– Выходи строиться! Живо, мать вашу! – орут снаружи, и разношерстая толпа призывников нерешительно прыгает с подножек.

Длинный состав блестит заиндевелыми вагонами, впереди попыхивает дымом паровоз, кругом зима.

– Р-равняйсь! Смир-рна! – оглушительно вопит один из сопровождавших нас старшин в куцем бушлате и вдоль строя, заложив за спину руки в хромовых перчатках, неспешно дефилирует офицер в черной шинели и с дубовыми листьями на козырьке фуражки.

– Поздравляю вас с прибытием на форт Красная Горка! – останавливается он в центре и тяжело ворочает шеей.

– …р-а-а! – вразнобой выдыхают полторы тысячи глоток, и с дальних берез срывается стая ворон.

Офицер морщится, бросает что-то стоящим рядом сопровождающим и отходит в сторону.

Потом всех пересчитывают.

– Напр-а-во! – следует команда. – Прямо, ша-агом арш!

Поддернув на плечах тощие рюкзаки и втянув бритые головы в поднятые воротники одежек, мы расхлябано топаем по заснеженной пристанционной улице в сторону синеющего вдали соснового бора.

После недельной езды в надоевших вагонах идти приятно и все с интересом пялятся по сторонам.

– И где ж этот, как его, форт? – толкает меня в бок, шагающий рядом Степка Чмур.

– А хрен его знает, – потираю я замерзшее ухо. – Наверное, впереди.

Из нашего города нас пятеро – Саня Иолтуховский, Витька Белецкий, Вовка Костенко, Степка и я. Остальная братия тоже из Донбасса, с добавлением представителей средней полосы России, Грузии и Узбекистана.

Через километр расчищенной от снега дороги, строй входит под своды вековых, огороженных высоким забором сосен, втягивается в широко распахнутые, увенчанные якорями, металлические ворота, и они с лязгом закрываются.

Никакого форта перед нами нет.

Перед глазами расстилается громадный, вымощенный булыжником плац, с расположенными по обе сторонами краснокирпичными зданиями и виднеющимися в сосняке крышами казарм.

Тут нас снова строят, пересчитывают и распределяют по казармам.

Эти деревянные строения, со стенами из тонких досок и буржуйками вместо печей, были рассчитаны максимум на пятьдесят-шестьдесят человек. Нас же гостеприимные балтийцы, набили в каждое не менее двухсот.

«Новоселье» сопровождалось далеко не радостными воплями аборигенов и гостей. Но хозяева и тут оказались на высоте.

Прибывших построили вдоль нар и внушительного роста старшина прорычал, – молчать, салаги! На флоте живут тесно, но без обид! А чтобы было просторней – вещи к осмотру!

Присутствующая здесь же группа моряков быстро прошмонала наши пожитки, извлекая из них остатки домашней снеди, спиртное и одеколон.

– Этого вам не положено! – многозначительно изрек верзила, – карантин!

Затем всех распределили по нарам, из расчета четыре человека на парный лежак, разъяснив, что ложиться на него нужно не вдоль, а поперек, вывели на плац, вручили лопаты и заставили чистить снег.

Ровно в полдень, по сигналу корабельной рынды, нас пересчитали в очередной раз и повели на обед. На камбузе было тесно, грязно и сыро. Одновременно кормили несколько сотен человек. Ели в верхней одежде щи с непроваренной капустой и перловку, чуть сдобренную маслом. На десерт компот, с запахом браги и тараканами. Ушли голодными.

Снова чистили снег, строились, пересчитывались, и это все при десятиградусном морозе. А одежда у нас осенняя, на «рыбьем меху». Ужин оказался таким же несъедобным, но есть его пришлось. В двадцать три часа отбой.

В казарме, несмотря на скученность, жуткий холод. Из щелей стен сквозняк и снежная пороша. На нары, с лежащими на них старыми матрацами, укладываемся по четверо, поперек, как учили, не снимая пальто и ватников.

У двух топящихся в проходе буржуек уютно располагаются опекающие нас моряки. Они ужинают отобранными у нас продуктами, запивая их водкой и разведенным в кружках одеколоном, режутся в карты и ссорятся из-за каких-то принесенных с собой шмоток.

Мы все это видим и нам не по себе.

– Вот тебе и флот, мать бы его еб, – тихо шепчет лежащий рядом Витька Костенко.

Утро. Холод в казарме собачий. По углам иней. Буржуйки погасли.

Вокруг них в живописных позах спят балтийцы, от которых разит сивухой и парикмахерской. На полу разбросаны игральные карты, пустые бутылки и флаконы от одеколона. Здесь же лежат непонятно откуда взявшиеся два карабина и подсумки с патронами.

Последующие дни, мало чем отличаются от предыдущих. На пересылке царит невообразимый бардак.

У нас отбирают или вынуждают отдавать личные вещи, заставляют выполнять бессмысленную работу, вроде выноса на улицу и проветривания деревянных топчанов, и все время пересчитывают, резонно понимая, что от такой жизни кто-нибудь обязательно ударится в бега.

Но и мы обживаемся. Посоветовавшись, подкупаем верзилу-старшину (дарим ему Санькины часы) и он разрешает нам не ходить на камбуз.

Дело в том, что на пересылке есть несколько сносных буфетов, в которых продаются продукты, лимонад и курево. А у нас имеются деньги, заначенные в потайных местах, причем неплохие, поскольку до призыва мы вкалывали на шахтах и недурно зарабатывали.

В первый поход в буфет идем впятером – всем землячеством.

Там очередь, человек двадцать, В основном кавказцы и азиаты.

