Грохот стоял такой, что объясняться можно было только жестами. Вертолёт трясло словно в ознобе от студёного стокового ветра. Игорь сидел прямо на полу, подложив под себя захваченные с корабля очень тёплые на оленьем меху альпаки. Вообще-то в вертолёте было всё на случай вынужденной посадки: палатка, спальные мешки, надувная лодка ЛАС-5, месячный запас продуктов на пять человек, спирт, ракеты, дымовые шашки и ещё, и ещё, и ещё…
Обутыми в унты ногами Анисимов упирался в непонятный для него блок приборов, правой рукой придерживая носилки с больным полярником, а левой, хватаясь за скобу, и время от времени приподнимался, чтобы посмотреть на стрелку радиокомпаса. Стрелка по-прежнему бесновато дёргалась то вправо, то влево, и с каждой минутой полёта уходила надежда на то, что она, наконец, зацепится за отметку, на которой работал радиопривод «Адмирала Макарова». Судя по времени полёта горючего оставалось не больше чем на десять-пятнадцать минут. А вокруг надёжного «Камова» – непрекращающийся снежный заряд. Сплошная снежная пелена. Ни горизонта, ни поверхности океана с его возможно спасительными большими льдинами – ничего не видно.
…Не просто было решиться на этот полёт командиру Ка-25 майору Лебедю. Пробившись через ледовую перемычку, «Адмирал Макаров» не долго шёл по чистой воде. Вскоре путь ему преградил тянущийся до самого берега мощный припайный лёд. Ширина припая равнялась предельному радиусу полёта корабельного «Камова». По всем расчётам выходило, что вертолётчики будут иметь в запасе не более десяти-пятнадцати минут. Если собьются с курса на пути к полярной станции или обратно и проблуждают эти минуты, вынужденной посадки не миновать. Просто закончится горючее. Кто же тогда будет спасать их? Выходило, что некому.
Американский военный ледокол, откликнувшийся на SOS с советской антарктической станции «Ленинградская», вышел из «Мак-Мердо» – крупнейшей базы США в Антарктиде – и вошёл в море Сомова раньше «Адмирала Владимирского». Но в полынью входить не стал, поднял для ледовой разведки вертолёт. Спустя несколько часов сообщил «ленинградцам», что своим вертолётом он дотянуться до них не может, а подойти близко к припаю категорически невозможно. Ибо в любой момент при следующем урагане неширокая горловина, сквозь которую надо пройти в полынью, может захлопнуться крупным плавником и смёрзнуться так, что назад им не выйти.
С этим «приветом» американцы повернули к своей базе «Мак-Мердо». Нашим полярникам уже ничего не оставалось, как в подробностях рассказать о завершившейся американской «спасательной операции» капитану 1 ранга Асташову. На что тот отреагировал своеобразно:
– Ну и хорошо. Мешать не будут…
Командир корабля понимающе улыбнулся в свои колкие усы и как бы между прочим доложил:
– Идём полным ходом!
– Давай, Виталий Евгеньевич, жми на всю катушку. И перед проходом перемычки в полынью не сбавляй ход. Упреждающую ледовую разведку вертолётом проведём ещё на подходе. Если сразу перемычку проскочим, то без задержек – к самому припаю! И вызови на мостик майора Лебедя…
Именно в этот момент на мостик поднялся командир электромеханической судовой части капитан 2 ранга Михаил Николаевич Головченко.
– Командир, надо останавливать левый двигатель на ремонт.
– Да ты что, Миша? Ни за что!
– Виталий Евгеньевич, регламентное время планово-предупредительного ремонта давно прошло, а мы всё оттягивали, потому что ходили во льдах. А выработавшие свой срок кольца газовыхлопного коллектора не выдержали – в машинное отделение начали поступать выхлопные газы, вахту нести невозможно…
Зазвонил командирский телефон. Романов сорвал трубку, намереваясь сразу послать звонившего, но, услышав голос начальника метеорологической группы капитан-лейтенанта Шахрая, почти выкрикнул:
– Давай погоду!
– Давление быстро падает, ожидается усиление ветра до 25 метров в секунду. Через несколько часов нас накроет крыло циклона, эпицентр которого пройдёт северо-восточнее.
