– …Бугров!

– Я!

– Свеженцев!

– Я!

– Маркелов!

– Я!

Выкрикнув последнюю фамилию, строевой старшина Жора Юркин с чувством выполненного долга встряхивает цыганским чубом, подвешенным на шнурке к обложке строевой ведомости карандашом выводит внизу слово «ито́го» и цифру наличия личного состава.

Затем, захлопнув обложку, он четко поворачивается налево, делает пару шагов к стоящему перед длинной шеренгой помощнику командира и изображает строевую стойку.

– Товарищ капитан-лейтенант! Вечерняя поверка в команде проведена! Самоходчиков и больных нет! Семь человек на вахте, один на губе. Доложил старшина 1 статьи Юркин!

– Вольно, – небрежно цедит рослый помощник, и, заложив руки за спину, хмуро оглядывает сине-полосатый строй.

Вообще-то наш «помоха», капитан-лейтенант Михал Ивваныч Колбунов, мужик очень даже ничего. Правда рыжий и при необходимости может дать пенделя.

Но сегодня настроение у него хреновое, и на то есть причины.

Через сутки команда заступает в суточный наряд по камбузу, а это значит, что на лодке будет пахать только вахта.

– Значит так, лишенцы, – раскачиваясь с пятки на носок, – кривит тонкие губы помощник. – В наряде вести себя достойно, на камбузе не шакалить и баб не лапать. На кого поступят жалобы, будет иметь дело со мной. Вопросы?

Две выстроенные вдоль коек шеренги молча скалятся и переминаются с ноги на ногу. Шаклить на камбузе мы конечно же будем, это дело святое. А вот нащет баб Михал Иваныч загнул. Их там раз-два и обчелся и всех «танцуют» коки.

– У матросов нет вопросов, – довольно хмыкает Колбунов. – Юркин, распускай строй.

– Команде приготовится к отбою! Вольно, разойдись! – привычно голосит Жора, и мы превращаемся в толпу.

Одни, весело переругиваясь и толкая друг друга в бок, чапают в курилку, подымить на сон грядущий, козлисты бросаются к раздолбанному столу «добить партейку», а самые уставные стягивают с плеч робы и, прихватив туалетные принадлежности, шаркают тапками в умывальник.

– Да, взгромоздившись на широкий подоконник, – чиркает спичкой мой корешок Витька Допиро. – Клевый наряд, – и выдувает из широких ноздрей две струйки дыма.

– А то, – басит стоящий рядом горилоподобный Серега Свеженцев. – Наш Желудок хоть нажрется от пуза.

Не нажрусь, а покушаю, – мечтательно хлопает пушистыми ресницами экипажный обжора Сашка Чепурных по кличке «Желудок» и с хрустом разгрызает очередную, извлеченную из кармана галету.

Кормят нас на лодках, будь здоров. Такой паек только в истребительной авиации. Но и пашем мы как звери, что на берегу, что в море. Всякие там тяжеловесы отдыхают.

Так что наряд на камбуз – приятное развлечение. Тем паче, что в разгаре полярная зима, увольнений в гарнизоне нет, и с подъема до отбоя, мы корячимся в холодных отсеках.

На следующий день, вернувшись с ужина и сытно отрыгивая, весь наряд заваливается в койки и в течение часа предается отдыху. Так определено военно-морским уставом.

Затем из офицерского коридора возникают лейтенант Турский с мичманом Порубовым – они старшие, поднимают всех с коек и расписывают по объектам. Одни назначаются в варочный цех, подвозить туда продукты и помогать кокам заваливать их в котлы, другие в хлеборезку – пилить и выдавать оттуда хлеб, а третьи в посудомойку и залы питания, накрывать столы.

У перед! – завершив распределение обязанностей, командует Гурский, после чего все напяливают шинели с шапками и, гремя яловыми самогами, покидают казарму.

На дворе сгущаются сумерки, в заливе утюгами застыли лодки, с неба сыплется снежная пороша.

– Шаго́м, марш! – хрипло орет отворачивая морду от ветра Жора, и мы скрипим по снегу вдоль длинного ряда пятиэтажных казарм в сторону высящего за ними на сопке, белого куба камбуза.

С торчащей позади дымящей трубой и желтеющим в громадных окнах светом, он чем-то напоминает корабль и пробуждает в нас романтические чувства.

– Прибавить шагу! – время от времени гавкает Жора, и морозный пар над строем становится гуще.

Вот наконец и камбуз.

