Белаш оторвался от окуляров и глянул на руку комдива, лежащую на красной кнопке ревуна: затекла, наверное. Сможет ли нажать, когда придется? Карабас тут же как будто прочитал его мысли: поменял руку. Вадим снова уткнулся в окуляры. Но ничего нового не увидел. Фрегат по-прежнему шел параллельным курсом. Ракеты все также были нацелены на «Суворов». Старшина посетовал про себя: «Послал же бог этого американца!» Белаш отслужил свои три года, «наторпедил» клеши, приготовил чемодан, альбом, значки. Даже подарок особенный с подачи друга «соорудил». Костя Пасько подарил Вадиму огромного камчатского краба:

– Вот тебе, «Делаш», на память о военно-морской службе. Накачаешь его формалином, потом высушишь, поставишь на деревянную подставку и залакируешь. Красивая вещь получится. У кого-нибудь дома такого видел?

Сначала Белаш поморщился:

– Ты же знаешь, я этих крабов как-то не очень…

Пасько кивнул:

– Знаю. Но ты же их ел на Сахалине? Сам рассказывал.

– Было дело, – вспомнил Вадим. – Варили мы их. Внутри-то они вкусные…

– Ну вот, – развел руками Костя. – Это они только снаружи такие форсистые. Так что бери: не на тебя же, на твоих гостей в первую очередь впечатление будет производить.

Белаш согласился. Сделал все, как ему объяснил Пасько, и упаковал огромного высушенного, залакированного краба в картонную коробку. Чтобы показать это чудо, осталось всего лишь сойти на берег и добраться до дома. Но дождутся ли его мать, отец, сестренка, друг Федор? Дождется ли его та, которую Вадим так еще и не успел найти, назвать любимой? Может быть, и его ждет судьба Мишки Валехина – парня из соседней школы. Тот погиб в Афгане, в горах. А Вадим сгинет в океане. Может быть, даже всего лишь через несколько секунд не будет уже ни Белаша, ни «Суворова», ни Пасько, ни Матроскина, ни Слепы, ни Морозова…

Последняя мысль заставила Вадима усмехнуться. Если все закончится так печально, то ведь и к особисту идти не придется. Но тут же нахмурился: если все обойдется, то встречи с Морозовым уже никак не избежать.

Белаш опять посмотрел через окуляры на грозные ракеты фрегата и снова усмехнулся. На этот раз, видимо, вслух, потому что комдив поинтересовался:

– Чего ты там фыркаешь?

Вадим не ответил Карабасу. Внутренне он просто просиял, понял, что нашел так долго вымучиваемое решение. Конечно, после отбоя тревоги, если таковой случится, старшина 1 статьи Белаш явится пред особые очи. Вадим зайдет в каюту Морозова и небрежно кивнет:

– Вызывали?

Глядя на старшину, особист сразу поймет, что плевал на него Белаш, что тот обойдется и без «высочайшего благословения», и без корабельной характеристики. Нет ничего страшного в том, что Вадим сойдет с корабля позже всех и желаемое им не получится в текущем году. Ничто не помешает ему устроиться на завод и трудиться рядом с отцом до следующего набора на «рабфак». В таком случае Белаш поступит в институт, предъявив характеристику не с корабля, а с последнего места работы. Потеряет год, но это лучше, чем потерять себя…

Разумеется, Вадим не откажет особисту прямо. Вытянувшись в струнку он отрапортует:

– За прошедшее время в визирно-дальномерной команде ничего не соответствующего уставу не случилось.

Белаш представил, как взбесится Морозов, как снова попытается обещать, грозить. Но только этим Вадима уже не возьмешь. После голода, холода, болезней Русского острова, после издевательства «годков», каторжной жизни на корабле, после того, как на него пикировали американские бомбардировщики и нацеливались боевые ракеты, Вадиму ничего не было страшно. Конечно, Белаш не скажет особисту, но тот прочитает в глазах старшины: «Морозов, хрен тебе лысый! Пошел ты на …»

В первой башне слушали концерт, ретранслируемый из снарядного погреба. Молчал старший лейтенант Сапонин. Молчали Гриф, Карман, другие матросы. Потом вдруг кто-то громко, протяжно вздохнул, и почему-то именно в этот миг Олег понял: ему не придется отсылать письмо. Все решится само собой. После обмена артиллерийскими и ракетными ударами корабли быстро затонут. Темнов уйдет на дно вместе со всем личным составом башни. Его больше не будет на земле.