– Сговорились вы, что ли? – командир с досадой посмотрел на стармеха, которому возразить он уже не мог. – Сейчас бы придавить на всю железку…
– Люди прекрасно понимают сложившуюся обстановку, – спокойно продолжал Михаил Николаевич. – Мы с парторгом уже говорили с коллективом. Коммунисты решили из машины не выходить, пока не заменят кольца. Их поддержали и все остальные. К тому же штормовать придётся всё равно на одном двигателе.
– Миша, что ты меня уговариваешь как жеманную девку. Знаю, что этот ремонт отменить невозможно. Лучше скажи, какая помощь нужна?
– Чтобы камбуз работал круглосуточно…
После этих слов стармех круто повернулся и буквально соскользнул по крутому трапу вниз, в своё машинное отделение. А там уже вовсю кипела работа.
Игорю Анисимову не раз доводилось бывать в машинном отделении, и он хорошо себе представлял, какой ожидается работа. Тем более при сильной качке. Тем более, если ты видишь, как судовой двигатель по своим размерам отличается, к примеру, от автомобильного – как слон от зайца.
К концу первых суток ремонта Головченко, оставив своих «маслопупов», как в шутку на судне называли всех механиков, за работой у двигателя, поднялся в центральный командный пост машинного отделения, чтобы позвонить в метеорологическую лаборатория Шахраю:
– Саша, сколько ещё штормовать будем?
Шахрай ответил уверенно:
– Давление начинает расти. Скорость циклона 30 узлов. Он нас обгоняет. Часа через четыре начнём выходить из штормовой зоны.
– Через четыре, говоришь? Значит, успеем…
– Что успеем-то? – не понял Шахрай.
– Закончить ремонт двигателя.
В машине люди моря не видят. И лишь потому, с какой силой их отбрасывает от механизмов, как из-под ног улетают ключи, они могли предполагать, что за бортом бушует примерно шести-семибалльный шторм. Но ошибались. В это время вахтенный метеоролог записывал результаты очередных измерений: ветер – 22 метра в секунду, море – 8 баллов.
…Когда шторм стал стихать, запустили левый двигатель. «Адмирал Макаров» вновь обрёл возможность развивать полный ход.
Вопрос «лететь или не лететь» перед майором Лебедем не стоял – если радиуса хватает, пусть даже впритык, значит он полетит. Его беспокоило другое. Погода. Разогнавшийся над ледовым куполом Антарктиды до двадцати, двадцати пяти метров в секунду стоковый ветер не ослабевал. А взлетать с корабельной палубы Ка-25 уже при пятнадцати метрах не может. Снежные заряды, в которых тонул не только горизонт, но даже верхняя палуба, набрасывались на корабль один за другим. «Адмирал Макаров» уже третьи сутки ходил галсами у кромки припая.
Наконец, начались, как их называют метеорологи, проблески: ветер неожиданно стихал, снег прекращался и на горизонте неоновой нитью вспыхивала кромка припая. Всё, можно лететь? Но затишье длилось недолго, буквально двадцать-тридцать минут. Ураган снова накрывал корабль. Потом продолжительность проблесков стала увеличиваться.
На корабле волнение нарастало. Люди – и члены экипажа, и участники экспедиции – начинали высказывать своё недовольство. Почему Лебедь не летит?!
А командир авиаотряда словно тигр в клетке метался по ходовому мостику, куда его вызвал для принятия решения начальник экспедиции. Запаса горючего на десять минут – это слишком мало, чтобы в короткий проблеск погоды уводить вертолёт за многие десятки километров от корабля. Рисковать Лебедь готов. Двенадцать лет службы в палубной авиации что-то да значат. Но риск не может быть самоцелью. Ведь ты рискуешь не только своей жизнью, но и жизнью экипажа, а на обратном пути – жизнью спасаемого полярника. К тому же как командир, как офицер Лебедь понимал, что самопожертвование бессмысленно, если ты не можешь выполнить поставленную задачу.
– Виктор Иванович, положение начальника экспедиции обязывает меня принимать решения и отдавать приказы. Но я жду вашего решения, – всё-таки не выдержал и самый выдержанный на корабле человек.
Майор Лебедь резко остановился, опёрся обеими руками о тубус выносного индикатора радиолокационной станции. На его скуластом лице заходили желваки. Медленно, с расстановками он проговорил:
– Я увижу, когда можно лететь…
И тут же поправился:
– Когда я должен лететь.