Матерясь и оскальзываясь на обледенелых ступенях широченного трапа, мы карабкаемся по его крутым пролетам вверх, минуем стоящее перед входом бетонное архитектурное творение и вваливаемся в гулкий пустой вестибюль.

Потом мерзлый стук сапог, второй этаж и тепло залитых светом громадных залов. Их несколько, уходящих в далекую бесконечность.

Первый, и самый большой, с десятками длинных синеющих пластиком столов и стоящими у них лавок – матросский, потом, за витиеватым ажуром декоративных решеток – офицерский и мичманский, а самый последний, отделанный полированным шпоном – для старшего начальствующего состава.

Сейчас в залах пустынно и только старый наряд, устало шаркает швабрами по бетону, готовя объект к сдаче.

– Значит так, – шмыгает носом, выстроив нас на среднем проходе, лейтенант Гурский. – Принимать все по полной программе. А то будете приводить в порядок сами. Ясно?

– Точно так, – вразнобой отвечаем мы, и начинается приемка.

Все разбегаются по своим объектам и начинают мордовать сменяющихся. Это вынужденная неизбежность. Действует зоновский принцип «умри ты сегодня, а я завтра».

– Давай, давай, скатывай еще раз, видишь, палуба жирная! – орут наши на пыхтящих сдатчиков в одном конце зала.

– А ложки, где полета ложек?! – вопит дотошный Желудок принимающий посуду в одной из подсобок.

– Какая курва сломала лавку! Тащите запасную! – наступает на сдатчиков в мичманском зале Славка Гордеев.

Наконец после получаса взаимных претензий и соленого мата, прием-сдача завершены, отупевший от суточного стояния на камбузе старый наряд выметается с камбуза, а мы переоблачаемся в белые робы и куртки и слушаем инструктаж начальника камбуза.

Это старый, умудренный опытом сундук, с золотыми, увенчанными звездами шевронами на рукавах кителя и весом примерно в центнер.

Т-экс, лэйтэнант, – поворачивает он качан головы к нашему Турскому. – Щас пять рыл на машину и на склад за продуктами. Ось накладная. И вручает тому мятую бумажку.

– Ты, ты и вы трое, – тычет в меня, Витьку Допиро и еще нескольких парней пальцем лейтенант. – Уперед!

Мы напяливаем на себя камбузные ватники, и в сопровождении местного старшины-сверхсрочника, спускаемся через черный ход на противоположную сторону камбуза.

Там, на заасфальтированной площадке, стоят несколько грузовиков, и мы топаем к крайнему.

– Запускай, Вовка! – лезет в кабину сверхсрочник. – А вы в кузов!

Спустя несколько минут, подпрыгивая на мерзлом серпантине, военный «УАЗ» с тентом бодро катит в сторону расположенных на дальнем плато у поселка, базовых флотилийских складов.

Чуть позже, урча двигателем, он останавливается у высоких ворот, с расхаживающим рядом, облаченным в длинный тулуп, вооруженным автоматом часовым, тот их распахивает и мы заезжаем внутрь.

Сначала, кряхтя и переругиваясь, мы перетаскиваем в машину из серебристого ангара десяток замороженных говяжьих и свиных туш, затем грузовик рулит к другому, и в кузов загружаются множество ящиков со сгущенкой, кофе и другими, предназначенными на съедение подводниками, продуктов.

– А теперь домой! – припрыгивает вокруг машины замерзший сверхсрочник, зажав ноздрю лихо сморкается, и тяжело груженая машина катит назад.

По дороге мы на минуту останавливаемся, по приказу сундука сбрасываем в близлежащий сугроб небольшого поросенка и коробку, после чего «УАЗ» следует дальше.

– Ворует сука, – пробив в банке со сгущенкой финкой отверстие, – подмигивает мне Допиро, и мы пускаем ее по кругу.

– А знаете, почему сундуков называют вдумчивыми и выносливыми? – передав мне банку, сладко чмокает губами Серега Алешин.

– Не-а, – смеется кто-то из ребят. – Почему?

– А до обеда они думают, чего бы спиздить, а после обеда, как это вынести! – бодро констатирует Серега и валится от толчка на спину.

– Га-га-га, – довольно ржем мы, и всем становится теплее.

У камбуза машина останавливается, из черного проема дверей выскакивает еще пяток нарядчиков и дружными усилиями все перетаскивается в многочисленные провизионки и кладовые камбуза. Они самые разные, с глухими деревянными дверьми, металлическими переметами с пудовыми замками и ломятся от гастрономического изобилия.