Подумав об этом, покачал головой: нет, от него останется след. Конечно, Вере придется помыкаться. Старшие Темновы – плохие уже помощники, но все-таки подсобят вырастить его ребенка – их внука или внучку. Покопавшись в памяти, Олег вспомнил, что Вера рассказывала про своих родителей. Они живут под Самарой в какой-то деревне. Значит, летом она сможет ребенка в деревню вывозить, а там – настоящее молоко, свежий воздух, зелень. Дите будет здоровым, сильным. Как его отец…

Темнов снова кивнул: нет, ребенок голодать не будет при живых-то бабушках и дедушках. К тому же Вера – повар, а значит, и себя, и свое дитя всегда прокормить сможет. Так что об этом беспокоиться не стоило. Олег задумался о другом: какая будет у ребенка фамилия. Он надеялся, что Вера догадается дать его и фамилию, и отчество, и тогда будет Олегович или Олеговна. Имя же его мало беспокоило. Темнов был согласен на любое, которое придумает Вера.

Он нащупал письмо в кармане. Подумал, что после того, как корабль уйдет на дно, на поверхности обязательно что-то останется: обломки разбитых шлюпок, полупустые кандейки, бумажные листы из кубриков и кают. И его письмо тоже может всплыть. Возможно, его поднимут из воды те, кто будет искать пропавший в океане крейсер. Добрые люди высушат письмо и отправят по указанному на конверте адресу. А там внутри строки: «…хочу купить себе новую бескозырку…»

Удерживая наводку левой рукой, Олег засунул правую в карман и стал мять, рвать письмо: теперь оно, если не сгорит с ним в башне, то по крайней мере расплывается по океану мелкими кусочками. Никто и никогда не узнает, что в нем было написано.

Темнов подумал, что если все обойдется, то напишет другое письмо. Пошлет его не Зиме, а прямо Вере. Накажет ей, чтобы ждала и растила ребенка вместе с его родителями – им он тоже напишет. Пообещает Вере, что через год, когда вернется, все будет по-людски: они обязательно распишутся, заживут по-семейному. Олег улыбнулся, представляя себе, как потом у них родится второй, и, может быть, третий ребенок. Он рисовал себе в голове, как будет много работать, «шабашить» и перевезет Веру с детьми в собственную большую квартиру. А еще построит дачу, как планировал раньше, когда думал об Аленке. Купит машину. Когда же наследники подрастут, то всей семьей Темновы поедут отдыхать на юг, на море. И там Олег будет рассказывать Вере с ребятишками и о далеком Индийском океане, и об этой встрече с американским фрегатом…

Выдав «на гора» очередную песню, Сергей глянул на стеллаж и вытянул еще один металлический футляр. Извлек из него заряд в асбестовом пенале, «раздел». Теперь, чтобы добраться до пороха, нужно было лишь продырявить хлопчатобумажную «рубашку». Воронок вынул из дверцы электрического щитка гвоздик, который служил запирающим устройством, и принялся ковырять им заряд. Он не думал о том, что это небезопасно: какая разница взорвется порох в его руках минутой раньше или минутой позже.

Сквозь проделанную дырку заблестели черные крупинки. Удовлетворенный Воронок отложил гвоздик и стянул с ноги обрезанный по щиколотку «экипажевский» сапог. Снова подумал о том, что положенные настоящие матросские «прогары» он должен получить на корабле лишь через год. Но Сергей не собирался мучиться на корабле еще двенадцать месяцев. Вытащил из «карася» припрятанные от командира погреба спички. Снова обулся. Потом замер, глядя на заряд.

Сергей смотрел на черные крупинки и колебался, опять вспоминая всех тех, кто уйдет вместе с тем. Но думал он недолго. Чиркнул спичкой по «терке» и стал наблюдать, как маленькое пламя быстро пожирает дерево, как белое превращается в черное. Когда огонек подобрался к пальцам, перехватил спичку за другой конец, и дождался, пока она догорит. Потом уронил черный длинный, дымящийся уголек, который медленно спланировал туда, куда нужно: прямо на крупинки пороха. Конечно, ничего не произошло – выгоревшая спичка была уже холодной.

Воронок зажег еще одну. Также выпустил ее из пальцев, когда она прогорела. И еще одну. Он наблюдал, как горят и тухнут спички, как они – черные, легкие – долго-долго падают на порох. Сергей все-таки не мог решиться: одно дело – самоубийство, когда ты решаешь собственную судьбу, и другое – убийство людей, часть из которых ни в чем не виновата.

Внезапно ожила громкая связь. Судя по всему, между собой переговаривались матросы из каких-то двух постов: наверное, случайно щелкнули тумблер соединения с зарядным погребом. Сергей вслушался в разговор и понял, что это за тревога, почему она именно «боевая», для чего заряжены орудия и что будет после того, как кто-то из кораблей первым нанесет удар по противнику.

