На Севере весна. Залив, с застывшими у пирсов темными тушами лодок радует глаз ультрамариновой синью, по высокому небу бродит серебряный шар солнца, на сопках тают остатки снега.

Глубоко вдыхая легкий солоноватый ветерок, и чуть помахивая стильным кейсом, Лузин неспешно шагает по бетону рабочей зоны в сторону гарнизонного поселка.

На нем щегольская, с позеленевшим «крабом» мичманка, легкое, с золотыми пуговицами пальто и белый пуховый шарф.

Полчаса назад старший лейтенант сдал суточное дежурство по кораблю и впереди целое воскресенье.

– Для начало нужно выспаться, – думает Лузин, ну а потом учинить стирку и вечером навестить кабак.

Вместе с еще одним офицером, молодым лейтенантом, он живет в офицерской гостинице и начинает подумывать о женитьбе. Как сказал замполит, она способствует карьерному росту и сильно расширяет кругозор.

Расти Лузину хочется, да и кругозор расширить не мешает.

Миновав КПП с хмурым мичманом внутри, он выходит за ворота, поднимается на пологую сопку и закуривает.

Внизу, в предутреннем тумане раскинулся поселок. По северным меркам он велик – десятка три пятиэтажек, пяток высотных домов, пару гостиниц, ДОФ, школа, а в центре площадь с озером и длинный универмаг. В сторону юга, исчезая за скалистым плато, уходит траса на Мурманск, с въездным контрольно-пропускным пунктом и задранным вверх шлагбаумом.

– Так, – обозрев привычную панораму, смотрит Лузин на стрелки своего «Полета». – Надо взять чего-нибудь поклевать, а заодно и выпить. Отщелкивает в сторону окурок и начинает спускаться к ближайшим домам.

В уже открытом, но еще пустом гастрономе, вежливо раскланявшись со знакомой продавщицей, старший лейтенант покупает полкило ветчины, головку сыра, халу и бутылку армянского коньяка.

– Пожалуйста, – поет продавщица и, сияя многочисленными перстнями на пальцах, вручает ему бумажный пакет.

– Благодарю, мадам, – с чувством произносит Пузин и направляется к выходу.

Потом, весело насвистывая и предвкушая холостяцкий завтрак, он неспешно идет в сторону «вертолетки», (так называется выстроенная на сопке часть поселка), над которой господствует куб гостиницы.

Несмотря на позднее утро, кругом пусто. Только у ДоФа, под присмотром караульного, лениво шаркают метлами десяток сонных матросов с гауптвахты, да между домами, справляя собачью свадьбу, весело носится стая псов.

Для флотского гарнизона картина привычная и вполне понятная. Все неделю его мужская часть с утра до ночи торчала на лодках или болталась в море, а женская скучала без мужской ласки. Потом, в субботу, все это наверстывалось, и следовал предвоскресный глубокий сон. А после, часов эдак в десять, все население просыпалось и культурно отдыхало.

Одни неспешно дефилировали по площади, навещали магазины и гуляли со своими отпрысками у озера, вторые садились на летнюю «Комету», рейсовый автобус или в собственные «жигули» и отправлялись в мурманские «березку» и рестораны, а третьи, готовились навестить вечером свой родной и оторваться там по полной программе.

Взобравшись по широкому деревянному трапу на сопку и дав пинка здоровенному догу, который пытался умыкнуть ветчину из пакета, старший лейтенант прибавляет ходу и направляется к гостинице.

По дороге ему встречаются две хорошеньких женщины, которые стуча каблучками и весело смеясь, проходят мимо. Лузина овевает запахом дорогого парфума, он оглядывается и сглатывает слюну. Стройные, ножки так заманчиво семенят, а от круглых попок спирает дыхание.

И таких красоток в гарнизоне целый букет. Их привозят офицеры в качестве жен из Москвы, Ленинграда и Киева, покоряя девичьи сердца черной формой, золотыми кортиками и неслыханными окладами.

– Все. Как только вернусь из автономки, женюсь, – думает Лузин, взбегая по крутым ступенькам, и тянет на себя прозрачную дверь гостиницы.