Прибывший на мостик по вызову старший лейтенант Анисимов, чтобы не оставаться невольным свидетелем неприятного инцидента, юркнул было в штурманскую. Но Асташов громко окликнул:
– Начальник гидрографической группы! Вы полетите с майором Лебедем как второй штурман вертолёта. Быстро к четвёртому помощнику – экипироваться. Взять с собой навигационные приборы. Изучить маршрутную карту. О готовности доложить.
За двойным стеклом прямоугольных иллюминаторов снова загудел снежный заряд. Послышался свист тугого напора ветра в корабельных антеннах. На мостике температура не опускалась ниже 18⁰С, но Игорь передёрнул вдруг озябшими плечами. В голове молниеносно пронеслось: если вначале экипироваться, а только потом изучать карту, значит решение послать вместе с экипажем вертолёта именно его, старшего лейтенанта Анисимова, начальник экспедиции принял только что.
Объяснялось оно просто. Над землёй вертолётчики летают в основном по ориентирам, над морем – тоже по видимым ориентирам: свой корабль, какой-то ещё пароход, который засекли при взлёте, может быть, есть остров или клочок берега, в общем, всё, за что может зацепиться глаз. И только тогда, когда ничего этого нет, – по радиокомпасу. Но «Адмирал Макаров» сейчас находился в непосредственной близости от Южного магнитного полюса и поэтому надежды на радиокомпас мало – ошибки в показаниях могли быть роковыми. А какие ориентиры над ледовой пустыней?.. Значит, штурману вертолёта нужна надёжная помощь более подготовленного корабельного штурмана.
Но почему именно он, старший лейтенант Анисимов? Ведь лучшим штурманом на «Адмирале Макарове» ещё в начале похода признан командир лоцийно-навигационной группы капитан-лейтенант Ганин…
Поспешно натянув на себя меховые штаны, альпак, унты, Игорь направился из находившейся в преисподней корабля вещевой баталерки не в штурманскую рубку за секстаном и другими приборами, а к себе в каюту. Сразу растолстевший и неуклюжий, он почувствовал себя в привычной обстановке небольшой каюты как слон в посудной лавке.
С трудом втиснулся в кресло и неловко задел молнией рукава край выглядывавшей из-под настольного плексигласа фотографии. Только сейчас он понял, что его привело в свою каюту. Из-под мутноватого плекса на него смотрели два родных лица. Двухлетняя Наташка обеими ручонками ухватилась за локоть матери, словно бы искала у неё защиты от фотографа. На её лице застыло недоумение. У Марины взгляд был какой-то отчуждённый, холодный. Наверное, потому, что в этот момент смотрела она не на Игоря, а в мёртвый объектив фотоаппарата.
Эх, увидеть бы их глаза в глаза. Хоть на секунду. Хотя бы на экране дисплея, как видят свои семьи космонавты.
«Что это я?.. Никак прощаться пришёл?». Игорь устыдился своих собственных мыслей. Но в нём будто что-то надломилось. И он дал волю чувствам. «Если сам Лебедь не решается лететь, значит немного шансов, что мы вернёмся. Родные мои, никто больше в жизни не будет вас любить так, как любил я… Как люблю я…».
В корабельном коридоре послышались шаги. Игорь вскочил и зачем-то накрыл фотографию под плексом лежавшей рядом лоцией. Поспешно вышел и дверь закрыл на ключ, чего раньше никогда не делал. Поднимаясь по крутому трапу на ходовой мостик, он на секунду остановился, чтобы унялась стучащая в висках головная боль. Сейчас Анисимов умом был совестливее, чем сердцем, потому снова одёрнул себя: «Ещё не взлетели, а я уже раскис. Неужели это и есть трусость?!».
В памяти молнией всплеснулось белобровое лицо Витьки Тимченко. Маленький, казалось, тщедушный альбиносик, он в курсантской роте был словно гадкий утёнок предметом насмешек и подтрунивания. Кличка у него была «Шмакодявка». Но не столько за малый рост и тщедушность, сколько за безграничную, страстную любовь ко всему живому. Он не давал в обиду муху, мог целый час выхаживать попавшую в компот пчелу, в увольнение ездил в Ораниенбаум, где ещё на первом курсе, случайно оказавшись в лесу, обнаружил высокий конус муравейника.
И вот почему-то именно ему, Витьке Тимченко, Игорь решился рассказать одну историю, которую раньше не доверял никому.
