– Смир-рна! Равнение на середину!

Сине-черный, выстроенный на пирсе строй застывает и, вскинув к пилотке руку, старпом делает несколько шагов вперед.

– Товарищ командир! – вскидывает он к пилотке руку. Экипаж ракетного подводного крейсера «К-450» для выхода в море построен! Старший помощник командира, капитан 2 ранга Ольховиков!

– Здравствуйте, товарищи подводники!

– Здравия желаем товарищ капитан 1 ранга! – весело рявкают сто двадцать глоток и качающиеся на волнах бакланы с криками взмывают в небо.

Чуть косолапя и заложив руки за спину, командир в сопровождении старпома неспешно обходит строй и остается довольным.

– Вольно, – благосклонно кивает он. – Всем вниз!

– Строй распадается, под многочисленными ногами пружинит стальной трап, мы поочередно ныряем в черный зев рубочной двери, пролетаем восьмиметровую шахту входного люка и разбегаемся по боевым постам.

Потом объявляется сигнал боевой тревоги, корабль готовится «к бою и походу», наверх выскакивают швартовые команды и крейсер, взметая по бортам высокие гейзеры воды, отваливает от стенки.

Когда тяжело отдуваясь, мы с «бычком» и старшиной команды, облаченные в оранжевые спасательные жилеты, сапоги и ватники, взбираемся к себе на торпедную палубу, там, помимо стоящего на вахте Сани Порубова оказывается средних лет мужик.

– Вот, товарищ капитан лейтенант, – кивает на незнакомца Порубов. – Будущий торпедист из контрактников.

– Знаю, – кивает Сергей Ильич, освобождаясь от жилета и канадки, – как фамилия?

– Мичман Рябоконь Василий Иваныч, – неуклюже изображает тот строевую стойку.

– Ну а я командир боевой части, капитан-лейтенант Мыльников, а это мои минеры, – кивает на нас «бычок».

Мы поочередно жмем Рябоконю руки и представляемся.

– Так значит на стажировку? – обращается Олег к нашему новому знакомцу.

– Ага, – кивает тот лысеющей головой. – Из Североморской школы мичманов, нас прислали к вам на стажировку.

– Знакомая контора, – переглядываются Олег с Саней, – мы тоже ее заканчивали. А где служил до этого?

– В танковых частях, в ГСВГ.

– ?!

– Ну да, механиком-водителем, – видя наше недоумение, говорит Рябоконь.

– А чего на флот поперся, это ж совсем другая специфика? – делает круглые глаза Саня. Мы вон, с Олегом, отбухали в подплаве срочную, понравилось, ну и решили продолжить. А ты?

– А я после службы потыкался несколько лет на гражданке и решил податься на флот. Один приятель надоумил. Мол бабки приличные и служба не пыльная, – хитро щурится Рябоконь.

– Не пыльная говоришь? Ну-ну, – кивает курчавой головой Олег.

– А чего? – окидывает нас взглядом Рябоконь. – Корабль фантастика, спите с удобствами в каютах, в море вино, икра, помирать не надо.

– А ты в море уже был? – интересуется Саня.

– Не был, – ухмыляется стажер. А что в нем такого, особенного? Много воды и только.

Все это время, Сергей Ильич, заполняющий какой-то формуляр в кресле за стрельбовым пультом, внимательно прислушивается к разговору и неодобрительно косится на нашего гостя.

Потом по кораблю объявляют отбой боевой тревоги и вводится готовность «два», я заступаю на вахту, а мичмана ведут стажера на завтрак в старшинскую кают-компанию.

– Да, не хило у вас кормят, – появляется он в отсеке минут через двадцать. С такой жратвой служить можно. А вино и икра в обед будут?

– Будут Вася, будут – отвечает Олег и мы начинаем возиться с матчастью.

И тут выясняется, что без пяти минут выпускник школы мичманов и будущий минер, практически ни хрена не знает. Лежащие на стеллажах электроторпеды он путает с кислородными, система стрельбы для него темный лес, а устройство подводной лодки, тайна за семью печатями.

– Вас что там, ничему не учат? – недоуменно интересуется Олег, когда Рябоконь задает очередной дурацкий вопрос.

– Почему учат, – пожимает тот плечами. – Но мне, понимаешь за тридцать, и вся эта мутотень – кивает он на наше заведование, с трудом лезет в голову.

– Хреново тебе, однако служить будет, – морщится Олег.

– Ничо, это дело наживное. Главное что б бабки платили, – зевает стажер и цепенеет в полудреме.

