6.1. Басня Величкина или как мы нашли уголь. Теперь я вечно стремлюсь домой, а дом мой – море.

По прибытию, я отправился домой, в Иркутск, оставить все лишнее и, конечно же, привезти подарки Леночке и Николе, детям моей дальней сестры и заехал к Бессонову. Больше никого и не осталось. Город вновь встречал своим прохладным трепетом. Заходя в вагон поезда, я заметил знакомую девушку. Она подавала талон для прохода, иллюзия… вновь поверило в Лию, я прошел следующие несколько вагонов в спешке, но не увидел ее. Мое воображение сыграло злую шутку, я был растерян.

Когда-то до Англии я учувствовал в великой экспедиции по Севморпути на Дальний Восток, частично она была закончена еще тогда. Я уже и забыл, как много решений принимает за всех министерство. Колчак разумно подошел к власти и решил закончить начатое. Флот не покидает его сердце. После падения моего друга у ворот власти, по моему возвращению, поступило еще одно предложение, проведение научной работы в Карском море. Оно было по пути в Тикси, и я согласился на дополнительную новую экспедицию. О планах комитета мне было доложено, «требуется только больше угля» – так я всегда отвечал на все варианты исследований со стороны.

После восстановления Советской власти в Восточной Сибири, все стало намного проще.

Евгенов, мой помощник и бывший морской офицер, помог мне собрать впечатляющую команду.

Она состояла из таких офицеров, как: П. К. Хмызников, Ю. Д. Чирихин, Н. П. Исполатов, техники Л. Г. Степаненко, А. А. Малиновский, А. Е. Зуев, М. М. Тарабыкин, комиссар В. Н. Колычев. Из рядового состава экспедиции в Иркутске были приняты боцманы Б. П. Анкудинов и А. М. Наумов, рабочие Н. Д. Стовер и С. П. Душанов, а также, я настоял на исполнявшем обязанности рабочего художника Николае Андрееве.

Вышедший из Иркутска экспедиционный обоз состоял из 48 лошадей по 10-12 пудов груза на каждую. В Качуге приняли 395 пудов, достали у политкомиссаров, славных ребят, драгунскую винтовку и 100 патронов – последнюю часть нашего снаряжения. По тайге еще шныряли недобитые бандиты. В Киренске приняли кухаря С. И. Заднепровского и рабочих И. С. Таюрского, А. М. Заробнинга и И. А. Семяннина. В Жигалове – небольшое количество, итого грузу не меньше 900 пудов.

Впрочем, из Качуга плыли уже на карбасе, вниз по реке тащил пароход "Киренск", в Усть-Куте его сменил "Соболь". Им командовал мой старый знакомый. Адольф Петрович Фок – старый швед, переменивший свою родину на широкие дали Сибири, продолжал плавать на "Соболе". Он едва ли не первый капитан на Лене, прибыл сюда в 1880 году… Он был слесарем на шведском заводе, на котором были заказаны в разобранном виде два парохода: один – для озера Байкал, другой – собственность Сибирякова, для Ангары. После гибели парохода "Оскар Диксон" (Фок шел на нем матросом), принадлежавшего Сибирякову, вместе с грузом около устья Оби Фок в числе семи сотоварищей по бедствию пробрался на шлюпке в Обь до Обдорска, где они были встречены речным пароходом.

Остальные семнадцать человек из команды "Оскара Диксона" не пожелали рисковать снова и предпочли проехать в Обдорск сухим путем на оленях с самоедами, на что потребовалось более трех месяцев.

Все поспешили вернуться на запад, Фок же направился дальше на восток, на таинственную Лену, где вскоре стал капитаном.

Так что плыли сначала самосплавом, потом на «Соболе», а затем и на буксире парохода "Повстанец".

–Как хорошо на воде! – я был восхищен. – Пыли нет, и как просто, дружно живется в наших самых примитивных условиях. Ценить то, что есть, вот оно – высшее благо!

