– Ну, теперь топай сам, – говорит мне на выходном КПП Олег. – До завтра. И мы пожимаем друг другу руки.

Потом он возвращается назад, а я, выйдя из щелкнувшего турникета, направляюсь в казарменный жилой городок на берегу уходящего в туман залива.

Уже второй месяц, приехав из атомного учебного центра Палдиски в Заполярье, наш экипаж стажируется на третьей флотилии ракетных подводных крейсеров стратегического назначения в Гаджиево.

По истечении трех, мы убудем на Белое море в Северодвинск для испытаний и приемки подводного ракетоносца нового поколения.

Стажировка состоит из практического освоения мат части однотипных нашему кораблей флотилии, к которой мы временно приписаны и выходами на отработки в море с их командами.

Вот и сейчас наша БЧ-3 вернулась после проведения практических торпедных стрельб на одной из лодок соединения. В море мы провели неделю и весьма довольны.

Поскольку уже поздний вечер, мои отцы-командиры решили отправиться отдыхать в одну из гарнизонных гостиниц, где проживают все наши офицеры и мичмана, а меня Олег сопроводил до выхода из «режимной зоны». Морякам срочной службы передвигаться по ней в одиночку строго возбраняется.

Втянув голову в бескозырке в воротник бушлата (со стороны моря несется холодный, с дождем ветер), я учащаю шаги и беру нужное направление.

Пройдя мокрым асфальтом, справа от которого на сопке высится бетонный куб камбуза, а чуть ниже штаб флотилии с ретранслятором, следую вдоль ряда пятиэтажных казарм с желто светящимися окнами к самой дальней. Новой, в семь этажей и развернутой фасадом к остальным.

Сразу за ней выход из залива, в котором неясно мигает створный знак и стоящий на якоре корабль брандвахты.

Подойдя к крайнему слева подъезду (всего их три), я поднимаюсь на широкое крыльцо, тяну на себя тугую с пружиной деверь и поднимаюсь по гулким ступеням на пятый этаж. Открываю вторую, с табличкой в/ч 53117 и попадаю в теплое, с приглушенным светом пространство.

В коридоре напротив, у окрашенной слоновкой тумбочки, с висящим над ней лозунгом «Служи по Уставу-завоюешь честь и славу! бдит вооруженный штык-ножом дневальный из моего набора Славка Гордеев.

– О! Никак вернулся? – растягивает в улыбке губы.

– Вроде того, – отвечаю я, стягивая с плеч сырой бушлат и помещая его вместе с бескозыркой на вешалку в длинном ряде других

– Чего тут у вас нового? – приглаживаю волосы.

– У нас тут буза, – заговорщицки наклоняется ко мне Славка. – Зайди в баталерку и все узнаешь.

Я следую в левую часть коридора, куда выходят несколько дверей, тяну на себя последнюю у окна. Закрыта.

– Ты стукни два коротких, один длинный, – шипит от тумбочки Славка. – Там наши.

Баталерка, это помещение на надводных кораблях или в береговых казармах, где хранятся личные вещи моряков срочной службы, а еще получаемые из дома посылки. В учебных отрядах и на этих самых кораблях, имеются штатные баталеры. Как правило очень продувные и оборотистые ребята. У них всегда есть что пожрать, а при необходимости и выпить.

В подплаве таковых нет, ключи от баталерок находятся у дневальных.

На мой стук изнутри проворачивается ключ, дверь приоткрывается. За ней, с рыжим ежиком на голове, рожа Сереги Свеженцева.

– Давай, поскорее заходи, – тихо говорит он, и я протискиваюсь внутрь. Дверь снова запирается.

Между двумя ярусами висящей на «плечиках» вверху формы, под которыми на дощатых стеллажах стоят чемоданы, у зашторенного светомаскировкой окна, вокруг казенного вида стола, сидят на банках несколько ребят из моего набора.

Кроме здоровенного турбиниста Свеженцева, тут малыш-боцманенок Серега Алешин, химик-дозиметрист Витька Полдушев, а также ракетчики Валерка Тигарев и Серега Осмачко.

Перед компанией, на расстеленной газете «На страже Заполярья», нарезанное тонкими пластинами сало, круг дразняще пахнущей домашней колбасы, репчатый лук, кирпич хлеба и несколько золотистых антоновок. А рядом открытый фанерный ящик. Наполовину заполненный грецкими орехами.

– Вот, Серега посылку получил, – кивает Свеженцев на Осмачко. – Присоединяйся.

По неписанному закону, посылки на флоте самому жрать нельзя. Обязательно нужно делиться со своим набором. Ну, разве кроме сигарет, носков или там одеколона. Что сейчас и происходит.

Я тяну из-под стеллажа еще одну банку (ребята потесней сдвигаются) и присаживаюсь к столу.

– Пять капель дернешь? – извлекает откуда-то Осмачко булькнувшую грелку. – Батька прислал первака из дому.