На первом этаже, в пустом холле, спит в мягком кресле какой-то командировочный, в кожаном плаще и шляпе, а за стойкой регистрации мелькает спицами розовощекая упитанная бабулька.

Кивнув ей, старший лейтенант проходит по вытертому ковру за стеклянную перегородку, примыкающего к холлу кафе.

Там, за одним из уставленных бутылками столиков, сидят два небритых соседа по этажу, лениво дымят сигаретами и тянут шампанское.

– О! Вовка! – оживляются парни. Давай, брат, дерни шампузика!

– Чего это вы с утра? – пожимает им руки Лузин. – Не рано?

– Не, – пускают те вверх колечки дыма. – После завтра тю-тю, уходим в автономку. К берегам любимого «дяди Сэма».

– Ну что ж, как говорят семь футов под киль, – берет протянутый стакан Лузин и выпивает стоя.

– Может посидишь с нами? – спрашивает один из офицеров и звонко бахает пробкой.

– Нет, я пас, – отрицательно вертит головой Лузин. После вахты, надо покемарить.

– Ну, как знаешь, говорит второй и снова наполняет стаканы.

– Привет Людочка, – направляется к барной стойке Лузин. За ней скучает бальзаковских лет дама, с пышным бюстом и томными глазами.

– Привет, – отвечает она сочным контральто, – слушаю.

– Вражеские сигареты есть?

– Холеная рука, с перламутровым маникюром, извлекает из-под прилавку яркую пачку «Мальборо» и шлепает на стойку.

Пузин ее забирает, сует даме трешку и, насвистывая, направляется к выходу.

Миновав холл и поднявшись по широкой лестнице на третий этаж, он идет по скрипящему паркету вдоль длинного, с запахом «шипра» и застарелого сигаретного дыма коридора, толкает одну из высоких дверей и заходит внутрь.

В оклеенной потертыми обоями комнате, с казенной «омисовской» мебелью и портретом Хэмингуэя на стене, за столом сидит вихрастый, в трусах и тельнике парень и что-то лихорадочно пишет в черной офицерской тетради.

– Привет, рыжий, – брякает пакет на стол Пузин. Чем занимаешься?

– Да вот, готовлюсь к политзанятиям, – отвечает тот и тяжело вздыхает. – Ты ж знаешь, в понедельник зачет, а у меня ни одной работы классиков.

– Прорвемся – ловко набрасывает на крючок мичманку Пузин и стягивает пальто. – Давай, бросай эту мутотень, будем завтракать.

Чуть позже, дернув по сто пятьдесят, они активно работают челюстями, и лейтенант жалуется на службу.

– Представляешь, Вов, – с обидой говорит он. – Вчера наш старпом меня вздрючил, а потом вызывает к себе и спрашивает, – Маркин, ты хоть знаешь, что такое современный лейтенант?

– Знаю, – говорю, товарищ капитан 2 ранга, – не пальцем деланный.

– Ни хрена ты не знаешь! – орет. Современный лейтенант это человек с глазами дохлой селедки. Не то, что моряка выебать, по земле ходить боится!

– Так прям и сказал?! – откидывается на спинку кресла и весело хохочет Пузин.

– Ну да, – обижается собеседник. – Чего ржешь?

– Эх Жека, Жека, – похлопывает его по плечу Пузин. Когда я начинал в Полярном, так на нашей лодке, когда собирали командный состав, по «каштану» объявляли «Всем офицерам и лейтенантам, прибыть в кают-компанию». Чувствуешь? И ничего, пережили!

– А еще, сука, он меня сегодня на сутки в наряд поставил, начальником патруля, это как?! – наклоняется Жека к Пузину.

– Нормально, – пожимает тот плечами, – погода хорошая, красиво оденешься и погуляешь. И снова набулькивает стаканы.

Потом они убирают остатки трапезы, Пузин переодевается и выходит из номера, принять душ, а Маркин продолжает конспектировать. Теперь поперек тетради.

Просыпается старший лейтенант от яркого света. Комната залита солнечными лучами, за фрамугой приоткрытого окна весело чирикают воробьи и слышен звон капели.