Тут тебе и висящие на крючьях замороженные свиные, говяжьи и бараньи туши, крафтовые мешки с одесской колбасой и салями, пирамиды ящиков со сгущенкой, тушенкой и печеньем, бочонки со всевозможными соленьями и маринадами, и бог что знает еще.

– Так, – тащите в варочный цех, – бурчит, звеня ключами очередной камбузный бог и мы таскаем, катаем и волочим тонны всевозможной провизии.

Крохотная часть из нее, в виде колец колбасы, банок сгущенки, варенья или горсти янтарного изюма, каким-то непостижимым образом оказывается за пазухой или в наших карманах, и это вызывает мальчишескую радость.

А в святая святых камбуза – расположенном на первом этаже громадном варочном цехе, уже священнодействуют облаченные во все белое, коки. Лодочных тут нету. Только свои, базовские. Практически все они здоровенные «азеры», попавшие сюда всякими правдами и неправдами.

Потом, вернувшись на гражданку в свои аулы, эти Тофики и Рафики будут рассказывать о пройденных ими атономках, штормовых морях и виденных на Полюсе айсбергах.

А пока они готовят к утренней закладке продуктами, похожие на атомные реакторы, сияющие нержавейкой и медью, объемистые, увенчанные манометрами, котлы.

В них из специально подведенных трубопроводов заливается вода, рядом, на металлических столах водружаются горы ящиков и мешком, на холодные пока электропечи устанавливаются громадные лагуны и протвини.

Ровно в пять утра все это закипит и, издавая дразнящие запахи, начнет жариться и вариться, а пока нам остается только освободить варочный цех от остатков подводницкого ужина.

Это стоящие в стороне десятка два громадных лагунов с остывшей мясной кашей, несведенными ломтями хлеба и нежно пахнущим какао. Все это пойдет на подхоз, флотским машкам и васькам. Они тоже питаются по морскому.

Впрочем, не все. В одной из ведущих наружу дверей появляются упакованные в армейские бушлаты и шапки с опущенными ушами две заиндевелые фигуры, и мы приветливо машем им руками.

Это стройбатовцы, или как их у нас называют «партизаны». Когда поздно вечером, едва волоча ноги, солдаты возвращаются со строительства особо секретного объекта в сопках к себе в казармы, расположенные неподалеку от нашего городка, на морской камбуз делегируются несколько гонцов и наряд неизменно затаривает их жратвой. Служба в Заполярье у «партизанов» аховая, а пайок чуть лучше зоновского.

– Давайте сидора, – подмигивает кто-то из наших, и в два обшарпанных армейских вещмешка поочередно загружается упакованная в дуковский пакет мясная каша, десяток белых кирпичей хлеба и несколько банок сгущенки.

– А теперь топайте, – бурчит ближайший к нам кок и сует одному из партизан несколько цыбиков чаю.

– …пасибо, – чуть улыбается тот заиндевелыми губами, и парни исчезают в морозном мареве открываемой двери.

Впрочем, не такие уж они и убогие. Взрывники, бульдозеристы и водители «кразов», заколачивают в стройбате до трехсот рублей в месяц, перед демобилизацией покупают в военторге морскую форму, а у нас жетоны «За дальний поход» и отбывают на Большую землю просоленными мореманами.

Часть из них в Мурманске отлавливают морские патрули и снова переоблачают в галифе, а счастливчики грузятся в поезд, там напиваются и непременно учиняют драку. Что поделаешь, мореманы.

Затем, снова напялив на себя ватники, мы таскаем тяжеленные лагуны с остатками ужина на расположенную за камбузом обширную площадку, где стоят металлические контейнера для отходов.

Там уже повиливают хвостами наши друзья – собаки из гарнизонного поселка. Кого тут только нету, начиная от кудлатых болонок и заканчивая кавказскими овчарками.

– Здорово, Бой! – протягиваю я здоровенному сенбернару руку, и тот солидно шлепает в нее лапу. Ребята тоже ласково треплют братьев меньших за ушами и те довольно повизгивают.

Северные псы резко отличаются от всех остальных. В них нет заискивания, фальши и пресмыкания перед человеком. А еще они всегда встречают нас с моря. И это дорогого стоит.

Мы знаем случаи, когда при демобилизации моряки увозили на большую землю своих друзей. В память о флоте.

– Наворачивайте, – довольно гудит Свеженцев, наполнив доверху несколько стоящих у контейнеров чеплашек и братья меньшие с достоинством начинают свою трапезу.

Потом они убегут в поселок, драться и справлять свои собачьи дела, а мы, выкурив по сигарете, возвращаемся в парное тепло камбуза.