Пробежав сквозь ажурный строй нефтяных вышек, которые словно пограничные столбы отделяли подножия кавказских гор от кубанской равнины, ватага мальчишек так же бегом вытянулась цепочкой по тропинке, ведущей в густо заросшую лесом лощину.
Те, кто послабее, переходили на шаг, останавливались и, зная, что их поджидать никто не будет, поворачивали обратно. Как и везде, мальчишки этого рабочего посёлка нефтяников жили по закону сильнейшего. Слабый не только не получал помощи, сочувствия, но и был презираем.
Хотя и последним, но всё же Игорь добежал до пещеры. Рассказывали, что когда-то в ней нашли спрятанную партизанами «сорокапятку», а сейчас в неё можно было проникнуть только ползком. Высокий красноглинистый обрыв раздавил вход в пещеру, из которого словно бы ручьём растекался по склону белый упругий песок.
Прибежавший первым Борис Кушнарь, рослый, мускулистый парень, который в этой мальчишеской компании был и по возрасту старше всех, опять замышлял что-то недоброе. Игорь это понял по его издевательской улыбочке, с которой он карабкался к пещере по её песчаному языку.
Из их пацанов Кушнаря никто не любил. Он грязно ругался, не стесняясь даже девчонок, мог ни слова не говоря выхватить у кого-нибудь прямо изо рта бутерброд и, громко смеясь и чавкая, тут же съесть его. Мог до крови избить, если не согласишься идти с ним в чужой сад или «шухарить» на нефтяных вышках – чего-то там обязательно сломать, чтобы качалка остановилась. Зато и похвала Кушнаря в каком-нибудь разбойном, подлом деле ценилась очень высоко.
Оскалив в улыбке свои большущие и кривые зубы, Борис достал из-за пазухи свечку, спички и, сплюнув, приказал:
– Эй вы, черви, ползите сюда.
Пацаны послушно поползли на четвереньках по крутому песчаному языку.
– Ну!? Кто первым полезет в пещеру?..
Все приползшие к узкой щели входа отшатнулись. Даже смотреть было жутко на темнеющий у подножия красноглинистого обрыва провал. Ещё страшнее становилось от того, что Кушнарь мог кого-то затолкать туда силой.
– Что, уже по ногам потекло?.. Смотрите пиздюки, как это делает Борис Иванович.
Кушнарь лёг на живот, протиснул в чёрную пасть пещеры голову и плечи, на секунду задержался, потом, отбрасывая подошвами ботинок вязкий песок, пополз в страшное чрево. Довольно скоро он выбрался оттуда ногами вперёд, и все увидели, что в глубине подземной щели горит свеча. Она освещала пространство, в котором уже можно было встать на колени.
– Кто потушит свечу, тому отдаю свой самопал.
Пацаны молчали. Они были раздавлены смелостью Кушнаря и своей трусостью. Одно дело не лезть в пещеру, когда там ещё никто не побывал, и совсем другое, когда там горела свеча, зажжённая Борисом. Значит действительно все они – трусы.
– Ладно, суслики. Задача упрощается.
Кушнарь сделал ставший уже привычным жест – дотронулся подбородком до розового шрама на левом плече. Шрам был рваный и казался глубоким. Не так давно на рыбалке, неловко замахнувшись удочкой, Борис вогнал в своё плечо большой рыболовный крючок. Пацаны видели, как он вернулся к мотоциклу, достал из-под сиденья плоскогубцы и, не ойкнув, вырвал из своего плеча этот крючок с мясом.
– Так и быть, самопал получит тот, кто первым дойдёт отсюда до родника только по верхушкам деревьев, не спускаясь на землю.
И тут же все опрометью бросились на деревья. Только бы подальше от этой жуткой пещеры, которая для кого-то может враз стать могилой. И каждый представлял свою смерть задыхающимся в обвалившемся песке. Не пошевелить ни рукой, ни ногой, дыхание останавливается, но ты ещё живой. Живой в песчаной могиле…
Один Игорь, никем из убежавших не замеченный, остался у глинистого обрыва. У него горело лицо. Бил озноб. Да, он червь, гадкий, жалкий, на которого любой, кому вздумается, может наступить. Дыхание стало тяжёлым, прерывистым. По всему выходило, что жить червём ещё страшнее, чем лезть в пещеру. Но почему же тогда он не полез в это жуткое чрево при Кушнаре, не заслужил его редкую и такую высоко ценимую похвалу?..