Пузин шевелит пальцами ног, потягивается и сладко зевает.

Гостиница тоже проснулась и полна звуками. В соседнем номере кто-то возится и стучит железом, сверху доносится веселый хохот и звон гитары, где-то внизу, справа монотонно ухает стереофоническая колонка.

Пузин встает, усаживается на подоконник и закуривает.

Солнце висит в зените и внизу, в поселке, весело кипит жизнь. Вокруг озера, в центре которого плавает стая уток, с визгом резвится и носится детвора, по площади и у ДОФа, откуда доносятся звуки музыки, неспешно дефилируют расфранченные пары, а по асфальту улиц разъезжают новенькие автомобили.

– М-да, недурно, – довольно хмыкает Пузин и сплевывает за окно.

Потом он гасит сигарету в служащей пепельницей банке от пайковой икры, открывает небольшой, стоящий в углу холодильник и извлекает оттуда запотевшую бутылку боржома.

Выпив половину и довольно крякнув, он ставит бутылку на стол, тычет пальцем в клавишу купленного по случаю «Грюндига» и комната наполняется ритмами «Бони-М».

– Багама, багама-мама! – вторит в такт Пузин и, покачивая мускулистым торсом, с наколотой на предплечье лодкой, отправляется в совмещенный с комнатой умывальник, стирать носки и кремовые рубашки.

Когда через час кассета заканчивается, и бобина начинает вертеться вхолостую, он появляется из умывальника, допивает боржом, и с чувством выполненного долга усаживается в кресло.

Потом смотрит на стоящий на тумбочке будильник, надевает спортивный костюм и спускается вниз.

Теперь в кафе народу больше. За несколькими столиками сидит десяток постояльцев и звенит вилками о тарелки. Пузин кивает знакомым, заказывает двойную яичницу, салат, оладьи и сок.

– Вовка, давай сюда, – машет ему из угла бородатый капитан-лейтенант в кителе и Пузин семенит в ту сторону.

– Здорово, чертяка! – радостно восклицает он и плюхает поднос на стол. Затем офицеры заключают друг друга в объятия и весело гогочут.

– Когда пришли? – хлопает Пузин бородатого по плечу.

– Утром, – отвечает тот и блаженно улыбается.

Зовут капитан-лейтенанта Виктор Туровер, он однокашник Лузина по «лейкому» и служит помощником на соседней лодке.

– Ну, рассказывай, Витек, как отходили – наклоняется к Туроверу Лузин.

– Все путем, Вова, – подмигивает ему приятель. Небольшой дайвинг до Бермудов и через три месяца мы снова дома. – Как сегодня, в кабак идем?

– Обижаешь, начальник, – разводит руками Лузин и оба смеются.

– Ну, я сейчас на лодку, – отлучился на час, – а вечером встретимся.

Когда приятель уходит, Лузин ест яичницу и предвкушает интересный вечер.

Возвращение ракетоносцев с боевого дежурства, в гарнизоне всегда праздник и отмечается бурно. Причем женатики делают это в кругу семьи, а холостяки, по давней традиции, в ресторане. И до глубокой ночи в нем гремит музыка и царит веселье.

А под утро, уставшие от земных радостей мореходы, бережно разводятся специально проинструктированными патрулями по гостиницам, а наиболее удачливые, предаются любовным утехам, на чужих квартирах.

Ровно в шесть, одетый в импортный кримпленовый костюм, светлый плащ и шляпу, благоухающий «русским лесом» Лузин, сверкая лакированными туфлями, выхолит из гостиницы.

Спустившись по трапу с сопки и кивая знакомым, он дефилирует по площади, глазеет на застывший в центре озера серебристый кораблик и целеустремленно направляется в сторону ресторана.

Оттуда уже доносятся ритмичные звуки музыки, на расположенной рядом площадке стоят несколько разноцветных «жигулей» и дымят тонкими сигаретами две накрашенные девицы.

– Не наши, – мелькает в голове, и старший лейтенант входит под своды культурного учреждения.

Сдав в фойе плащ и шляпу, он мельком смотрит на себя в зеркало, приглаживает волосы и направляется в зал.