Оглядываясь назад, удивляешься, что в такое трудное время, в такой короткий срок удалось организовать экспедицию, снабдив ее в достаточной мере необходимым. Ведь только 22 апреля, после окончательного переговора с Евгеновым, было приступлено к реальным действиям по снаряжению экспедиции, а 17 мая выехала первая партия. Значит, организационный период продолжался всего 25 дней! Когда на другие подобные экспедиции требовалось по меньшей мере полгода! Признаться четно, я в это не верил!

В Витиме военные власти высадили большую часть экспедиции на берег и повернули "Соболь". Я был раздражен потерей двух суток и даже отправил в Якутск жалобу на действия бодайбинских комиссаров, но, путешествуя с ними, быстро успокоился. С их стороны встретил полную предупредительность, благожелание и вежливость.

Вечером мирно играли в шахматы и совсем не говорили о делах. Заведующий эксплуатацией водного транспортом Адалев помог получить моторный катер, официальное уведомление о выделении в Якутске парохода "Лена", баржи "Внучка" и 30 пудов бензина! Я был весьма доволен.

Появились и дополнительные трудности: с 1 июня были уменьшены пайки. Пассажиры и команда на каждой остановке бегут в деревню, обходят избы и собирают молоко и яйца в дополнение к своей провизии.

После пришли в Якутск. У меня создалось тягостное впечатление…Дождь, непролазная грязь! Разруха. Мертвый город! Однако именно здесь моя экспедиция получила свое окончательное оформление. Большую помощь в этом оказали председатель Якутского ревкома М. К. Аммосов, заведующий областной чертежной В. Н. Соболев.

В Якутске баржу "Внучка" переоборудовали под жилье экспедиционного состава. На три другие баржи – "Белку", "Ольгу" и "Надежную", на которых шли рыбаки на промысел в низовья Лены, погрузили вельбот с "Зари", и то, что осталось. Так же 16 быков с сеном, так и пароход "Лена" потянул весь караван вниз по реке.

Уже на другой день среди рыбаков на "Надежной" я, к своей радости, встретил своего давнего знакомого Александра Нестеровича Величкина. Еще в 1903 г. он плавал штурвальным на пароходе "Лена", приходившем в бухту Тикси за членами экспедиции Толля, и случайно обнаружил на берегу каменный уголь.

Благодаря ему, создалась легенда о наличии залежей каменного угля в самой бухте Тикси, о чем я упоминал.

Теперь Величкин жил в Хатонарымском селении Намского наслега, что в сотне верст от Якутска, и направлялся на заработки. Наняли его за 10 аршин ситца и 5 фунтов табака. От Величкина нельзя добиться толку, где уголь. Я решил, пусть покажет сам. Славно будет, если найдем – хотя бы и за пять верст от берега – хороший уголь.

Молодой иркутский художник Николай Андреевич Андреев все свободное время рисовал северную природу, жизнь и быт местного населения. Мы проходили мимо действительно неповторимых мест, как Ленские Щеки, остров Столб, так он сразу принимается за работу! Надеюсь, эта арктическая экспедиция определит творческий путь художника, им ведь всегда так трудно определиться, кем они хотят быть!

Как-то раз ко мне зашли Степаненко, Чирихин и Андреев. – Федор Андреич, разрешите подняться на вершину скалистого острова Столб. – Разрешаю, что ж так официально то! Можно конечно, нужно будет установить там триангуляционный знак и оставить записку в бутылке.

Ушли они радостные, мы снарядили их в собственный поход, вскоре, виднелись только точки. С этого момента началось непосредственное исследование устья Лены.

Партии Хмызникова и Исполатова приступили к топосъемке, промеру и ограждению Быковской протоки.

"Внучку" приткнули к берегу острова Дашка. Степаненко и Чирихин начали съемку островов в заливе Неелова, Евгенов – прокладку триангуляции на Быковском полуострове. Я с комиссаром Колычевым и Величкиным отправился на поиски угля в бухту Тикси. Как хорошо, что мне встретился Величкин!– думал я. В качестве переводчика я собирался взять якута Скрябина, но почему-то в последний момент заменил его жителем селения Быковского Василием Ивановичем Расторгуевым.