Воронок представил себе два больших взрыва и решил, что, возможно, это лучший выход. Все устроится, взорвется само собой. Не будет никакого самоубийства или убийства. Никто, даже на том свете, не станет его жалеть или осуждать. Им будут гордиться, матери придет совсем другое письмо: «Ваш сын погиб, с честью выполнив свой воинский долг…» Сергей представил, что, возможно, его даже наградят посмертно. Алевтина будет в день рождения сына вынимать медаль из шкатулки, показывать ее школьникам, которые возьмут шефство над женщиной, родившей героя, и станут помогать ей по дому и огороду – она совсем немолодая уже…

Он вспомнил, как выглядит деревенское кладбище, но потом помотал головой: его не похоронят среди берез и осинок, потому что, как настоящий моряк, упокоится «приходящий» на дне океана. Однако возле сельсовета поставят памятник с надписью: «Сергей Воронко. Знаете, каким он парнем был…»

Спичка обожгла пальцы, и Сергей плюнул на них, заодно загасив и огонек. Подумал: «А что если "Суворов" с "американцем" разойдутся мирно?» Тогда все останется по-прежнему. Ему нужно было самому решать и решаться.

Мелкая дрожь пробежала по телу Воронка. Он глубоко вдохнул в себя воздух, шумно выдохнул и взялся за очередную спичку. Заметил, как дрожат пальцы. Чтобы придать себе решимости снова запел. Запел первое, что пришло в голову. Запел, забыв, что его слышат и в снарядном погребе, и в башне:

Собственный голос не дал Сергею услышать щелчки в устройстве громкой связи. Воронок не заметил, что к снарядному погребу и первой башне подключаются все новые и новые боевые посты. Через считанные секунды его слышала уже значительная часть экипажа корабля. Даже в боевой рубке, где находилось командование крейсера, вдруг вырвалось из динамика:

Старпом встрепенулся:

– Кто?! Что?! Молчать!

Но его остановил командир корабля:

– Отставить, старший помощник! Пусть поет! Вывести звук на всю внутреннюю и внешнюю трансляцию!

Воронок, глядя на зажженную спичку, продолжал петь у себя в погребе. Он не знал, что его голос, усиленный радиоаппаратурой, мощно звучит теперь уже по всем помещениям, гремит на верхней палубе:

По всему кораблю переглянулись между собой находящиеся на боевых постах матросы, старшины, мичманы, офицеры, «мыши» и «караси», «полторашники» и «годочки», «пиджаки» и «настоящие». Кто шепотом, кто в полголоса, кто во весь голос подхватил:

Сергей продолжал петь, когда «американец» вдруг резко принял в сторону. Фрегат отвалил, как будто услышав, испугавшись песни Воронка, как будто поняв что-то, чего не мог понять ранее.

С каждой минутой вражеский корабль все больше удалялся от «Суворова», не меняющего курс. Ракеты и орудия продолжали целиться друг в друга. Рука капитан-лейтенанта Гарашко по-прежнему лежала на красной кнопке. В тревожном ожидании прошло пятнадцать минут, двадцать, тридцать, пятьдесят. Лишь через два часа, когда уходящий на восток американский фрегат был виден только на экране радиолокационной станции, командир крейсера приказал:

– Разрядить орудия!

Командир дивизиона главного калибра нажал на красную кнопку. Корабль вздрогнул, облегчаясь.

Кроме экипажа «Суворова», никто не слышал грома выстрелов. Никто не видел всплесков упавших и взорвавшихся вдалеке от берега боевых снарядов. Находящаяся на Западе Родина продолжала спокойно спать.

Командир корабля отдал новый приказ:

– Отбой боевой тревоги. Курс – на Совгавань.

– Есть курс – на Совгавань.

– Как у нас со связью?

– Теперь все в порядке!

– Запросить «добро» на заход в бухту.

– Есть… Товарищ командир. Спрашивают, для кого? Какому кораблю дать «добро»?

– Крейсеру «Александр Суворов»! Подключите микрофон к общекорабельной трансляции, чтобы меня слышал весь экипаж.

– Есть!

– Товарищи матросы, мичманы и офицеры! Только что был получен запрос на заход крейсера в Советскую Гавань. Никто нас не ждет, и, стало быть, за время перехода мы не были обнаружены. Как и требовалось по условиям учений, скрытно дошли до места назначения. Поздравляю Вас с успешным выполнением поставленной перед нами боевой задачи! Ура!

– Ура-а!!! – протяжно разнеслось в боевых постах.

Когда корабль зашел за боновые ограждения залива Советская Гавань, по трансляции раздалась знакомая команда:

– Корабельному оркестру прибыть на бак!

Над бухтой грянул встречный марш Военно-Морского Флота.

Через несколько недель крейсер покинули отслужившие свои три года, увольняемые в запас матросы и старшины. Их места заняло молодое пополнение – восемнадцатилетние ребята, прибывшие с Русского острова и из Ванинского полуэкипажа. После очередных учений и планово-предупредительного ремонта крейсер «Суворов» ушел в новый дальний поход. На боевую службу…

Конец