Да потому, что при Кушнаре нельзя было отступать. Это выглядело бы ещё позорнее, чем промолчать и не полезть. А сейчас он в любой момент может вернуться. Одним рывком выдернуть голову и плечи из холодной могилы.
Игорь полез.
Дотянулся до свечи.
Опрокинул её. И она погасла.
А пацаны об этом так и не узнали.
Дослушав рассказ, Витька Тимченко искренне сказал:
–Я бы, наверное, не полез… А на хрена?..
Тогда у Игоря промелькнула мысль, которой он стыдился до сих пор: «Шмакодявка. Конечно, ты бы не полез…». Анисимов даже очень огорчился тем, что не по тому парню проверяет свои чувства.
А сейчас Витьки нет в живых. Но именно сейчас Игорь доверил бы ему всё, что его терзает и мучает. И не для того только, чтобы выговориться. А чтобы услышать Витькино слово. Что оно для него – теперь Анисимов знал точно. Витькино слово было (тогда, к сожалению, этого никто не замечал), есть и будет сама говорящая совесть.
Выл шторм. Небольшое океанографическое судно отчаянно вертелось между набегающих волн, не давая очередной волне ударить в борт и опрокинуть корабль. Как обычно по трансляции репетовалась команда: «На верхнюю палубу не выходить!».
На сигнальном мостике оставался только вахтенный сигнальщик, накрепко привязанный шкертом к ограждению. Когда новая пятиметровая волна ударила в правую скулу судна, сигнальщик еле удержался на ногах, но выронил из рук бинокль. Он понимал, что при следующем крене бинокль точно улетит за борт. Тогда матрос отвязался и стал ловить дорогой прибор по сигнальной палубе. Это увидел с левого крыла ходового мостика вахтенный офицер лейтенант Виктор Тимченко и заорал матросу что было мочи, чтобы перекричать грохот шторма: «Отставить!!!» Но вздыбившаяся в этот момент с левого борта волна, до этого казавшаяся небольшой, достала до сигнальной палубы, по ходу забросила Тимченко через оставленную открытой дверь опять на мостик, а матроса забрала с собой.
Виктор, больно ударившись об основание картушки компаса, тем не менее вскочил на ноги и опять бросился на левое крыло мостика. Командир, поняв, что произойдёт в следующую секунду, только и успел крикнуть вслед своему вахтенному помощнику: «Тимченко, отставить!!!». Но лейтенант уже перепрыгнул через леерное ограждение в бушующее море.
Тут же застопорили ход. Смогли развернуться, подставляя борт набегающим волнам и рискуя сделать оверкиль. Судьба дважды оказалась милостивой к небольшому океанографу. Не перевернулись. И через полчаса смогли выловить вахтенного сигнальщика – ему не дал утонуть спасательный жилет. Но на вахтенном помощнике командира судна, который должен находиться на ходовом мостике, не могло быть спасательного жилета…
Эту историю Игорю Анисимову рассказали сослуживцы Вити Тимченко. И после услышанного Игорь почему-то вспомнил Бориса Кушнаря…
Конечно, раньше было бы нелепо сравнивать Кушнаря и Тимченко. Но сейчас к Игорю пришло отчётливое понимание того, что сильный и бесстрашный Кушнарь за матросом не прыгнул бы. По какому-то странному парадоксу время родило сильных и смелых, но не способных помочь слабому, заслонить честного от подлеца. Люберы, ореховские, солнцевские и другие быки были уже тогда. Но зачем они, если за утопающим матросом прыгают «шмакодявки»?..
Анисимов часто вспоминает Витьку. Игоря мучает один и тот же вопрос: а смог бы он точно так же, без единой остановки мысли прыгнуть с ходового мостика в бурлящий смертельный котёл? Нет, не в отчаянии. И даже не спасая свою честь. А спасая неизвестного ему пацана, который сам, по своей вине оказался в этой пучине?!
Никто не знает и никогда не узнает, о чём думал Витя Тимченко в эти секунды. Надеялся он на своё спасение? И почему именно он? Ведь на мостике были и другие офицеры…
Все же Анисимову сейчас легче. Ведь у Витьки был выбор, который он мог сделать в свою пользу. А у Игоря такого выбора нет. Есть приказ, который по определению исключает любой выбор. Именно поэтому приказ – это спасительный вариант. Он не только исключает колебания, но и очень хорошо может спрятать и робость, и неуверенность в себе, и, если угодно, – даже трусость.
