Мы сидим с Вадимом Петровичем Сильницким у открытого окна в его уютной квартире, прихлебываем крепко заваренный, с рижским бальзамом чай и рассматриваем коллекцию янтаря.

Петрович старший оперуполномоченный Особого отдела Балтийского флота, и мой наставник, а я его стажер, приехавший на преддипломную практику из Москвы.

Флотский гарнизон, который обслуживает капитан 3 ранга, располагается в полета километрах от Калининграда на берегу Финского залива, граничит с Польшей и зовется Мамоново.

В нем располагаются морской учебный отряд, небольшой рыбхоз, консервный завод, старая немецкая кирха и пару сотен тонущих в зелени садов, домов. А еще есть железнодорожный вокзал, местное отделение КГБ, погранкомендатура и милиция.

Жизнь в городке течет размерено и спокойно. По утрам, на обширном, вымощенном булыжниками плацу, под бодрую музыку и команды старшин, полторы тысячи морских курсантов делают зарядку, в синь залива, покачиваясь на волнах, уходят сейнеры, а со стороны завода наносит дразнящий запах копченых сардин.

Когда-то Мамоново был немецким городом, назывался Хайлигенбайль и на месте нашего отряда, располагалась танковая школа вермахта. В годы войны наши войска взяли город настолько стремительно, что он остался практически целым и школу передали Балтфлоту.

В красного кирпича, капитальных, обсаженных соснами казармах, поселились моряки, а в прилегающем к ним старом парке с заросшим кувшинками озером, в нескольких двухэтажных, готического стиля коттеджах, офицеры и их семьи.

Вот в такой квартире, с высокими лепными потолками, стрельчатыми окнами и отделанным изразцами камином, мы и сидим с Петровичем.

В открытое окно вливается ночная свежесть, в небе висит луна и мерцают звезды, а мы перебираем искрящиеся в свете лампы, медового цвета зерна.

– А хочешь, я расскажу тебе древнюю легенду о янтаре, – в очередной раз подливая в чашки, – спрашивает Сильницкий.

– Хочу, – отвечаю я, разглядывая на свет очередной осколок, с каким-то застывшим в нем, доисторическим насекомым.

– Тогда слушай.

Когда-то давно, на дне моря во дворце из медового камня, не зная волнений и горя, жила прекрасная царевна Юрате. Однажды она услышала песню рыбака Каститиса, забросившего неподалеку старую сеть, и влюбилась в него. К вечеру, когда море утихало, а по темной зыби его в неведомую даль пробегала лунная дорожка, рыбак Каститис и царевна Юрате встречались, она слушала его песни, а он любовался ее красотой. Но подкралась беда. Как-то вечером, когда ничто не предвещало бури, над морем разразилась гроза, и молния сразила Каститиса насмерть. Ревнивый бог Перкунас жестоко расплатился с рыбаком, а царевну приковал цепями к стенам разрушенного дворца. И вот с той поры всякий раз, когда Юрате вспоминает о любимом, заливаясь горькими слезами, свинцово-зеленые волны морского прибоя выносят слезы царевны на берег в виде кусочков янтаря.

– Красивая легенда, – вздыхаю я, – и немного грустная. – А откуда этот янтарь? – и киваю на деревянную шкатулку, в которой матово светится целая россыпь.

– Насобирал у моря, – улыбается наставник. – Тут многие его коллекционируют. После очередного шторма идут на побережье и иногда находят. Ведь Балтийское море не зря называют Янтарным.

А вот гляди, что у меня есть еще, – уходит Петрович в другую комнату и, вернувшись, осторожно ставит на стол передо мною небольшую фигурку.

Это какой-то невиданное существо, с лицом сфинкса, выступающим на спинке гребнем и полураскрытыми крыльями, выточенный из цельного куска янтаря.

– Ух ты! – бережно беру я его в руки. Что за зверь?