Там наполовину пусто, на небольшой, расцвеченной фонариками эстраде, томно играет музыка, и несколько тесно сплетенных пар, плавно двигаются по паркету. С высокого стула, у барной стойки, на них грустно взирает уже изрядно пьяный командировочный, которого Лузин видел утром в гостинице, а здоровенный, в красной жилетке бармен, ритмично встряхивает зажатый в руке шейкер.

В противоположном конце просторного зала, с пришпиленным к стене транспарантом «Родина знает своих героев», за несколькими сдвинутыми столами, чинно восседают десяток офицеров и, отсвечивая золотом погон и шевронов, внимают словам усатого капитана 2 ранга.

Потом они встают, сдвигают доверху наполненные стаканы, троекратно рявкают «Ура!», и стоя выпивают. Оркестр громогласно играет туш, а командировочный восторженно хлопает в ладони и утирает слезы.

– Вовка! – машет Лузину рукой, сидящий рядом с усатым Туровер, и тот направляется к столам.

Затем следуют взаимные приветствия, подводники чуть сдвигаются и Лузину наливают штрафную. Вслед за первым, следует второй тост, «за тех, кто в море», а потом третий, за родных и близких.

– Так, – наклоняется к Туроверу порозовевший капитан 2 ранга, – ты тут посматривай, а я домой. И подкрутив усы, с достоинством направляется к выходу. По дороге он щиплет проходящую рядом девицу и та громко взвизгивает.

– Молодец у нас зам! – басит кто-то из офицеров. – Ни одной юбки не пропустит.

Обстановка становится более непринужденной, тосты следую один за другим, всем весело.

Между тем, зал постепенно наполняется. Заходят одиночки, пары и целые компании.

Через час веселье набирает обороты.

Оглушительно гремит музыка, за столами смех и звон бокалов, в воздухе плавают волны сигаретного дыма.

– Хорошо то как, а Вов! – блестит цыганистыми глазами Туровер и отбирает у молодого лейтенанта стакан с водкой. Тот обиженно пялится на помощника, икает и падает головой в тарелку.

– Первый, – вздыхает Туровер, ищет кого-то глазами, и, вскинув руку, щелкает пальцами.

У столов возникает хлыщеватый официант, помощник вручает ему трешку и кивает на лейтенанта.

– Понял, – кивает тот, профессионально обхватывает клиента и тащит к выходу.

– Там у нас частник на «жигулях», – говорит Туровер Пузину. – Будет развозить всех уставших.

– Слышь, Вить, – обнимает тот его за плечи, глянь направо, какие цыпы.

В нескольких метрах от них, за столиком у окна, сидят две молодые дамы и со скучающим видом тянут из бокалов шампанское.

– Да-а, красотки что надо, – цокает языком Туровер. Щас склеим.

Через минуту, прихватив со стола бутылку коньяка, они направляются к столику у окна, чопорно раскланиваются с дамами и усаживаются рядом.

– Девушки, не желаете провести вечер вместе? – ослепительно улыбается помощник.

– А почему бы и нет? – оценивающе окидывает взглядом офицеров старшая. Ей под тридцать, тесно облегающее платье с блестками, подчеркивает заманчивые формы, а над полными чувственными губами, золотится пушок. Вторая, лет двадцати изящная блондинка, весело смеется и, сидя на стуле, покачивает стройной ножкой в изящной туфельке.

– Ну, вот и отлично! – восклицает Лузин и ловит за локоть пробегающего рядом официанта. – Слышь, гарсон, а притарань-ка нам бутылочку шампанского, икры и фруктов.

Тот молча кивает и уносится в сторону кухни.

Вскоре вся четверка, весело хохочет и звенит бокалами. Затем кавалеры приглашают дам, и все направляются к эстраде.

После танцев в группе царит полное единение. Туровер что-то шепчет старшей в украшенное бирюзой ушко, а Лузин гладит под столом теплое колено блондинки.

– Слышь, Вов, – наклоняется помощник к другу. Давай на минуту выйдем, освежимся. Извинившись перед девушками, они встают и, лавируя между столиками, направляются в туалет.

