Гремя сапогами по бетону ступеней, мы взбегаем на третий этаж, распахиваем дверь со стоящим за ней дневальным и освобождаемся от шинелей и шапок.

Затем одна часть, весело балагуря, валит подымить в умывальник, а вторая, с криками «фильму давай, фильму!», направляется в жилой кубрик.

Там, на среднем проходе, уже священнодействует с киноустановкой наш лодочный киномеханик Леша Кравцов, а двое подсменных вешают пластиковый экран в проеме офицерского коридора.

Сегодня воскресенье и день фильмов, которые заменяют нам в базе увольнения.

Идти некуда – за окнами полярная ночь, залив и сопки. И незачем – на дворе мороз, пурга и ветер.

Зато в казарме тепло, мы плотно пообедали и вполне готовы к восприятию «самого массового из искусств». Накануне замполит расстарался на «Александра Невского» и «Кавказскую пленницу», которые пользуются у моряков неизменным успехом.

Наконец Леша заканчивает возиться со своей «Украиной», жаждущие с удобствами размещаются на нижних и верхних ярусах коек, кто-то орет «запускай берлагу!», и дневальный вырубает свет.

В призрачном луче жужжащего кинопроектора возникают титры, музыка и мы погружаемся в фильм. Смотрим сначала молча, но потом начинаем «заводиться».

– Вот суки, что творят! – басит сверху Серега Антоненко, возмущаясь зверствами псов-рыцарей.

– Кур-р-вы! – шипит экспрессивный Федя Гарифуллин, с нижнего яруса той же койки.

Потом картина меняется и начинается ледовое побоище.

– Бей фашистов!! – вопят сразу несколько голосов и, подталкивая друг друга локтями, мы впиваемся в экран.

– Ур-ра!!! – звенят стекла окон в финале, одна из трясущихся секций не выдерживает и вместе со зрителями, рушится на пол.

На шум прибегает дежурный офицер, прекращает просмотр и наводит порядок.

– А чего они, падлы над нашими измывались, – бурчит Антоненко, потирая здоровенную шишку на голове и поднимая Гарифуллина.

Затем пострадавшее сооружение восстанавливают, снова жужжит проектор и мы досматриваем картину.

Перекур.

Оживленно обмениваясь впечатлениями, и еще переживая увиденное, все, в том числе некурящие, спешат в умывальник, и дымят сигаретами.

А потом мы смотрим «Кавказскую пленницу», балдея от красотки Варлей и хохоча над похождениями уморительной троицы.

– Да, клевая девка, – мечтательно вздыхает Славка Гордеев, когда фильм заканчивается. Вот бы ее потискать.

– Вон, потискай лучше Желудка – толкает его в бок Володя Зайцев.

Экипажный обжора Витька Миронов, по прозвищу «Желудок», скрестив калачиком ноги, сидит на койке и невозмутимо жует пончики, которые мы прихватили с камбуза вместе с чугунным бачком

– Ты че, все пончики слопал? – заглядывает в бачок Славка.

– Ага, – удрученно вздыхает Желудок. Это я от волнения.

А Лешка уже перематывает бобину очередного фильма, доставленного доброхотами от соседей с нижнего этажа.

Однако посмотреть его не получается.

За темными окнами раздается пронзительный рев сирены, мы сигаем с коек и, напяливая на бегу сапоги, бросаемся к вешалкам.

– Быстро, быстро! – орет появившийся из каюты дежурный в шинели, а дневальный настежь распахивает дверь.

Казарменные пролеты гудят от топота сотен матросских ног, рыков команд и мата.

Внизу, в вое ветра и снежных вихрях, мы выстраиваемся в колонны и бежим к рабочей зоне.

– Шире шаг! – командует рысящий сбоку старший лейтенант.

На базе объявлено штормовое предупреждение, по нашему «ветер – раз» и все экипажи по тревоге, вызваны на лодки.

Сгибаясь под порывами обжигающего ветра и хватая ртами разреженный воздух, мы приближаемся к распахнутым вдали воротам, створки которых удерживают заснеженные фигуры в тулупах, и дальше несемся по бетонке.

А справа со стороны залива, где у пирсов стоят пришвартованные лодки, к берегу катят свинцовые валы и разбиваются о бетонную стенку.

Хрипя и обливаясь потом, вбегаем на наш «восьмой» и, скользя каблуками по наклонной аппарели, скатываемся к лодке.

– На борт! – рявкает стоящий на пирсе рядом с командиром, старпом в канадке и под сапогами звенит настывший металл трапа.

Часть моряков быстро исчезает в рубке, а швартовные команды спешат на носовую и кормовую надстройки. Через несколько минут на пирс заводятся дополнительные концы, крепятся на кнехтах и обтягиваются шпилями.

После этого швартовные команды тоже сигают вниз, и корабль приводится в боевую готовность. В отсеках тишина, жужжание дросселей ламп освещения и неясный гул моря за бортом.

«Ветер – раз» на Кольском, обычное явление. Особенно зимой. Тогда все живое, по возможности укрывается в заливах, или прячется на берегу. Когда же шторм уходит, жизнь продолжается своим чередом.

В этот раз он длится всю ночь и прекращается только под утро.

По базе объявляется отбой боевой тревоги, вахта на лодках заступает по швартовному, и нас отпускают в казармы.

Над заснеженными сопками брезжит хмурый рассвет, в свинцовой дали залива проблеск створного огня, да тоскливый звук корабельной сирены.