И на втором этапе злой рок продолжал посылать свои закодированные сигналы…

Вышли из Свиноустье со смешанным чувством. С одной стороны, радовало то, что боевая служба перевалила на вторую половину и до возвращения домой остаётся всего три недели. С другой, подспудную тревогу вызывал выход из строя системы радиопеленгования. Она могла выдавать координаты своего места при любых погодных условиях. Теперь точность обсерваций зависела только от штурмана старшего лейтенанта Анатолия Молостова. Ему, конечно, могли помогать более опытные товарищи – командир, старпом и даже находившийся на борту начальник штаба. Но в любом случае нужно было видеть звезды на ясном небе, а такое небо в осенней Балтике не такое уж и частое.

К исходу третьих суток плавания, как обычно в 22:00, всплыли бить зарядку – самое в автономке желаемое время, когда можно глотнуть свежего воздуха, а заодно и курнуть. Чтобы как-то скрасить гнетущее однообразие жизни под водой, перед всплытием проводили конкурс эрудитов – победители могли первыми выходить наверх, на долгожданный перекур. За время между всплытиями Беседин вместе с другими офицерами готовил самые разные вопросы из области техники, географии, культуры, политики. Потом он задавал их из центрального поста по громкоговорящей связи отдельно для каждого отсека. Состоящее из офицеров главного командного пункта «жюри» тут же определяло победителя. А кроме главного приза – первыми выйти наверх после всплытия, добавлялся ещё и другой желанный приз: банка компота, сгущёнка и шоколад.

Подводник никогда не скажет «заряжать батареи». Для этого существует профессиональный термин «бить зарядку» или чаще «бить заряд». Он означает, что запускаемые сразу после всплытия дизеля, обеспечивая лодке ход, одновременно набивают зарядку аккумуляторных батарей. Хотя на самом деле в это время работающие дизели издают весьма характерный звук – лодка словно бы кудахчет на ходу. И это как-то исподволь успокаивает или даже притупляет чувства, слишком обострённые там, в относительно бесшумных отсеках.

Однако «бить зарядку» и «бить баклуши» это совсем не одно и то же. Даже наоборот. С момента всплытия количество вахт не уменьшается, а увеличивается: на верхнем мостике, у пульта радиолокационной станции, на радиоприёме, в дизельном отсеке…

После того, как всегда первым поднимающийся в рубку командир подводной лодки (это право дано только ему) открывает верхний рубочный люк, включаются мощные вентиляторы. Они гонят в отсеки свежий воздух с такой силой, что у некоторых срывает пилотки. В это время, пользуясь шумом и «ветром» вентилирования, в дальнем дизельном отсеке мотористы могут, прячась от офицеров, потихоньку покуривать… А на камбузе начинает греметь противнями кок. Он должен за время зарядки и вентилирования отсеков успеть приготовить для заступающей в 00:00 часов вахты традиционный ночной завтрак: запечённые в тесте консервированные сосиски, кофе или чай.

Первыми в рубку – и каждый только с разрешения командира – поднимаются подводники из победившего в конкурсе отсека. За ними все остальные, начиная с первого носового торпедного и заканчивая седьмым кормовым торпедным. Ровно четыре минуты, ни минутой больше, отводится каждому, чтобы подышать таким желанным чистым морским воздухом, курнуть – именно курнуть, а не покурить и не «потравить баланду» как на надводных кораблях на баке за волнорезом, что за четыре минуты не успеть, и увидеть ночное море, небо… Потом быстро уступить место другому и нырнуть в рубочный люк.

Внизу народ копошится, словно в муравейнике. После всплытия запрет на переход из отсека в отсек отменяется, и хотя не было особой надобности, подводники ходят по лодке, просто чтобы размяться. Ограниченная возможность двигаться так же, как и долгое отсутствие дневного света, действуют угнетающе.

Капитан-лейтенант Беседин, как и положено вахтенному офицеру, находился на мостике и думал о том, что ожидание следующего большого удовольствия – помыться под душем – он может растянуть для себя не дольше чем другие. Пока в надводном положении работали дизели, они нагревали воду, а в пятом дизельном отсеке был устроен только один рожок, под которым за время зарядки успевал помыться весь экипаж. В это же время меняли бельё. И Беседин любил ходить в душ последним, чтобы уже никого не задерживать, да и ему никто не мешал бы.

На этом всплытии С-137 события развивались так.

– Работает авиационная РЛС! – доклад вахтенного радиометриста прозвучал в динамике словно выстрел. Значит, где-то в ночном небе военный самолёт.

– Тревога! Срочное погружение! – громко скомандовал капитан 3 ранга Пущин.

