Над некогда великой Империей летел ветер.

Он несся над седыми башнями Кремля, погруженными во тьму голодными городами и дворцами нуворишей, выл в поросших бурьяном полях и обнищавших деревнях, гнал мертвую зыбь по мрачным фьордам Кольского полуострова.

В одном из таких, крайнем в к норду, упрятанная в скальных массивах, находилась последняя в стране, и пока еще боеспособная, база атомных подводных ракетоносцев.

Еще десяток лет назад их железная завеса надежно прикрывала страну в Северной Атлантике от блока «НАТО» и могла по сигналу из Москвы вмиг снести Европу или половину Американского континента.

Теперь же остатки ее ядерной морской мощи ржавели у уходящих в темь пирсов, а экипажи вели жалкое существование в промерзших до инея казармах и военном городке.

«Героями» агонии страны был ее последний властелин Горбачев, получивший в народе прозвище «иуда» и взошедший после его свержения на престол, дегенерат Ельцин.

На одном из флотилийских пирсов, в числе немногих сохранившихся кораблей (большинство порезали на металл и продали), по обе стороны стояли два последнего поколения, атомных ракетоносца.

Они именовались «Вепрь» с «Леопардом» и были близнецы-братья.

Спущенные не так давно (по инерции), со стапелей тоже умирающего «Севмаша», крейсера были многоцелевыми, и имели на борту новейшие ракето – торпеды.

Накануне «Вепрь» вернулся с очередного выхода в море, экипаж отсыпался на берегу, на корабле неслась стояночная вахта.

В первом, торпедном отсеке, ее бдил минер Сашка Кузьминых.

Сидя на разножке[113] у «каштана»[114], он глядел в пространство меж стеллажных торпед с отсутствующим видом.

Сашка был коренной питерец, хронически ненавидел флот, свою жизнь и сослуживцев.

Причин к тому было много.

Мрачная жизнь родителей в родном городе на Неве, откуда он получал письма, дикие порядки в учебке Северодвинска, которую матрос вспоминал с ужасом и полный беспредел на флотилии, где он теперь проходил службу.

Ожесточенные, месяцами не получавшие жалованья офицеры, и по собачьи злые к «молодым» годки[115]; постоянные рык и маты «отцов-командиров», побои с унижениями от старшин, грязь в казарме, воровство и постоянное чувство голода.

– Первый, доклад! – запульсировал на пульте рубиновый глаз «каштана».

– Первый осмотрен, замечаний нет! – вздрогнув, подскочил на разножке Сашка.

– Не спать, карась! Сгною! – гавкнул вахтенный офицер и отключился.

Кузьминых утер рукавом застиранного «РБ»[116] выступивший на лбу пот и, шаркая тапками в драных носках, поплелся осматривать отсек, страшась появления начальства.

В полумраке центрального поста, в кресле командира, укутавшись в побелевшую канадку, нахохлившись сидел хмурый старший лейтенант, а сбоку, у пульта с мерцающими мнемосхемами, его помощник – небритый мичман в ватнике и шапке.

Старший лейтенант мучительно соображал, у кого занять денег (маленький сынишка месяц не видел молока), а мичман, после очередной пьянки, по поводу развода с женой, страдал глубоким похмельем.

– Уже час ночи, – нарушил гробовое молчание поста мичман. – Колотун, твою мать (поглубже натянул шапку). – У тебя Дима в загашнике ничего нету?

– Нету – вздохнул старлей, и они надолго замолчали.

Потом снизу прозвенел трап, и на палубу несмело ступил Кузьминых, со словами «прошу разрешения».

– Чего тебе? – очнулся от полудремы старший лейтенант.

– Покурить наверх, – шмыгнул носом матрос.

– Одна нога здесь, другая там, – буркнул тот, и торпедист шагнул на пеньковый мат[117] под шахтой люка.

Взглянув на корабельные часы (шел третий час утра), вахтенный офицер приказал помощнику обойти отсеки, и тот, зевая, спустился вниз. Щелкнула кремальера переборки.

Поднявшись наверх и хлебнув морозного воздуха, Сашка, ежась, сошел по трапу на заиндевелый пирс[118], по которому в полярной полутьме, прохаживался одинокий верхневахтенный с «Леопарда».

Вообще, таких положено было два. У борта каждого крейсера.

Однако матросов на кораблях не хватало, и начальство ограничивались одним. Поочередно от каждого экипажа.

– Бдишь? – подойдя ближе, извлек из-за обшлага пилотки бычок и, сложив руки «лодочкой», чиркнул спичкой Сашка.

– Ага, – ознобно притопывая сапогами по металлу, ответил страж. – Дай зобнуть[119].

Передавая красную точку из рук в руки, они сделали по паре затяжек, потом Кузьминых поинтересовался у «леопардовца», кто его меняет.

– Бочанов, сплюнул табачную крошку матрос. – Который из «годков». Получил за мордобой наряд на службу.

– Ясно, – скривил рот Кузьминых. – Ну, бывай. И зарысил к темной громаде «Вепря».