– Не откажусь, – киваю я, поглядывая на сало.

Вслед за грелкой появляется кружка, куда Серега набулькивает на четверть прозрачной жидкости.

– За тебя, – принимаю я ее, выпиваю и довольно крякаю. Первак крепкий и мягкий.

Потом возвращаю кружку хозяину, беру пластину сала с хлебом, закусываю.

– А у нас тут, Валерка буза, – снова плеснув в емкость, вручает ее Осмачко Алешину.

– Какая? – тянусь я за долькой лука.

– Лисин, Кругляк и Хмельницкий, стырили два чемодана из баталерки.

– Ни хрена себе, – опускаю руку. – Это точно?

– Точнее не бывает, – выкатывает лупатые глаза Полдышев. – Их засек патруль в валунах за казармой, когда перекладывали вещи из чемоданов в сидор. Мичман выяснил фамилии и из какой части, после чего доставил всех троих к нашему старпому.

– Не иначе хотели загнать шматье партизанам, – добавляет Тигарев. – Они все морское покупают.

– Отпирались? – интересуюсь я

– Нет. Всех поймали на горячем.

То, что эта тройка может чего-нибудь отчебучить, следовало ожидать. Парни были из старшего набора (таких набрался десяток) отслужили по два года, и еще в Палдиски почувствовали себя годками.

Кругляк был высокий и стройный, похожий на цыгана, Лисин такой же, с вкрадчивыми повадками, а Хмельницкий коренастый, всегда злой и крикливый.

Учебой приятели себя не утруждали, по тихому ходили в самоходы, а в увольнениях пару раз напивались. А еще пытались гнобить наш набор, организуя через строевого старшину Юркина наряды вне очереди и выделяя вместо себя молодых на всяческие работы.

Ребята смирились, а я нет, и дважды с угнетателями подрался. Те сразу же отстали, и меня больше не трогали.

В конечном итоге, все художества новоявленных «годков» дошли до командира, и в экипаже знали, Лисина, Кругляка и Хмельницкого списывают на бербазу. Вот они и организовали напоследок кражу.

Самое обидное то, что в отличие от Лисина с Хмельницким (ребята их зовут Лиса и Хмель) Кругляка я уважал. Он был моим земляком (родом из Лисичанска) и в прошлом тоже шахтером.

Когда же на День флота в Палдиски, командование Центра поощрило меня в числе других матросов краткосрочным отпуском с выездом на родину, Виктор попросил завезти его семье посылку. У него в Лисичанске имелись жена и маленькая дочка.

Просьбу я выполнил, о чем рассказал земляку по приезду, и мы после этого сдружились. Не раз вместе ходили в увольнение, играли в футбол, говорили о жизни и пели под гитару песни.

И вот теперь такое.

Затем ребята выпивают еще понемногу (я отказываюсь, находясь под впечатлением услышанного), Серега оделяет всех яблоками с орехами, а остатки пиршества убирает в ящик. Поставив его на стеллаж, грелку с оставшимся перваком, сует за пояс, под робу, чтобы ее потом понадежнее заныкать.

Далее мы поднимаем светомаскировку (за окном кружится снег), выключаем свет и тихо выходим наружу.

По дороге Осмачко сует ключ от баталерки Гордееву.

Затем мы идем мимо его в обширный кубрик, где по сторонам стоят два десятка двух ярусных, аккуратно заправленных кроватей, с банками перед каждой, за ним длинный коридор, с лен комнатой, бытовкой, умывальником и гальюном, а также каютой дежурного по команде.

Обычно в это время, перед отбоем, в кубрике многолюдно. Одни ребята слушают стоящий на подоконнике магнитофон, другие травят или сражаются в «козла», притащив из бытовки стол.

Сейчас, в нем малолюдно, человек восемь. И все непривычно хмурые. Остальные скорее всего в умывальнике, там имеется обрез для курения.

В дальнем конце кубрика, на нижней койке у окна, закинув руки за голову, лежит Кругляк, напротив него вольготно расположились Лиса с Хмелем.

Они о чем-то весело переговариваются, пускают матерки и хохочут.

И тут меня захлестывает волна злости.

По среднему проходу я быстро иду вперед, сворачиваю к веселой компании (та замолкает) и, встав напротив Кругляка, говорю, – как же так, Витя?

Тот презрительно глядит на меня, а потом кривит губы, – пошел на х… карась.

Урою.

– Ах ты ж гад! – хватаю его за грудки, приподнимаю и даю левой в челюсть. Витька пытается вырваться, добавляю.

Затем, отпихнув обмякшее тело, резко оборачиваюсь назад. Бледные Лиса и Хмель, с опаской отодвигаются.

Суки вы, – ненавидяще обвожу их взглядом.

Затем в расстроенных чувствах ухожу в умывальник. Там дымит сигаретами группа ребят, отслуживших полтора года. В их числе мой близкий приятель и раздолбай Витька Допиро.

