кубань» продолжала бегать в Средиземку. Потом грянула перестройка с последовавшей за ней перестрелкой, распад великой страны. В начале 1990-х годов «Кубань» стояла на ремонте в Болгарии, денег на ремонт выделяли мало, а потом вообще прекратили, экипаж еле выживал, голодал, в конце концов, в июле 1994 года судно было продано за долги Болгарии, потом «Кубань» перешла в руки каких-то непонятных дельцов, которые переоборудовали его в плавучий бордель под названием «Сусанна», потом они разорились, судно ветшало и тихо умирало. В 1998 году бывшую пламенную революционерку «Надежду Крупскую», она же «Кубань», она же «Сусанна», разрезали на металл в Алиаге, Турция.

Я до сих пор поддерживаю отношения с некоторыми членами команды «Кубани». А с любимым тестем Юрием Григорьевичем, который, кстати, в этом году стал прадедушкой, я встречаюсь каждый год в городе Крымске, где он встал на якорь по завершению всех своих походов. Сейчас я только что приехал из Крымска, где мы с Ларисой были в гостях у родителей.

Жизнь лучше всякого писателя закручивает такие кружева сюжетов, что они кажутся, порой, невероятными.

Годы уходят, и порой мне так хочется опять ощутить на себе тропическую форму с погонами старшего лейтенанта, стоять на кормовой банкетке бегущего по волнам Средиземного моря вельбота, смотреть из-под козырька пилотки на машущих мне на прощание незнакомых, но уже таких близких людей, и вернуться на ходовой мостик «Резвого» хотя бы вахтенным офицером!

Но! – как говорят французы: «Никогда не возвращайся туда, где был счастлив!»

д. Телези – город Крымск – д. Телези. 2020 г.