Между тем, судя по всему, наверху разыгрывается шторм и в отсеке нарастает качка. Сначала она едва ощутима – раскачать нашу махину водоизмещением более 13.000 тонн не просто, но потом ощутимо усиливается, и мы проверяем, все ли раскреплено по штормовому.

При первых признаках волнения, сон у стажера пропадает, он начинает бледнеть и делать глотательные движения.

– На, танкист – тычет ему черный сухарь Олег. – Погрызи.

Спустя полчаса нас уже начинает валить с ног, а отсек выписывает громадные восьмерки. Справа налево, сверху вниз и так до бесконечности. В головах возникает тупость, мы распираемся по бортам и молча следим за кренометром.

– Ну, как, Василий Иваныч, – впечатляет?! – орет Саня скорчившемуся на разножке стажеру, который начинает зеленеть. – Там под стеллажом банка, достань, и если что, не стесняйся, трави.

Тот что-то хрипит, валится на карачки и, нашарив емкость, со стоном фонтанирует внутрь.

– О-о-о! – разносятся по отсеку прерываемые бульканьем стенания.

– Хорошо блюет, точно, – философски изрекает Саня и перебрасывает мне половину воблы.

– Мы грызем ее и с интересом наблюдаем за стажером. А тот все фонтанирует и стонет.

Наконец долгожданная команда «по местам стоять к погружению!», шипение гидравлики, рев воды в балластных цистернах, и корабль проваливается вниз.

Качка сразу же прекращается, стрелка глубинометра катится вправо, мы уходим в пучину.

– Глубина сто метров! Осмотреться в отсеках! – вспыхивает лампочка «каштана».

Мы выбираемся со своих мест, исполняем команду и Олег докладывает в центральный.

Все это время наш танкист громко икает и, пуская сопли, пытается выжать из себя в банку, остатки завтрака.

– Ну, вот и все, Вася, – треплет его по плечу, Порубов, – Ты, можно сказать, оморячился. Давай, друг, тащи свою банку вниз, вылей в гальюн и хорошенько вымой.

– Аг-га, – жалобно сипит тот и ползет на коленях к люку.

– М-да, – констатирует Олег, – провожая взглядом исчезающую в нем голову. – Слабоват мужик.

Чуть позже бледный стажер снова возникает на торпедной палубе, пошатываясь подходит к глубиномеру и с опаской на него пялится.

– Так это шо, мы под водой? – громко шепчет он.

– Ну да, Василий Иваныч, – отвечает Саня. – Вроде того.

– А это че? – выпучивает глаза Рябоконь и тычет пальцем в спускной клапан нижней крышки входного люка. Оттуда в стоящий на палубе обрез, срываются частые водяные капли.

– Люк немного течет, – забросив ноги на направляющую балку, – покачивается в кресле Олег. – Давно, еще с завода.

– Нихрена себе, – шарахается к аппаратам стажер. Так мы ж потонем!!

– Не боись, – ухмыляется Олег. – На каждой лодке всегда где-нибудь, да течет. Специфика.

Люк у нас подтекает еще с завода. И чего только работяги, а потом спецы с ПМки только с ним не делали – течет и все. По инструкции его спускной клапан в море должен быть закрыт. Но в таком случае шахта может полностью заполниться, внутрь передастся забортное давление, что может сорвать нижнюю крышку. Вот, с ведома механика, мы в море всегда клапан и открываем, опорожняя наполняющийся обрез в трюм.

Когда наступает время обеда, Рябоконь отказывается от приглашения в кают-компанию. Чего-то не хочется, – делает он страдальческое лицо.

– Так в обед дают вино, шоколад и икру, – лукаво косится на него Саня.

– Да и хрен с ними, – вздыхает стажер. – Не полезут в горло.

А еще через несколько дней, у Рябоконя стали опухать ноги. Дело в том, что на лодке все ходили в легких кожаных тапочках. А вот он почему-то оказался в сапогах.

– Давай, дуй к доктору, – сказал по этому поводу старшина команды.

От врача бывший танкист приковылял в шерстяных носках, бережно держа сапоги подмышкой.

С этого момента он стал неразговорчив, с каждым днем мрачнел и все о чем-то думал.

А когда через неделю мы возвращались в базу, признался, что служить на лодках не сможет.

– Очень уж все сложно тут у вас, – сказал при расставании. Не по мне это. Буду проситься на бербазу.

Примечания:

Обрез – ведро, емкость.

Разножка – корабельный раскладной стул.

ПМка – плавмастерская.