Все, кто в это время находился в рубке, буквально провалились в рубочный люк и уже не спускались по вертикальному трапу, а просто скользили вниз по поручням, буквально сваливаясь в центральном посту друг на друга. Последним в люк нырнул Пущин. Уже внизу он посмотрел на свои командирские часы с секундомером. Погрузились за 40 секунд, что на тренировках в обычной обстановке не удавалось.

Только, что называется, перевели дыхание, как каждому захотелось спросить: обнаружил нас самолёт или нет? Уверенного ответа на этот вопрос не существовало. Может быть, обнаружил. А может, и не успел. Другим вопросом – что за самолёт, чей он – никто не интересовался. Просто потому, что подводники имели все основания любой самолёт принимать за натовский, противолодочный. Они тут постоянно контролируют воды Балтики.

О том, в каком именно районе Балтийского моря выполняет в данный момент свои задачи подводная лодка С-137, знал очень узкий круг людей на самой лодке, в штабе Балтийского флота и в главном штабе ВМФ в Москве. Обнаружение находящейся на боевой службе советской ПЛ в соответствии с законами военного времени может рассматриваться как её гибель. И это справедливо. В условиях современной войны обнаруженной подводной лодке, тем более в закрытом Балтийском море, очень и очень трудно или практически невозможно уйти от поражения.

Достаточно сказать, что перед самолётом, который способен уничтожить ПЛ самонаводящимися торпедами, глубинными бомбами, в том числе и ядерными, управляемыми и неуправляемыми ракетными снарядами, лодка вообще беззащитна. А противолодочное оружие кораблей уже на тот момент обладало такой точностью, скоростью и дальностью применения, что, если ПЛ не опередит противника своим точным залпом, то подводники не успеют… переодеться в чистое.

И хотя речь идёт не о военном времени, не надо забывать, что в том 1981-м развязывания войны в Советском Союзе ждали в любой момент. Так называемая «холодная» война так накалилась, что в любой момент – дай только повод – могла перерасти в «горячую». А для подводников в международных водах границы между понятиями мирного и военного времени были чисто условными. Скажем, идут учения с участием подводных и надводных кораблей. По заранее разработанному плану учений какое-то количество наших кораблей, включая ПЛ, должны выполнять роль условного противника. По легенде противник хоть и условный, но выходит на цель, маневрирует и атакует хоть и учебными торпедами, но реально. Известны случаи, когда гидроакустики наших подводных лодок в районе учений с присутствием натовских кораблей докладывали: «На нас идёт торпеда! Пеленг не меняется». Если пеленг не меняется, значит, торпеда захватила цель и мимо лодки точно не пройдёт…

Как это происходит?

Во время маневров каждый оператор гидроакустической станции слышит в наушниках такое количество шумов и видит на экране станции столько зеленоватых отметок от своих, а может, и не от своих подводных и надводных кораблей, что ему надо достаточно времени, чтобы правильно классифицировать цель и своего не перепутать с чужим, а лодку, к примеру, – с крупным косяком рыбы. Даже для очень опытного «слухача». На «эсках» с небольшой командой гидроакустиков не каждый старшина команды, хоть и немало послуживший в подплаве мичман, может быть хорошим «слухачом». Для этого нужны годы и годы опыта и очень толковые учителя. Считается, что высокопрофессиональным гидроакустиком может быть только моряк с хорошим, тренированным музыкальным слухом. А откуда их взять и загнать в прочные корпуса столько «музыкантов» и «композиторов»?..

Условия учений требуют быстроты действий операторов и принятия решения командиром. Оператор спешит выдать целеуказания, командир – атаковать первым. Но на другой лодке, наблюдая пеленг и интенсивность шума приближающейся к ним торпеды, не знают, учебная она – с «болванкой» вместо взрывчатого вещества и программой подныривания под реальную цель, или, возможно, боевая от натовского корабля…

Такие ситуации, некоторым пережившим их командирам, щедро добавляют седины в их ещё молодые шевелюры. Хорошо бы отделаться одной сединой… До сих пор не поставлена окончательная точка в истории гибели двадцатилетней давности самого мощного на то время атомного подводного крейсера «Курск». Муссируются разные гипотезы. Но всегда замалчивается одна, высказанная не просто опытными подводниками, а представителями командования Военно-морского флота, на тот период обладающими первичной информацией подводной обстановки в момент взрыва «Курска». И именно – взрыва от торпеды одной из двух американских АПЛ, находившихся в тот момент в районе выполнения задачи «Курском»…

Тогда в центральном посту С-137 кто-то мрачно пошутил:

– Если натовец нас обнаружил, то скоро надо ждать «все флаги в гости к нам».