– Слыхал, что у нас приключилось? – протягивает он мне открытую пачку «Примы».

– Уже в курсе, – тяну я одну, чиркая спичкой, и напиваюсь дымом.

– Ну и что ты об этом думаешь?

– Пусть верблюд думает, – бурчу я. – У него голова большая.

– Какой-то ты сегодня ни такой, – говорит Витька, после чего отходит.

До отбоя в кубрике напряженная тишина, все ждут развязки.

Я сижу на банке перед свой койкой и драю асидолом бляху. Подходит Допиро, наклоняется.

– Слышь, Валер, если что, можешь рассчитывать на меня. И на ребят нашего набора.

– Хорошо, – говорю я, дохнув на бляху.

– Потом со стороны входа Гордеев орет, – команде построиться на вечернюю поверку!

Мы выстраиваемся по ранжиру на среднем проходе в две шеренги. Кроме Кругляка. Тот лежит на койке, отвернувшись к стене, с головой накрывшись одеялом.

Перед строем встает с планшетом в руке строевой старшина Жора Юркин, а из комнаты дежурного появляется сонный дежурный лейтенант с повязкой «РЦЫ» на рукаве кителя. Недавно прибывший из училища.

– Товарищ лейтенант! – сделав поворот направо, докладывает старшина. – Команда для вечерней поверки построена! Разрешите проводить?

– Разрешаю, – начальственно кивает дежурный.

Потом он обводит глазами кубрик и замечает лежащего на койке.

– Это кто? И почему не в строю? – интересуется у Юркина.

– Матрос Кругляк, – отвечает Жора. – Простыл. У него высокая температура.

– Добро, – кивает дежурный.

После поверки следует команда «разойдись!» и все готовятся ко сну. Одни разбирают постели, другие стаскивают робы с сапогами и, прихватив туалетные принадлежности, шаркают тапками в умывальник.

Рано в 23.00 дневальный орет «отбой!», вырубает свет и включает синее ночное освещение.

Вскоре в разных концах кубрика возникают сопение, бормотание и храп. Еще один день службы закончен.

Не спится, на душе скребут кошки.

Меня в первый раз предал человек, которого я считал своим другом. Потом в жизни будет еще несколько. И тоже от друзей. Но в молодости мы наивны.

Так проходит часа два, а затем я проваливаюсь в сон. Зыбкий и тревожный. Просыпаюсь от толчков в плечо. Открываю глаза, у койки сменивший Гордеева Допиро.

– Слышь, Валер, – тихо говорит он. – Кругляк встал и пошел сначала в умывальник, а оттуда в гальюн. Как бы чего не вышло.

Я отбрасываю одеяло, сую ноги в тапки, и мы бежим по среднему проходу.

В гальюне журчание воды в толчках, четыре двери из пяти, в кабинах открыты. Пятая заперта изнутри. Стучу в нее – Витька!

В это время Допиро поднимает вверх голову и шепчет, – не иначе вздернулся.

За проходящую вверху над кабиной трубу привязана бельевая веревка, которая чуть колышется.

Не сговариваясь, высаживаем дверь. Благо запор на ней хлипкий.

Внутри, с выпученными глазами, висит еще живой Витька.

Режь, – сиплю я, обхватив его под коленки и с трудом приподнимая.

Допиро выдергивает из ножен штык-нож, сопя, пилит веревку.

Затем мы вытаскиваем кашляющего Кругляка наружу, а оттуда ведем в кубрик. Он всхлипывает.

– Ребята, простите, если можете. Так вышло.

Потом укладываем его в постель (Допиро приносит кружку воды), Витька жадно ее хлебает.

– А теперь спи, – говорю я. – И не забирай дурного в голову.

Вернувшись назад, мы с Допиро уничтожаем все следы происшествия, выкуриваем по сигарете и я тоже отправляюсь спать, а Витька бдить. Смена у него в четыре.

О том, что Кругляк хотел сделать, никто не узнал, а через пару дней всех троих списали на бербазу.

Мы же через месяц, на военно-транспортном вертолете Ми-26 вылетели на Белое море, в Северодвинск. К новому месту службы.

Прошли годы, но флотскую службу и наших ребят я не забывал, в том числе Витьку. Бывая в Донбассе, не раз хотел проехать в Лисичанск, поскольку его адрес помнил. Но что-то всегда удерживало.

Быть может, я был тогда не прав. Кто знает?

В юности мы различаем только белое и черное.

Примечания:

БЧ-3- минно-торпедная боевая часть.

Режимная зона – в данном случае зона особого режима, в которой стоят атомные ракетоносцы.

Брандвахта – в данном случае надводный корабль, охраняющий вход в водную акваторию.

Банка – табурет на флоте.

Первак – самогон высокой крепости.

Партизаны – военные строители (жарг.)

Годок – моряк последнего года службы.

Обрез – половина металлической бочки для окурков.