Там, пусто, романтично журчит вода в писсуарах, а в одной из открытых кабинок, на крышке унитаза, привалившись к стенке, мирно похрапывает офицер.

– Ну, вот и второй, – сокрушенно вздыхает Туровер. – Слабый какой-то пошел лейтенант, а Вовк?

Лузин молча кивает, они приводят спящего в вертикальное положение и, взяв под мышки, волокут к выходу.

– На палубу выш-шел, а палубы нет! – орет лейтенант, когда его впихивают в вишневые «жигули» и машина отъезжает от ресторана.

– Я тебе дам завтра палубу, – бормочет Туровер, приводя себя в порядок. – Значит так, – хлопает по плечу Лузина. – С Ингой я договорился. Щас идем на хату.

– Идем, – по-кошачьи облизывается тот. – Давно не трахался.

– Вова, ну зачем так пошло, ты ж советский офицер, – смеется помощник, и они возвращаются назад.

А вечер, как говорят, удался.

Под сводами оглушительно гремит музыка, вихляются в танце разгоряченные тела, а по залу носятся взмокшие официанты. Компания пришедших с моря, лупит кулаками по столам и ревет «Варяга», какая-то дама пытается учинить на эстраде танец живота, а от стойки бара, вызванный патруль, целенаправленно транспортирует к выходу упившегося командировочного.

– Мальчики, – ну где вы ходите? – обиженно тянет Инга. Нам с Ритой скучно.

– Все, лапуля, уже идем, – приобнимает ее Туровер и рысит к поющим.

– Петрович, – нагибается к лысому капитану третьего ранга с папиросой в зубах. – Ты тут руководи, а я по делу.

– Не ссы, помощник, все будет путем, – цедит тот и пускает вверх кольца дыма.

дружно орут офицеры, а один разливает водку в сдвинутые стаканы.

Через несколько минут обе пары выходят наружу. В руке у Пузина объемистый пакет, а у девушек по гвоздике.

– Ну что, вперед и с песнями? – берет под локоть Туровер Ингу. Все весело хохочут и идут к центру.

Несмотря на позднее время, поселок не спит.

В серебристом мареве полярного дня по серпантину сопок и близлежащим улицам разъезжают автомобили, во многих окнах горит свет, в разных концах слышна музыка.

– Так мальчики, – говорит Инга, и тычет пальчиком в грудь Туровера. Войдете минут через десять после нас.

– Ясно, – кивают приятели, замедляют шаг и с удовольствием наблюдают как две стройные фигурки, удаляясь от них, весело цокают каблучками по асфальту

– Ты смотри, Вить, – толкает Туровера в бок Пузин. Это ж они к адмиральскому дому чешут!

– Ну да, – косится тот на стоящую неподалеку белую девятиэтажку. – У Инги ключи от квартиры подруги. Тае мужем сейчас в санатории, в Сочи.

– А Рита мне нравится, – достает сигарету и щелкает зажигалкой Пузин. Студентка, живет в Ленинграде и к тому же не замужем.

– Так в чем вопрос? Щас и сосватаем, – ухмыляется Туровер, и они идут к подъезду.

Тихо жужжащий лифт возносит друзей на пятый этаж, в холл которого выходят двери нескольких квартир.

– Наша, – кивает помощник на крайнюю, и вдавливает палец в кнопку звонка.

За дверью слышен мелодичный звон, потом щелкает замок, и приятели входят внутрь.

– Так, мальчики, раздевайтесь и будьте как дома, – воркует стоящая в прихожей Инга.

Гости снимают плащи, туфли и, ступая по мягкому ковру, проходят в гостиную.

Там из импортного «Шарпа» льется тихая мелодия Адамо, в красного дерева серванте матово сияет фаянс «мадонны», а стоящая у большого окна Рита, грациозно задвигает шелковую кисею штор.

– А вот и мы, – расплывается в улыбке Пузин и бросается к ней на помощь.

Через пять минут, весело смеясь, Туровер с Ингой вкатывают в гостиную низкий сервировочный столик, с бутылками коньяка, шампанского и закуской, все рассаживаются вокруг, и Лузин наполняет бокалы.