Тактика вероятного противника нашим подводникам был хорошо известна. Если над тобой «Орион» или другой противолодочный самолёт, значит, сейчас сбросит гидроакустические буи, которые способны «услышать» и «увидеть» лодку не менее чем за шесть миль, а потом передать данные на борт своего самолёта, который их ретранслирует по схеме «накрытия» советской субмарины дальше. И через некоторое время здесь появятся другие самолёты и натовские корабли со средствами уничтожения подводных целей, после чего ловушка быстро захлопнется. В военное время это означает неминуемую гибель, а в мирное могут поднять лодку на поверхность специальными средствами. Это – «два балла» за боевую службу и позор на весь флот и на всю оставшуюся жизнь.

Разница в скорости С-137 в подводном положении и натовских противолодочных надводных кораблей достигает шести-семи крат. В общем, влипли…

Наушники гидроакустической станции надел старшина команды гидроакустиков мичман Матвиенко. На лодке он лучший «слухач» и засечь работу буёв или гидролокаторов кораблей мог на предельной дальности.

В центральном все как-то приуныли. Если лодка будет обнаружена, то за первую свою автономку экипаж получит не жареного поросёнка, а «два балла» со всеми вытекающими последствиями. И грош тогда цена всем неусыпным вахтам, тренировкам, да и просто тяжёлой моряцкой, подводницкой работе-пахоте в нечеловеческих условиях в этом железе прочного корпуса.

Командир назначил самую малошумную скорость хода, приказал выключить все механизмы, которые могли создавать помехи для работы гидроакустической станции и потребовал: «Командирам отсеков! Установить строгий контроль за уровнем шумности в отсеке!». Иными словами, мрачные дяди в чёрных комбинезонах и с блеклыми, отливающими парафином лицами вели себя в отсеках так, будто боялись разбудить ребёнка.

Прошёл час. Другой. Мичман Матвиенко продолжал докладывать: «Горизонт чист». Но это ещё не означало, что лодке удалось уйти от обнаружения. Если самолёт всё же сбросил гидроакустические буи, они могли работать не в активном режиме – посылаемыми импульсами гидролокатора, а в пассивном – в режиме шумопеленгования: сами молчат, но «прислушиваются» к шуму ПЛ. А может быть, «Орион» уже ведёт лодку с помощью инфракрасной аппаратуры или магнитного обнаружителя.

Напряжение в центральном начало спадать только к утру. Уже потому, что хотя бы гидроакустического контакта с противником нет. Вместе со всеми облегчённо вздохнул и Василий Беседин, ещё не зная, что главное испытание – уже не рыболовная, а гидроакустическая «сеть» – их ждёт впереди.

Через несколько суток, как обычно, глубокой ночью С-137 подвсплыла всего на три минуты для радиосвязи с базой. За это время комиссар всегда успевал настроиться на радио «Маяк» и записать на магнитофон хоть несколько сообщений из Москвы. Потом он это перекладывал на бумагу, думал над тем, как прокомментировать, чтобы провести по отсекам политинформации. Кстати, люди к ним относились с большим интересом и воспринимали не как те, штатные, по расписанию, в кубриках береговой базы. Ещё можно поспорить, какая тоска у моряков-подводников в автономке сильнее – по солнцу и свежему воздуху или по тому, чтобы знать, что происходит там, на родном берегу, где твой дом, родные люди…

Но на сей раз главную для подводников «политическую информацию» передал не «Маяк», а штаб базы. Короткая радиограмма была примерно такого содержания: в вашем районе начинаются учения кораблей НАТО по поиску подводных лодок. Теперь надо, что называется, держать ушки на макушке ещё пуще прежнего.

Действительно, уже на следующее утро гидроакустик доложил, что слышит работу корабельного гидролокатора. Через какое-то время её услышали и во всех отсеках – вначале совсем слабые, а потом нарастающие удары по корпусу лодки словно вначале деревянной колотушкой, а потом металлическим молотком по пустой бочке. Но расстояние до испускающего в глубину акустические импульсы корабля было ещё большим, поэтому получить эхопеленг на него, чтобы понять, куда уклоняться, ещё не могли.

Чтобы не сблизиться с противолодочными кораблями, стали просто выходить из района поиска. Но кораблей оказалось много. По характеру работы гидролокаторов это были фрегаты ФРГ. Пришлось здорово покрутиться, постоянно меняя курс, скорость, глубину погружения.

Приближалось время зарядки аккумуляторных батарей. Теперь по возможности ходили самыми малыми ходами, чтобы не «посадить» батареи окончательно. Держась на предельных дальностях от зондирующих глубины фрегатов, стали маневрировать так, чтобы поскорее приблизиться к запланированному району зарядки. Когда уже своим «кошачьим шагом» подходили к нему, наткнулись на другой отряд кораблей. В конце концов, вынуждены были вообще выйти из района боевой службы, что грозило командованию лодки и отдельным офицерам штаба соединения строгими карательными мерами.