Эти ребята приспосабливаются везде. Впоследствии, на лодках, я их не видел. Зато на камбузах, складах и в других «хлебных» местах их хватало с избытком.

Пристраиваемся в хвост очереди, советуемся, чего взять и сколько.

В это время, расталкивая локтями возмущающихся рекрутов, к витрине буфета нахраписто протискиваются трое парней в флотской форме без погон. По-видимому такие же призывники, как и мы, но уже отправляемые в часть.

– Кончайте бузить, пацаны! – пытается их урезонить Костенко. Он самый мелкий из нас, но очень задиристый и опасный в драке.

– Молчи, блоха! – цедит самый рослый из троицы и, оттеснив плечом очередного парня, протягивает в окошко буфета деньги. Остальные громко ржут и добавляют еще несколько оскорбительных фраз в адрес Витьки.

Переглядываемся и подходим к витрине. Саня резко хватает согнувшегося у окошка верзилу за плечо, рывком поворачивает к себе и, не давая опомниться, бьет в челюсть.

По опыту зная, что после его кулака редко оставались на ногах даже матерые забойщики, набрасываемся на остальных двух и быстро набиваем им морды.

– Чапайте отсюда, – зловеще шипит битым Чмур.

Подвывая и утирая розовые сопли, они волокут поверженного друга в сторону казарм. Пользуясь замешательством очереди, мы наспех отовариваемся хлебом, сухой колбасой и сгущенкой. Прихватываем несколько бутылок полузамерзшего лимонада и сигареты.

Обедаем среди заснеженных сосен, в беседке за вещевыми складами.

После драки настроение улучшилось и нам весело. Оставшиеся продукты упаковываем в захваченный с собой рюкзак и зарываем в снег под небольшой елью.

– Запас карман не тянет, – смеется Вовка Белецкий, поглаживая заплывающий глаз.

Через несколько дней в медчасти пересылки проходим еще одну комиссию, где за мои часы подкупаем мичмана – медика, который обещает перевести Сашку в команду, направляемую в морскую авиацию. Там служат два года, а Саня у нас женатик. Мичман держит слово и после комиссии Иолтуховского действительно переводят в команду 90 – морская авиация.

Между тем зима все сильнее осаждает Красную Горку. Почти каждый день идет снег, морозы усиливаются до двадцати градусов. Многие ребята заболевают.

Особенно достаётся азиатам, которые легко одеты и не привыкли к таким холодам. Только из нашего барака, за несколько последних дней в госпиталь отправили человек двадцать. У всех подозрение на пневмонию и воспаление легких. Мы пока держимся.

Наведывался Саня (он теперь живет со своей командой), притащил литр водки и два старых флотских ватника. А еще через сутки нас, наконец, переодевают, это верный признак предстоящей отправки в части – какие, мы не знаем. Согласны хоть к черту на рога, только бы удрать из этого «Бухенвальда».

Форму получаем на складах, стоя под открытым небом в очереди к раздаточным окнам. Переодеваемся здесь же, под крытыми навесами, продуваемыми сквозняками. После такого моциона, тела и лица у нас синие, как новые флотские робы. Оглядываем друг друга.

Видок у вновь испеченных мореманов аховый: черные длинные шинели почти волочатся по снегу, из – под них непрерывно сползают вниз широченные хлоптчато-бумажные штаны, яловые ботинки из свиной кожи весят кажется не меньше пуда. Мы все напоминаем бурсака Хому Брута из гоголевского «Вия», но никак не моряков. К тому же эти флотские обновки совсем не греют.

Сложив свои домашние одежки в рюкзаки, уныло плетемся к казармам.

И так целый день: под низким серым небом, с падающим из него снегом, в направлении складов непрерывным потоком уныло движутся стриженые пацаны, а оттуда – волочащие ноги и тихо матерящиеся Хомы Бруты.

Между казармами днем и ночью горят огромные дымные костры, в которых жгут одежду призывников, не подлежащую отправке домой. Здесь же снуют какие – то мичманы и старшины, набивающие мешки вещами получше.

– Смотрите хлопцы, мародеры, – шепчет Белецкий.

Я вытаскиваю из рюкзака почти новую меховую шапку, сую ее за пазуху, а сам мешок швыряю в костер. Минутой позже это делают и земляки.

Матерясь, к нам подбегает разгоряченный охотой за шматьем краснорожий пожилой мичман.

– Вы что делаете, салаги! – свирепо орет он. Не нужно, так мне бы отдали! Возьми, если сможешь, – зло смеется Витька, и мы уходим от места, где сгорает наша последняя связь с домом. На душе погано. Не таким мы ожидали увидеть флот.

К вечеру нас отправляют. Прибыли «покупатели» из флотских экипажей Ленинграда и Кронштадта. Офицеры, мичманы и старшины держатся особняком. Местные балтийцы общаются с ними предупредительно и даже подобострастно.

Рослый капитан-лейтенант, с болтающимся у бедра пистолетом, строит нас, зачитывает список и кивает стоящим рядом потянутым старшинам в бушлатах.

– Равняйсь! См-мирно! Напра-во! Прямо, ша-гом арш! – звонко командует один из них и, шаркая ботинками, расхлябанный строй движется к воротам. Нас молча провожают оставшиеся ребята. Среди них Сашка.

Он в кургузом ватнике и натянутой на уши кепке, хмур и подавлен. Мы уходим, а он остается.

Вытаскиваю из-за пазухи шапку и перебрасываю ее другу. – Носи Санек, мы тебя найдем и спишемся! – кричат оба Витьки и Серега.

– Отставить разговоры! – бросает на ходу идущий сбоку старшина. – Конечно, спишетесь, ребята.

В лицо нам ветер, влажный и почему-то соленый.