– Ну, за любовь! – с чувством произносит помощник, нежно звенит хрусталь, и девушки звонко смеются.

Затем следует второй, за дам, голос Адамо навевает романтику, пары встают и томно передвигаются в танце.

– Тебе хорошо? – тесно прижавшись к Пузину, шепчет Рита.

– Очень, – бормочет тот и нежно поглаживает упругие бедра.

Потом они оказываются в полумраке спальни, целуются и лихорадочно сбрасывают с себя одежду. А еще через минуту, стройные ножки лежащей на тахте девушки, ритмично подрагивают на плечах Лузина, а ее золотистые грудки колышутся у его лица.

Это длится минут десять, потом все меняется, и наверху Рита. Она скачет на Лузине подобно наезднице, тонко вскрикивая и взблескивая в полумраке золотистой гривкой волос.

Примерно через час, приведя себя в порядок, они снова сидят в гостиной, тянут из бокалов шампанское и слушают музыку.

Из смежной комнаты доносятся размеренный скрип кровати, и громкие всхлипы Инги.

– Какой же, однако, Витя темпераментный, – восхищенно шепчет Рита.

– Ну да, оголодал за три месяца под водой, – закуривает сигарету Лузин. – Там прекрасного пола нету.

– И как же вы бедненькие обходитесь без женщин? – гладит ему руку девушка.

– А вместо женщин у нас компот, – многозначительно заявляет старший лейтенант и, чмокнув девушку в щечку, откупоривает новую бутылку.

– Как это? – хлопают пушистые ресницы.

– Очень просто. Врач добавляет в него бром и полный порядок.

– Что совсем, совсем не хочется?

– Ну да, – кивает Лузин. – Совсем.

– А как же он? – кивает Рита в сторону комнаты.

– Витька у нас южный человек. Им никакой бром не помеха.

Словно в подтверждение этих слов, за стеной слышен громкий треск, звук падения тел и веселый хохот.

– Ну, я ж говорил, – встает Лузин, и меняет кассету на магнитофоне.

Через пару минут в гостиной появляется разгоряченная пара и им вручают по бокалу шампанского.

– Черт, кровать сломалась, – плюхается в кресло Туровер, сажает на колени Ингу, и они пьют на брудершафт.

вкрадчиво шепчет магнитофон.

– А я тут Рите рассказываю, как нам без женщин в море, – привлекает к себе подругу Лузин.

– Как, как, хреново, – тяжело вздыхает Туровер. Не то, что у американцев.

– Ой, а как у них, расскажи! – оживляются девушки.

– У американцев все по высшему разряду, – откупоривает бутылку коньяка помощник. Каждому на поход выдается женщина. Резиновая! – значительно подымает палец.

– Ой, врешь, Вовка, – переглядываются подруги и делают большие глаза.

– Зачем? – пожимает плечами Туровер. У нас это все офицеры знают. Ведь так, Вовка?

– Ну да, – принимает от него рюмки с коньяком Лузин и вручает девушкам. Мы об этом слышали, когда еще учились в Питере, в «лейкоме». А потом одну такую, французскую, я видел у знакомого военпреда из Штральзунда. Надуваешь и вперед.

– Ну и как? – заинтересованно косится на приятеля Туровер.

– Не знаю, не пробовал, – отвечает Лузин и все весело хохочут.

В пять утра, простившись со случайными подругами и договорившись о встрече в следующую субботу, Туровер с Лузиным выходят из дома.

Над поселком серебрится высокое небо, тротуары и асфальт покрыты росой, над заливом стоит пелена тумана.

– Хороший, однако, будет денек, – говорит Туровер, и приятели неспешно идут в сторону «вертолетки».

– Быстрей бы суббота, – оглядывается назад Лузин и чувствует запах духов Риты.

А во вторник он стоит на мостике уходящего в море чужого ракетоносца, в канадке и с повязкой вахтенного офицера, и хмуро пялится на свинцовую гладь залива. Накануне на лодке заболел минер, и Лузин загремел в автономку в качестве подменного.

Ну, и как тут женишься?