Когда вертолёт, оглушительно ревя двигателями и свистя винтами, оторвался от палубы «Адмирала Макарова» и стал набирать высоту уже над ослепительно белым полем припая, от корабельных переживаний Анисимова не осталось и следа. Конечно, он не мог представить всю экстремальность складывающейся ситуации так же отчётливо, как её представлял майор Лебедь, однако все чувства подавила жажда деятельности. И хотя радиокомпас пока ещё надёжно показывал курс на «Ленинградскую», Анисимов, зная, что вертолётчики не любят летать по приборам, а любят летать по ориентирам (если, конечно, видна земля), решил вести «карандашную» прокладку курса на своей штурманской карте до полярной станции и обратно независимо от устойчивости работы радиопривода.
К этому моменту об особенностях советской антарктической станции «Ленинградская» Игорь знал многое. Расположенная на северном побережье Земли Виктории, она была самой удалённой от «столицы» советских антарктический станций – «Молодёжной». Если, скажем, дизель-электроход «Капитан Марков», который сейчас работает в районе «Молодёжной» в море Космонавтов, срочно снимется и полным ходом пойдёт на выручку полярникам «Ленинградской», то к станции он подойдёт не раньше, чем через месяц – когда помощь может уже и не понадобиться. Поблизости никаких других судов нет. Значит, вся надежда на военморов «Адмирала Макарова».
Как только на «Адмирале Макарове» получили радиограмму-SOS начальника 28-й Советской антарктической экспедиции Корнилова, сразу же начался анализ погодных условий и ледовой обстановки в море Сомова, на берегу которого находится «Ленинградская». Как свидетельствовали и наши советские, и иностранные полярные исследователи, море, названное в честь руководителя 1-й Советской антарктической экспедиции М.М. Сомова, – один из самых суровых районов Южного океана. Почти круглый год оно покрыто дрейфующими льдами. Именно здесь формируется один из самых крупных в Антарктиде ледовый Балленский массив. На пути к берегу на несколько десятков километров постоянно держится мощный припайный лёд, который и формирует гигантские айсберги.
Изучению условий подхода к «Ленинградской» очень хорошо помогал опыт «Оби» и «Михаила Сомова». В 1972 году дизель-электроход «Обь», пробившись через ледовую перемычку моря Сомова, остановился у сплочённых дрейфующих льдов в 80 километрах от «Ленинградской». Поэтому разгрузку судна и смену полярной экспедиции провели вертолётом. А когда операция уже заканчивалась, привычный стоковый ветер, внезапно перешедший в ураган со скоростью более 50 метров в секунду, очень быстро сплотил льды на перемычке и вокруг «Оби», а ударивший апрельский мороз сковал их в сплошной массив. Так накануне антарктической зимы начался вынужденный дрейф, который продолжался почти четыре месяца. Тогда экипаж «Оби» спас значительный запас горючего и продовольствия, предназначавшийся для других антарктических станций. Повезло и с тем, что за всё время дрейфа не было критичного обжатия сплотившимся льдом.
В 1977 году совсем новое судно ледового класса «Михаил Сомов», совершая свой первый рейс в Антарктиду, 8 февраля вошло в Балленский ледовый массив (календарное время совпадало со временем захода в этот же Балленский массив «Адмирала Макарова»). Тогда «Сомов» смог максимально приблизиться к «Ленинградской», а когда упёрся в 8-10-балльные льды, успел своим вертолётом забросить груз и сменить персонал антарктической станции. Но за это время льды такой же балльности сплотились вокруг него и начался ледовый плен. Ситуация сразу же была доложена в Москву и в Ленинград в НИИ Арктики и Антарктики. Но никто реально не мог помочь «Михаилу Сомову». Помогало руководство только советами и требованием: не паниковать, запасов горючего, продовольствия и пресной воды на судне было достаточно. Дрейф «Сомова» при сильных стоковых ветрах продолжался 53 суток. За это время его отнесло на 250 миль к югу, к чистой воде.
Только шасси «Камова» коснулось фирнового наста на Ленинградской, Игорь вместе с бортинженером сбросили мешки с чесноком и лимонами и сразу приняли носилки с больным. Полярники подали его чемодан и рюкзак. А один из них, чернобородый и лохматобровый, в лётном шлемофоне, закрываясь обеими руками от хлещущих из-под винтов струй воздуха, протянул записку.