– Сложно сказать, – пожимает плечами Сильницкий. – Я его нашел несколько лет назад на берегу после одного сильного шторма. Вещь явно старинная и необычная.

Показал своим знакомым коллекционерам в Каунасе, те подивились, но ничего сказать не смогли. Ну, а потом съездил в наш калининградский музей янтаря. Там пришли к мнению, что это какой-то рунический талисман древних германцев или скандинавов, вон, видишь, внизу несколько необычных знаков?

– Ага, – сказал я, – разглядывая едва различимые на фигурке символы. – И что, музейщики?

– Предложили мне его продать, причем за довольно приличную сумму. Но только зачем мне это? Деньги пыль. А это вечность. Представляешь, что он видел! – поднес Петрович фигурку к льющемуся в окно лунному свету. И она словно ожила.

Таинственно замерцал отрешенный овал лица, вроде дрогнул боевой гребень и крылья.

– Мистика, – прошептал я и сглотнул слюну.

– Точно, – качнул головой Сильницкий. – И всегда он так. Как бы оживает в лунном свете.

В тот вечер мы засиделись допоздна и, прощаясь, наставник предложил мне попытать счастья на берегу, при очередном шторме.

– Есть тут у меня своя заветная коса, – улыбнулся он. – За старым волнорезом. Туда и двинем.

Потом разговор забылся, а однажды ранним утром, когда я спал в своей комнате, расположенной в одной из курсантских казарм, меня разбудил дневальный.

– Товарищ, старшина, вас к телефону, – сказал он.

– Ну что, все спишь? – раздался в трубке бодрый голос Сильницкого. – Давай, одевайся и дуй на КПП. Я жду тебя здесь.

Через пять минут, облаченный в робу, сапоги и бушлат, я выскочил из казармы и зарысил в сторону пропускного пункта.

По темному небу плыли остатки грозовых туч, где-то далеко сверкали молнии, со стороны залива доносился шум прибоя.

Одетый в штормовку и рыбацкие сапоги с отворотами, Сильницкий ждал меня в помещении КПП, беседуя о чем-то с дежурным.

– На, – ткнул он мне в руку сачок на длинной рукояти, вроде тех, которыми ловят бабочек. – Ну, двинули, – и мы вышли наружу.

Городок еще спал, в предутреннем мраке влажно блестел асфальт, в воздухе терпко пахло водорослями и йодом.

– В самый раз вышли, – довольно бубнит Петрович, навьюченный вторым сачком – шторм только закончился, щас пошуруем.

На туманном, тянущемся справа от городка побережье, я вижу несколько темных фигур, споро машущих сачками в накатывающей на гальку пене.

– Местные фанаты, – бормочет шеф. – Пошли скорее.

Минут через десять, оставив позади городскую окраину, мы выходим к старому полуразрушенному волнорезу, на бетонных блоках которого, местные пацаны по вечерам удят рыбу.

– А теперь – делай как я, – поддергивает отвороты сапог Петрович, заходит в кромку прибоя и начинает орудовать сачком.

Я пристраиваясь рядом, и косясь на Сильницкого, делаю то же самое.

Мы черпаем сачками вертящуюся в пене муть, потом перебираем все то, что в них попало и снова погружаем в волны.

– Ну, все, шабаш, – говорит через час Петрович, когда волнение успокаивается, и море лениво покачивается у ног. – Как улов?

– Ничего нету, – вздыхаю я, – одна галька, какие-то рачки и водоросли.

– А у меня вот, – щурится Петрович и протягивает руку.

На широкой ладони три небольших золотистых зерна.

– Держи, – протягивает он их мне. – На память о Янтарном море.

Потом мы сидим с ним на старой, с проломленным бортом лодке, молчим и любуемся раскинувшимся до горизонта морем.

Оно величаво простирается до горизонта и отсвечивает свинцовым блеском. Где-то в тумане тоскливо кричит чайка.