Второй раз он поднялся наверх, когда край неба посерел, через люк первого отсека.

Осторожно прикрыв тяжелую плиту крышки, Сашка огляделся.

Пирс и теряющийся в темноте КДП[120] были пустынными, у трапа стоящего напротив «Леопарда», привалившись спиной к стойке, дремал верхневахтенный.

Пригнувшись и чуть кособочась вправо, Кузьминых тенью проскочил по надстройке, крадучись сошел на пирс, и через пару минут встал перед спящим.

Тот, что-то почувствовав, открыл глаза, просипев, «тебе чего кара…» и не закончил. Сашка врубил ему в голову тяжелый зубильный молоток, прихваченный из отсека.

Когда, склонившись над рухнувшим и сучащим ногами Бочановым, Сашка попытался стащить с его груди зацепившийся за ватник автомат, в рубке «Вепря» зазвенел металл и на трапе возник капитан 3 ранга в шинели.

– В чем дело?! – вглядываясь после света в темноту, заспешил он вперед, оскальзываясь на трапе.

А когда ступил на пирс и наклонился над лежащим, Кузьминых вновь взмахнул молотком, целясь в центр фуражки с «дубовыми листьями».

Удар пришелся вскользь, лишь разрубив кожу на затылке «каптри», и в следующий момент они сцепились в смертельных объятиях.

Сашка оказался сильней.

Отбросив от себя истекающего кровью офицера, он все-таки завладел желанным «коротышом»[121].

Услышав за спиной лязг передернутого затвора, Беседин (так звали капитана 3 ранга), из последних сил метнулся за один из металлических коробов кабельных трасс, а вслед ему громыхнула короткая очередь, одна из пуль которой попала в токонесущий кабель, выбив одну из электросетей крейсера.

Когда, ломанувшись с автоматом на свой корабль, Сашка исчез в узкой двери рубки, из такой же, на «Леопарде», появился вахтенный офицер, встревоженный исчезновением «питания».

На пирсе, у переговорного устройства «Вепря» он обнаружил раненого Беседина, сообщавшего вниз о вооруженном убийце. Соответствующий доклад с «Лепарда» тут же ушел оперативному дежурному по соединению.

А на первом «звере» уже шла бойня.

Разминувшись по счастливому стечению обстоятельств в центральном посту с вахтенным офицером и его помощником, и, проскочив во второй отсек, Кузьминых расстрелял спавших в каюте пятерых подвахтенных, после чего задраил за собой, поставив на стопор, переборочный люк первого.

В нем, одиночными выстрелами в упор, он убил еще двоих (те спали в выгородке компрессора), вслед за чем поднялся на торпедную палубу и, отложив в сторону дымящийся «коротыш», заблокировал входную шахту первого отсека нижней крышкой.

– Теперь вы меня хрен возьмете, – прохрипел Сашка, утирая со лба холодный пот и приступая к дальнейшим действиям…

А тревожные звонки по «вч»[122] (все было строго по циркулярам), уже будили в Москве Главкома ВМФ, Директора ФСБ и Министра Обороны. Ну а тот, САМОГО. В Барвихе[123].

Был захвачен атомный ракетоносец стратегического значения с полным боезапасом. Такого в подлунном Мире еще не бывало.

Попытаюсь интерполировать реакцию военных мужей и Главковерха, ответственных за Вооруженные Силы.

Тогдашний, обласканный «семьей» Главком, с фамилией Куроедов, не раз уличенный в финансовых махинациях и воровстве – стал соображать как выкрутиться в очередной раз, переложив вину на подчиненных; Министр обороны Сергеев, ставший маршалом при победном развале Вооруженных Сил, понял, что ему не быть генералиссимусом; а как всегда похмельный «царь Борис», – сказал со сна свое знаментое «э-э-э…». А дальше добавил непечатное.

Затем была гонка служебных «мерсов» по еще спящей Москве и доклады Главковерху.

Возможные последствия, того ужаснули.

– Уничтожить подлеца! – задрожав брыжами и побагровев, заорал «гарант». И далее последовала непередаваемая игра слов и выражений.

Стуча копытцами, вспотевшие стратеги бросились выполнять, а директора ФСБ громовержец попросил задержаться.

– Все надежда на тебя, – глядя исподлобья, пробубнил он. – Поднимай своих ребят, а то эти дубы наломают дров. Точно знаю.

Ко времени описываемых событий «контора глубокого бурения», как прозвали в народе некогда могучую организацию, тоже едва держалась на плаву, безустанно подвергаясь «демократизации».

Лучшие кадры подвергли остракизму и изгнали, военную контрразведку привели к нулю, в результате посольские резидентуры ЦРУ и Ми-6[124], паслись в России как на родном пастбище.

Однако ее руководителям удалось отстоять советских времен спецназ «Альфа», создав на его базе «департамент по борьбе с антиконституционными проявлениями и терроризмом», который превратился в подобие пожарников.

Вот этих «ребят» и имел в виду «гарант». Как последнюю надежду.

– Слушаюсь, – коротко ответил Директор и испарился. Он умел это делать.