Бортинженер прочитал её и, захлопнув дверь, передал Анисимову. Игорь быстро пробежал: «Давление быстро падает. Ожидается резкое усиление ветра. Спешите!» и показал записку майору Лебедю. Командир, не отрываясь от управления вертолётом, увидел написанное крупными буквами и молча левой рукой через правое плечо показал Анисимову кукиш.
Игорь этого жеста не понял. То ли он предназначался синоптикам полярной станции. То ли – самой надвигающейся непогоде. То ли ему, старшему лейтенанту Анисимову, чтобы не отвлекал пустяками – все помнили о десятиминутном запасе полётного времени. Но этот непонятный жест подействовал на Игоря странным образом. Его спокойная сосредоточенность внезапно сменилась приливом какой-то почти детской бравады: «Да с таким лётчиком как Лебедь не то что на антарктические станции, на Южный полюс лететь можно. Он же всё знает. Умеет предвидеть. Ас…».
Хронометрируя время полёта и умножая его на скорость, Анисимов откладывал на линии курса от «Ленинградской» к «Адмиралу Макарову» пройденное расстояние. Он нисколько не сомневался, что своё место знает с точностью до минуты. Поэтому даже не интересовался, чем в это время занят штурман вертолёта.
На близком вибрирующем полу были видны подпрыгивающие песчинки. Глядя на них, Игорь думал о том, что это и есть чудом уцелевшие частички родной севастопольской земли, которая оказалась вместе с ним в неведомом далеке. Этими песчинками родная земля словно бы напоминала о себе, о том, зачем послала его в Антарктиду, и о тех, кто остался дома. В этом маленьком мирке небольшой кабины вертолёта, затерянном в антарктическом космосе, чувства обострялись до предела. Уходил страх, его заменяла спокойная уверенность в себе, в экипаже и в самом сто раз проверенном «Камове». Всё у них получится. И военные моряки, спасая в безлюдном ледяном пространстве нашего советского полярника, не опозорятся перед всей страной.
Почему-то в этот не самый подходящий для таких мыслей момент в памяти зачем-то всплыло старое морское присловье военных моряков «Всё пропьём, но флот не опозорим!». Припухлые губы Игоря растянулись в непроизвольной улыбке. Когда, кто и почему впервые сказал эти слова? Наверное, потому, что русские моряки всегда всё делали с лихостью, с большим замахом, а главное, с честью и – до конца.
Ещё три, пять минут полёта. И всё очень быстро изменилось…
Страх вновь стал заползать под олений мех альпака, продираться сквозь шерстяной свитер и толстый тельник с начёсом – когда, вдруг, заплясала стрелка радиокомпаса. Только этого не хватало. Видимо, попали в аномальное магнитное поле. Проходя через Южный магнитный полюс, который, мигрируя, сошёл с поверхности Антарктиды и сейчас находится в океане, «макаровцы» уже не однажды испытывали на себе влияние таких полей. Начинали «мудрить» радиоприборы, компасам веры не было, связь с радиопередающим центром ВМФ на какое-то время пропадала, люди на борту маялись бессонницей, многие впадали в необъяснимую апатию.
Игорь где-то прочёл, что не видимые и не слышимые сильные возмущения магнитного поля взаимодействуют с биотоками человеческого мозга. И независимо от воли человека могут оказать на функциональное состояние его организма решающее влияние. Конечно, можно критично относиться к этому несколько туманному утверждению, но нельзя исключать, что за ним может стоять физическая и интеллектуальная беспомощность человека. И по никем не выведенному закону подлости – в самый неподходящий момент. Как сейчас…
Старший лейтенант Анисимов ещё не знал, что они уже не имеют радиосвязи ни с «Адмиралом Макаровым», ни с «Ленинградской». Остаться слепыми и глухими над мёртвой ледовой пустыней, на которой и над которой в такую погоду невозможно отыскать ни одного ориентира, – такая ситуация накануне полёта предполагалась. Но как наихудшая.
Если у Лебедя сейчас не выдержат нервы и он начнёт бросать вертолёт вслед за беспрерывно ползающей отметкой радиокомпаса, то резервные десять минут полёта будут съедены очень быстро. И тогда неизбежна посадка на лёд.