Вчетвером с большим трудом мы перетащили через перешеек, отделяющий залив Неелова от бухты Тикси, шлюпку-четверку. И тут встретили тунгуса, пасшего стадо оленей. – Помоги нам перевезти через перешеек имущество экспедиции. Он немного испугался, а позже подогнал оленей. Я очень пожалел, что не встретил его раньше – он бы помог перетащить и шлюпку.

Вся бухта Тикси была покрыта неизломанным льдом! Я даже засомневался, не напутал ли с датой вскрытия бухты в 1903 г., когда к этому времени уже больше месяца работал в ней на катере. По заберегам на шлюпке прошли совсем недалеко. У "Зари" шлюпку пришлось вытащить на берег. В тот день я заметил, как «Заря» плотно стоит на прежнем месте. Корпус ее, наполовину обгоревший (я интересовался, ведь путного на ней уже ничего не было, оказывается, за несколько лет до этого на ее палубе местные охотники развели костер, додумались же), как будто выпрямился, крен на левую сторону менее заметен. Расстояние до берега всего 20 саженей.

Из-за осадков, мы решили ждать вскрытия бухты. Я ходил на рекогносцировку в южном направлении. Мое внимание привлекла уютная бухточка. Бухта Булункан с двухсаженной глубиной и приглубями берегами очень удобна для отстоя барж. Заведя туда баржи, можно защитить их от всякого ветра, так как вход защищен островом Бруснева. Отличное место.

А признаков вскрытия бухты и даже закраин для прохода шлюпки по-прежнему нет. Тогда я решил снова обратиться за помощью к оленеводам. Они запрягли две нарты, по три оленя, две вьючных и четыре верховых и тронулись берегом на юг. Первую остановку мы сделали в устье речки Булункан, под горой Громовой. Там стояла юрта моего старого знакомца Ивана Соловьева, которого называют по-тунгусски Холозай!

Продолжая путь, я искренне радовался, что за 17 прошедших лет я не забыл сложного искусства верховой езды на олене. Следующая остановка была на месте юрт нанятых нами тунгусов Петра и Михаила на берегу залива, куда впадает главная река Сого, в устье лагуны при впадении речки Севастьян – место называется Кобчик. Временно остановились, – сделаем привал здесь? – я спросил у всей команды. – Вроде, неплохое место, ответил мне кто-то издалека. Здесь мы и встали на ночевку.

На следующее утро на легкой нарте и верховых оленях направились дальше. Наш вожатый Величкин, неудержимо стремился вперед! Видимо, он волновался и хотел поскорее разрешить всех нас глубоко интересующий угольный вопрос, в особенности меня. Тут явилось уже на место самолюбие Величкина, великий движитель человеческих поступков.

Перейдя вброд речку Сого, мы оставили нарту и тунгусов варить чай, а сами вчетвером пошли за стариком к видневшимся на правом берегу речки оврагам, сплошь заполненным снегом… Характер низменной тундры, болотистая равнина, по которой течет Сого, отсутствие обвалов, скалистых выходов, сдвигов, карнизов, складок и прочих признаков геологических переворотов отнюдь не давали повода подозревать именно здесь местонахождение каменистых пород, и в особенности каменного угля. Признаться сказать, я довольно безнадежно посмотрел на это указание Величкина и уже предполагал, что все наши труды пропали даром. Никаких признаков каменного угля не было ни на верху обрыва, ни у его подножия в устье потока от тающего снега.

Величкин же упорно утверждал, что это, то самое место, где он 17 лет назад выстрелом отбил кусок угля. Но тогда было мало снега, и обрыв был доступен осмотру. Я для порядка принялся определять место с помощью пеленгов на приметные места бухты Тикси. Когда я оканчивал наблюдения, Величкин вдруг возбужденно крикнул «ура!». Показался он сам из соседнего оврага с ископаемым в руке. Мы бросились к нему, и нашему общему ликованию не было предела! Забыв про комаров, позднее время, уже 3 часа ночи, мы тотчас приступили к осмотру местности.

Я очень подробно и с большим воодушевлением осматривал найденное месторождение. Это место я назвал оврагом Величкина и установил столб с надписью: "Экспедиция к устью реки Лена 1920 г.". Эту надпись под возбуждением сделал я сам, самоотверженно резал, осаждаемый комарами. Итак, легенда воплотилась в действительность, уголь есть в Тикси, место определено и застолблено… Так начинались знаменательные сутки 15 июля, день открытия каменного угля в Тикси.