В отличие от блестящих маршала с адмиралом, этот человек был всего лишь подполковник, и военная элита смотрела на него свысока – должность не по чину.

Когда наспех сформированная стратегами то ли бригада, то ли комиссия, составленная из высоких чинов, прикатила на подмосковный аэродром для вылета в Североморск, «фээсбэшный» борт уже там приземлился.

На нем прибыли лучшие бойцы «Альфы» и их руководитель – адмирал Угрюмов.

Выпускник Высшей школы КГБ СССР имени Ф.Э. Дзержинского, Герман Алексеевич прошел все ступени оперативного искусства (от оперуполномоченного Особого отдела до замначальника Департамента ВКР[125] центрального аппарата), а заодно и многие «горячие точки», в совершенстве знал специфику ВМФ и провел не одну блестящую операцию, в том числе по разгрому бандитского подполья в Чечне и захвату одного из его главарей – Салмана Радуева.

А опередил он «сановную экспедицию» по простой причине. Дабы не создавала ненужный ажиотаж и не мешала.

Каждый служивший в Вооруженных силах офицер, участвовавший в локализации серьезных «ЧП», знает, что это такое.

«Слушать меня!», «молчать!», «не рассуждать!» (если брать по организации), а затем нередко провал. Как в операциях по спасению «Новороссийска» или «Курска».

Фора[126] дала первые результаты.

Когда высокие чины Минобороны прибыли на флотилию, Угрюмов, при участии его командования и начальника отдела контрразведки соединения, уже сверстал план операции, в насколько это возможно спокойной обстановке.

Кстати выяснилось, что накануне отдел контрразведки соединения совместно с Мурманским Управлением ФСБ проводили на флотилии практическую отработку спецназа на предмет освобождения от террористов захваченного ракетоносца. Такая вот злая ирония судьбы.

Ну а далее последовало, примерно то, что упоминалось выше.

Все это время фээсбэшный адмирал (как младший по чину) слушал и молчал. Планов у «высших» было как у Маяковского – «громадье». Один другого фантастичнее.

А когда дошел его черед, Угрюмов изложил свой. В корне отличный.

Поскольку же вся ответственность в случае неудачи ложилась на него, высокие гости согласились. Утерли платками вспотевшие лбы и дали «добро». Как говорят на флоте.

Далее «Альфа» выдвинулась на место, и маховик небывалой операции завертелся…

Между тем, ополоумевший матрос завершал то, что задумал.

Исключив возможность проникновения в отсек, он для начала попытался удушить всех находящихся на «Вепре» (таких по боевой тревоге на боевые посты заступили тридцать), но номер не удался.

Пущенный Кузьминых из корабельной системы объемного пожаротушения «ЛОХ»[127] в другие отсеки смертельный фреон, к желаемому эффекту не привел, поскольку подводники успели включиться в «ПДУ»[128].

Когда же из центрального поста, находившийся там замкомандующего соединением предложил сдаться, Сашка ответил «нет!» и стал готовить боезапас к взрыву.

Его последствия он знал. На воздух должен был взлететь крейсер, а потом все база, породив несколько Чернобылей. Как месть за все, чего он не принимал: эту страну, нищету родителей, свою судьбу и полное неверие в справедливость.

В качестве способа был избран огневой. Других Кузьминых не знал. Хотя таковые имелись.

Из зиповского[129] ящика матрос достал кипу промасленной ветоши и старых «рб», добавив к ней другие, имевшиеся в отсеке горючие материалы, а сверху водрузил все штатные «ИДА»[130] и вскрытые кассеты с регенерацией. Все это представляло настоящую гремучую смесь, способную «разбудить» боезапас, а тот разрушить ядерный реактор.

А потом Вечность и слава Герострата[131]. О котором Сашка как-то читал. Не лучшая, но страшная и в веках. Это его устраивало.

На продолжившихся по корабельной связи переговорах, матрос озвучил то, что решил сделать, и у офицеров зашевелились волосы.

В базу спецбортом прилетел ставший похожий на цыпленка Куроедов, а еще туда доставили мать и брата Кузьминых, а заодно священника. Для возможного пробуждения духовности. Не получилось и у них. Убрали.

Переговоры велись до момента, когда над гарнизонами сгустилась полярная ночь, а потом в дело вступил спецназ. Неприметно и без шума.

Герострата не получилось.

Когда отсек вскрыли, террорист был мертв и с разбитым черепом.

Альфовцы достали его «из вне». Есть такая метода.

Прошло время и Президентом стал, упомянутый выше подполковник. А «ЕБН» бесславно покинул земную юдоль, упокоившись с миром.

Оставили ее и наш однокашник по ВКШ, Герой России адмирал Герман Алексеевич Угрюмов, а с ним многие мои близкие друзья по ней, в том числе капитан 1 ранга Саша Петрушкин. Участник той операции.

А над Страной снова летит ветер.

Свежий, морской. С Черного и Азовского. Русский Мир поднимается с колен.

Эх, ребята. Как жаль, что вы не дожили…