Остается последняя часть работы: накрыть посудой на утро столы. В течение часа в залах стоит тонкий звон, летают веселые матерки, и вскоре они сияют аккуратными пирамидами сотен мисок, стройными рядами кружек и россыпями алюминиевых ложек.

Вышедшие из комнаты дежурного лейтенант с мичманом одобрительно оглядывают плоды нашей деятельности, удовлетворенно хмыкают и снова уходят играть в шиш-беш.

– Ну, все, баста! – плюхается на одну их лавок Юркин. – Тащите из варочного цеха рубон!

– Е-есть! – радостно орет Желудок и несколько гонцов гремят сапогами по лестнице.

Через несколько минут на один из столов торжественно водружаются два издающих упомрочительный запах протвиня с изжаренным в сливочном масле картофелем – фри, лагун истекающих соком отбивных и громадный чайник с горячим кофе.

Пара наполненных доверху тарелок вместе с парящими кружками оттаскиваются нашему начальству, и наряд приступает к ночной трапезе.

– Вкусно, – бормочет Желудок, заглатывая очередную отбивную, и пучит выпуклые глаза.

– Кушай, Саша, кушай, – ласково гладит его по башке Витя Будеев и сует в руку обжоре полукольцо «одесской».

– Угу, – пыхтит Желудок и хрупает ее как морковку.

– Потом мы пьем сладкий обжигающий кофе с печеньем и начинается соответствующая обстановке травля.

– А девок – то того, на камбузе нету, – лепит из мякиша рогатого «черта» и пуляет его в стену Витька Допиро.

– Бах! – отскакивает тот в лоб флегматично жующему Свеженцеву, и все довольно ржут.

– Все правильно, – скалит белые зубы штурманский электрик Лука. – Это что б такие как ты, их не тискали. Они работают только утром и днем, так сказать под присмотром.

– Да, днем хрен потискаешь, – чешет в затылке Допиро и все снова регочут.

– Ну что, все закончили? – появляются сзади Гурский с Порубовым.

– Точно так, – отвечает за всех Юркин и тычет пальцем в сторону сияющих посудой залов. – Закончили.

– Добро, – ковыряет спичкой в зубах лейтенант. – Всем одеваться, и идем в казарму. Завтра подъем ровно в пять.

Спустя полчаса, мы ходко движемся обратно. Ночь чудесная. Вверху, потрескивая, вспыхивают сполохи северного сияния, снег первозданно чист и пахнет яблоками.

– Красота, – задрав вверх головы, восхищаемся мы, а топающий сзади Желудок, прихвативший с собой сидор взевозможного харча, поскользнувшись, грохотом рушится наземь.

– Обкушался, болезный, – тонким голосом пищит кто-то, и ночь снова оглашается нашим бесшабашным смехом. – А что? На флоте всегда весело!

Казарма встречает нас привычным холодом, мертвенным светом ночного освещения, с сонно прохаживающемся в нем дневальным и доносящимся с коек разноголосым храпом

– Кореша, пожрать притаранили? – поднимается с верхней койки чья – то голова?

– А то, – бурчит Жора и первым шмякает на стоящий у окна стол пару банок сгущенки. Через минуту на него вываливается умыкнутая с камбуза гора снеди, скрипят койки и с них слышатся прыжки, и десяток фигур в тельниках, пристраиваются вокруг стола на банках.

Мы же наскоро умываемся, раздевшись забираемся под шерстяные одеяла, и, по северному набросив на них шинели, проваливаемся в глубокий сон.

Ровно в пять утра, сладко позевывая, весь наряд снова шествует в сторону уже дымящего трубой камбуза.

Под кожаными подошвами гулко гремят бетонные ступени, в настывших за ночь обеденных залах врубается яркий свет, мы переоблачемся в белые куртки и начинается подготовка к завтраку.

Часть наряда вместе с камбузными начальниками направляется в провизионки и хранилища, их массивные двери отпираются и ребята кряхтя, таскают на этажи тяжелые связки копченых колбас и картонные ящики с банками консервированного сыра, тушенкой и соком.

Вторая часть спускается в окутанный паром варочный цех, где у электрических, сияющих никелем и нержавейкой котлов уже орудуют здоровенные коки и тоже доставляет туда горы разнокалиберных ящиков со сгущенкой, какао и яйцами.

– Давай, давай, шустрээ! – начальственно покрикивают коки, и начинается процесс готовки.

Отворачивая лица от клубов валящего из котлов пара, мы заваливаем в одни тысячи куриных яиц и кряхтя, подтаскиваем к другим ящики со сгущенкой.