Батареи на пределе. Лодка продолжала двигаться, как грустно шутили в центральном, уже не на электроэнергии, а только с помощью высокопрофессионального, флотского мата командира электромеханической боевой части капитана 3 ранга Артемова. Ювелирно отточенный, совсем не грязный, а, наоборот, исполненный искусства высокого русского слога, нацеленный не на осквернение, а только на возвышение души каждого слышащего и участвующего, особенно в замкнутом прочном корпусе подводного наутилуса, морской подводницкий мат заряжал необычайно мощной энергией все движущиеся живые существа, от которых она, эта энергия, каким-то необъяснимым образом передавалась всем движущимся механизмам… В общем, пока самый малый, но ход у лодки был.

От того, что долго не всплывали, накапливающийся в аккумуляторных ямах водород пришлось вентилировать прямо в отсеки. Иначе в ямах при четырёхпроцентной его концентрации образуется взрывоопасная гремучая смесь. Кроме того, газоанализаторы в отсеках показывали не один предельно допустимый процент углекислого газа, а уже около двух.

Система регенерации воздуха уже не справлялась. Стало трудно дышать. Наступал тот весьма опасный момент, когда у людей могут появляться галлюцинации. Причём, начинаются они незаметно ни для окружающих, ни для самого подводника. В таком состоянии человек может делать уже не контролируемые им ошибки. А ведь никто, в том числе и командир ПЛ, рулевой или штурман, не застрахован от подобного состояния. Бывали случаи, когда вахтенный гидроакустик подтверждал в центральный: «Горизонт чист», а из первого или концевого торпедных отсеков докладывали о том, что просто ушами, приложившись к прочному корпусу, слышат шум винтов.

…Наконец, наступила тишина. Но в это никто не верил. Наушники у мичмана Матвиенко брали и сам командир лодки, и начальник штаба капитан 1 ранга Малевич. Дождался своей очереди и Беседин. Боже, неужели это правда? Видимо, учения закончились и корабли ушли…

Однако до избавления от плена глубины было ещё далеко. Ведь всплывать бить зарядку и вентилировать подводную лодку можно только в районе, который ещё в базе накануне постановки задач на поход был определён штабом. Он, этот район, был, конечно, не один и назначался почему-то всегда севернее района боевой службы, то есть в каждый район зарядки надо было идти курсом на Швецию, но при этом каждая заданная точка всплытия находилась на карте не ближе 150 миль от шведских территориальных вод.

Чтобы поддерживать свою штурманскую подготовку, Василий Беседин нередко подсаживался к штурманскому столу и делал расчёты вместе со старшим лейтенантом Анатолием Молостовым. Для нас, читателей, это немаловажная деталь, потому что откровенную оценку всему происходившему в этом походе будет давать именно Беседин.

По размеру этот стол не больше армейской тумбочки. Поэтому штурманскую карту приходилось складывать в несколько раз. Над столом нависал шток вентиля с привязанным к нему целлофановым пакетом. В подводном положении со штока всегда капало. К тому же он нависал над столом так низко, что у Беседина от него всегда была перманентная шишка.

На этот раз Василий увидел на карте замысловатую линию пройденного маршрута. Её графическая хаотичность была просто ни с чем несравнима. Петляя змейкой, выстраиваясь в незавершённые треугольники и уродливые трапеции, много раз пересекая саму себя, эта линия, сделанная остро заточенным штурманским карандашом, уводила С-137 далеко в сторону от назначенных командованием районов. Было понятно, что такие чудные выкрутасы – следствие уклонения от очень плотного и многоохватного преследования натовскими противолодочными средствами. Теперь штурману Молостову предстояло отсюда проложить курс в назначенную точку всплытия для зарядки и связи с базой.

Беседин замечал, что Анатолий вёл прокладку курса подводной лодки только по счислению довольно уверенно. По поводу своих координат у него никогда не было сомнений. К тому же раньше, до того как попали в трал и рамка радиопеленгатора была ещё исправна, Молостов всякий раз во время всплытий подтверждал точность своих расчётов с помощью системы радиопеленгования. Иногда, правда, система показывала невязки, но они были незначительными или, как считается, естественными – то ли течение немного сносило лодку, то ли рулевой где-то не удержал корабль на курсе. Ведь скорости хода небольшие, всего 2,5–3 узла… Это хорошо знал и Пущин. Поэтому командир тоже не сомневался в своём штурмане.