Для меня этот поход к устью Сого едва ли не закончился трагически. Утром после открытия угольного месторождения у меня резко закололо сердце. Произошел сильнейший сердечный приступ – видимо, от перенапряжения. Пульс упал до сорока. Поднялась температура.

Нужно было собрать себя заново и выбираться обратно в залив Неелова на пароход "Лена". На пароходе, я сидел в каюте и достал тетрадку из внутреннего кармана. Все мои записи хранились там. Я уже не очень-то верил в свое выздоровление и даже завещал, на всякий случай похоронить на берегу бухты Тикси… Сошел с ума, как мне казалось. Состояние не вдохновляющее.

Мое отношение к комиссару экспедиции, в походе резко изменилось. Я старался его не замечать и сторонился. Перешеек между заливом Неелова и бухтой Тикси, где было пролито столько пота при перетаскивании шлюпки, я назвал перешейком Колычева. Комиссар Виктор Никитич Колычев, астраханец, знающий условия работы на реке и в море. Когда же после моей болезни комиссар вывел группу назад, где то пробежала мысль о том, что я очень рад, что политическая и общежитейская сторона вопроса в экспедиции разрешалась у нас удовлетворительно. Коммунист политкомиссар Колычев – человек, с которым можно иметь дело. Оказалось, наши мнения схожи, все никак я не мог принять стороны русского народа, белые-красные, никакие!

Я ослабевал каждый день. Хочется самому грести, экскурсировать, распоряжаться, работать, охотиться, но признаться, нет сил. Такое физическое состояние в нашей суровой обстановке влияет на мое настроение!

Впереди был целый месяц напряженных работ. Люди спешили, ибо приближались заморозки. Трудностей в этот месяц было предостаточно. Штормом в конце июля затопило много плавсредств. Приходилось их срочно поднимать и ремонтировать. Буквально бедствовали с обувью! Работать идем босиком. Бедный Хмызников приехал в одной бродне и одном сапоге. В партии Степаненко вопрос сапог очень остр тоже. Достали четыре пары бродней от местного промышленника Сафроненко. Трудно работать без сапог.

В последнем месяце лета, мы решили скоротать путь. Все устали, с капитаном, приняли решение провести судно сложным Быковским фарватером. Нас таскало вправо и влево, судно трудно поворачивало за все это время. Два раза садились на мель перед фарватером Средний. Все закончилось благополучно. В Сого накололи несколько мешков угля для проб и высадили описную партию Хмызникова. Затем посетили залив Булункан, заночевали у "Зари" и направились к острову Муостах. Возвратились на остров Дашка, после обеда. Бочки бакена очень помогают.

Завершили ход промерных работ и съемки в заливе Неелова, второй поход в бухту Тикси в середине августа. Материалы экспедиций к устьям рек Лены и Оленёка, с Первой Советской арктической экспедиции, приведенные в докладе мной с комиссаром В. Н. Колычевым. Пройдено: береговой линии – инструментальной съемкой 213 верст, маршрутной – 70 верст. Величина промера шлюпочного и судового – 780 верст, измерено свыше 7000 глубин. Кроме того, пройдено рекогносцировочной съемкой, промером около 120-130 верст по Трофимовской протоке и около 100 верст по Оленёкской. Построено свыше 60 различного рода знаков и столбов, включая сюда триангуляционные знаки для промера, створы и перевальные столбы ограждения.

После мне поступила письмо с дальневосточной республики о командировке. Я заехал в Иркутск к Бессонову, остановился на пару дней. Было холодно, все чаще сердце сдавало свои позиции. Организм окончательно ослаб, и я меня начало лихорадить. Я почти не ходил, несколько раз мы виделись с врачом.

–Ну что Федор, тиф, нужно подкреплять иммунитет. – Говорил он, но я будто уже не слышал его. Долго троилось в глазах,… а после и вовсе все помутнело…

–Как мне…как мне…передать новости Лие?

–какой Лие, спрашивал он…