Игорь поднялся с вертолётного пола и, делая вид, что смотрит на основную приборную панель, попытался сзади сбоку заглянуть в лицо Лебедю. И он увидел, что это было не лицо, а ничего не выражающая маска. Ремни шлема так туго впились в подбородок, что щёки казались раздувшимися, а губы превратились в ниточки. Взгляд стеклянных глаз застыл на какой-то точке на горизонте. Может быть, он что-то видит там, за толстым разделённым надвое стеклом кабины? Анисимов напряг зрение. Но внизу и впереди была безжизненная белая пустыня, покрытая молочно-белым фирном.
Ручьи поднимаемого ветром, так и хочется сказать, снега (в Антарктиде снег заменяет фирн – вместо снежинок это упругие рыхлые льдинки) струились между торосами в том же направлении, куда летел вертолёт. Но не могли его догнать и, смешиваясь между собой или распадаясь, безнадёжно отставали.
Вначале лицо командира вертолёта испугало Игоря. Однако потом этот застывший металл на лице лётчика вызвал уверенность в том, что он приведёт вертолёт на «Адмирал Макаров». Штурман капитан Миша Ракитин беспрестанно вызывал по радио то корабль, то «Ленинградскую», переходил на разные частоты, искал окна в магнитной буре, но всё понапрасну. Бортинженер Андрей Кравченко откинулся спиной на торцевую стенку блока приборов и смотрел, не моргая, почему-то в подволок. Нельзя было понять, какие мысли его сейчас одолевают. Но потом вдруг вздрогнул, наклонился к самому уху лежащего на носилках больного полярника и стал что-то у него спрашивать.
Неужели все они считают своё положение вполне обычным? Что это, размышлял Анисимов, атрофия к опасности или грандиозная сила воли, полностью подавляющая искренние переживания?
Игорь поудобнее устроился на альпаках и взялся было снова за прокладку, как неожиданной силы порыв ветра развернул «Камова» и бросил его вниз. А высота была небольшая, потому что Лебедь как мог прижимался к земле, вернее ко льду, чтобы окончательно не потерять ориентировку в пространстве. Пол ушёл из-под Игоря, и он на какое-то время остался в невесомости, падая вместе с машиной на острые торосы. Грудь изнутри обожгло, и был момент, когда как будто за спиной кто-то сказал: «Неужели всё?..».
Оба двигателя оглушительно взревели на форсаже. Вертолёт, кренясь то в одну, то в другу сторону и уже вдавливая Анисимова в свой пол, стал подниматься над роковыми торосами когда-то разломанного, а потом застывшего льда. Лебедь тут же сбросил обороты, ибо на форсаже можно было очень быстро сжечь запас оставшегося топлива.
Стали набирать высоту. И тут очередной взрыв урагана снова бросил неподдающегося «Камова» на лёд замёрзшего моря Сомова. И прижал так низко, что Игорь сквозь ставшую привычной пелену лобового стекла увидел густую низовую метель. Даже, если садиться, то куда? И как? Чтобы не вспороть себе брюхо.
Когда Игорь читал «Память» Владимира Чивилихина, в его память врезался один чудовищный эпизод. Изощряясь в жестоких карах пленённых русичей, монголо-татары хана Батыя одним ударом кривого ножа рассекали грудь русского воина, погружали в огромную рану руку и умерщвляли свою жертву сдавливанием ещё бьющегося сердца.
Что-то подобное Анисимов испытал сейчас.
Нет, он ещё не готов принять гибель в таком беспомощном положении, валяясь на куче тёплой одежды. Что-то надо делать!
Но что-то делать может только майор Лебедь.
И тогда Игорь вскакивает, трясёт за плечи Лебедя и что есть силы кричит:
– К чёрту радиопривод!!! Он никуда нас не приведёт… Командир! Виктор Иванович! Слышите меня? Держите курс сто шестьдесят! Слышите? Сто шестьдесят градусов! По моей прокладке…
Майор, не оборачиваясь, а лишь слегка наклонив голову, чуть заметно кивнул. Ему было очень и очень сложно удержать машину на курсе при таких порывах ветра, с силой которых раньше ещё не приходилось сталкиваться. И если даже им посчастливиться выйти прямо на «Адмирала Макарова», самое страшное ещё впереди. Это посадка на крохотный пятачок ВПП – взлётно-посадочной палубы, которую инструкция не разрешает уже при силе ветра выше 12-15 метров в секунду. А сейчас порывы фиксируются до 40 метров.
Самое обидное и глупое погибнуть рядом с родным кораблём…