– Па-ашла радимая! – делают зверские рожи коки, хватают из них блестящие банки, рубят их острыми секачами над котлами напополам и опорожняют.

Опустошенные половинки летят в стоящие рядом пустые ящики, у которых, во главе с Желудком, расположились несколько «шакалов» из наряда.

Они сцеживают остатки сгущенки в притащенное из подсобки эмалированное ведро и довольно облизывают пальцы.

Когда в бурлящие котлы засыпается какао «Золотой ярлык» и несколько мешков рафинада, ведро у шакалов почти полное, и они, шлепая сладкими губами, радостно волокут его в одну из подсобок.

Далее начинается процесс таскания к грузовым лифтам лагунов с парящим какао и яйцами, и подъем их на этажи.

А там уже шустрит третья часть наряда, шмякая на столы алюминиевые миски с брусами запотевшего масла, нарезанной колбасой, а также откупоренные банки с соком, вареньем и россыпь печенья на подносах.

Потом все это дополняется кирпичами доставленного с пекарни испеченного ночью белого хлеба и исходящими душистым паром чайниками с какао.

В завершение, под пристальными взглядами старших наряда, на каждый стол водружается миска с десятком сваренных вкрутую яиц.

Запасные есть? – пересчитывая пальцем несостоявшиеся эмбрионы, – напряженно интересуется лейтенант Гурский у сопровождающего его Порубова.

– Лагун – солидно кивает тот лакированным козырьком мичманки.

– Ну – ну, – бормочет Гурский и считает дальше.

Утреннее яйцо на завтрак, в подплаве дело святое. А точнее традиция.

Подводнику можно не додать чего угодно. Съест, и будет помалкивать. Но яйцо вынь и положь. Иначе начнет качать права. Причем любой, будь то матрос, мичман или офицер. И почему, никто не знает. Одним словом, традиция. Одна из многих.

Закончив счет, Гурский удовлетворенно крякает, еще раз окидывает ломящиеся от жратвы залы и смотрит на наручные часы.

На них без пяти семь.

– Запускай! – бросает он стоящему неподалеку Юркину, и тот направляет вниз одного из нарядчиков.

Через минуту где-то далеко слышится лязг отодвигаемого запора, затем что-то вроде гула шторма и камбуз вибрирует от топота сотен ног.

Вслед за этим из торцевых дверей появляется синий поток матросской массы, слышны бодрые матерки старшин, и все шумно усаживаются за столы.

В течение следующего получаса в громадных помещениях слышны дружный бряк ложек, гул молодых голосов и, изредка, взрывы смеха. Определенные в зал нарядчики, чертом носятся между столами, подтаскивая желающим добавки, а по среднему проходу в свои залы неспешно дефилируют группы отцов – командиров. Питание идет полным ходом.

Затем следуют разноголосые команды, залы пустеют, и взмыленный наряд минут десять отдыхает.

Мы мрачно озираем распатроненные столы, дымим в одно из открытых окон сигаретами и поминаем недобрым словом топающие на лодки экипажи.

Потом неспешно обедаем, утаскиваем горы грязной посуды в моечную и приводим в порядок обеденные залы.

– Так, до пяти можно покемарить, – смотрит на наручные часы Жора, и наряд расползается кто-куда.

Одни устраиваются на сдвинутых попарно лавках в залах, другие располагаются в подсобках, а третьи возлегают на щитах в теплой хлеборезке.

Чуть позже изо всех этих мест доносится богатырский храп и только вечно голодный Желудок, развалившийся в мягком кресле офицерского зала, неспешно опорожняет очередной судок с котлетами, запивая их сладким компотом из стеклянного графина.

Спустя час мы снова накрываем столы, поднимаем снизу тонны разнообразной снеди и чертыхаясь таскаем горячие бачки и чайники.

Ровно в назначенное время залы снова наполняются оголодавшими в стылом железе веселыми командами, и все в звяке ложек с мисками, как по волшебству исчезает. Налицо одна из флотских аксиом: «море любит сильных, а сильный любит пожрать».

Поздно вечером, когда в высоком небе блестят звезды, наш расхлябанный строй неспешно топает в сторону казарм.

Завтра снова на лодку, а потом в моря. Романтика!

Примечания:

Козлисты – игроки в домино (жарг.)

Банка – табурет.

Сундук – старшина сверхсрочник, мичман (жарг.)

Дуковский пакет – прочный полиэтиленовый мешок для удаления пищевых отходов на подводной лодке.

Банка – табурет.