Воронок прибежал в погреб подавленным. Он так замечательно заснул: видел сон о возвращении в деревню по форме «номер три» к матери, к Марине. А проснулся от удара Беса по многострадальной «фанере»:
– Оборзел, «мышонок»!
Сначала подумал, что заснул на дневальстве. Но когда открыл глаза, то понял, что не стоит у дверей кубрика – лежит под одеялом. А в кубрике все вокруг одеты. Сергей, оказалось, так крепко спал, что его не разбудили ни колокола громкого боя, ни крик дневального, ни прыгающие со шконок на палубу «годки» и «караси».
Воронок быстро сполз на палубу, натянул «робу», впрыгнул в свои экипажевские «полусапоги». Бес снова ударил его, теперь уже в спину:
– Короче на свой пост! Тревога!
Нащупав в кармане робы коробок спичек, Сергей сломал, приплюснул его и переложил в носок, чтобы в погребе не докопался Потап.
Выскочив из кубрика в коридор, Воронок попал под ноги какому-то усатому, также бежавшему в свой пост. Получил пинка:
– Оборзел «карасина», «годков» не пропускаешь!
Добежал до погреба. Потапов уже был на месте и с ходу заехал по лицу:
– Ты где был? Быстро провернул все механизмы. Сигареты, спички есть?
– Нет.
Потап, как и прошлый раз, ощупал карманы робы Сергея:
– Это что?
– Губная гармошка. Музыкальный инструмент.
– Покажи!
Воронок вытянул из кармана гармошку:
– Вот.
Старшина, повертев инструмент в руках, вернул:
– Ладно, а то мне показалось, что зажигалка…
Сказав это, Потапов от чего-то закашлялся, и Сергей вспомнил, что вчера хотел заболеть. Подумал о том, что, может, результаты стояния на холодной палубе проявятся сегодня? Потрогал лоб: нет, не горячий. Значит, после отбоя тревоги ему нет смысла идти в медчасть, где хоть немного можно отдохнуть от Беса, Потапа, всех этих бьющих и пинающих почем зря «годков».
После полученных по пробуждению ударов Воронку уже не думалось о том, чтобы стать «шарящим», биться за себя на раздаче у камбуза, а также в кубрике, в погребе. Ему хотелось куда-нибудь спрятаться, забиться в какую-нибудь шкерочку-щелочку, и что б никто его не видел, никто ничего от него не хотел. Сергей кашлянул следом за Потапом и вздохнул: не кашляется и не чихается. Посопел – нос чистый, никаких соплей. Он здоров. Не заболел. Или пока спал – выздоровел. Никаких надежд на медчасть…
По громкой связи раздался тревожный голос:
– Говорит командир башни. Потапов, у тебя приходящий на месте?
– На месте, – глянул на Воронка старшина.
– Если что, справится?
– Да, должен, хотя на допуск еще не сдал, – Потап не сводил глаз с приходящего. – А что случилось?
Старший лейтенант Сапонин распорядился:
– Ставь приходящего на элеватор, а сам – срочно в снарядный погреб. Продольный транспортер сломался. Помогай, а то там у молодых ничего не получается, и приходящий у них первый день. Где только шлялся…
Потапов ответил командиру башни:
– Есть! – и строго наказал Воронку. – Остаешься один в погребе. Обходиться с зарядами и элеватором умеешь, если что, справишься. И, гляди: не засни без меня. – Поставил ногу на балясину трапа и добавил: – Подключись по громкой связи к снарядному погребу и пой, чтобы я точно знал, что не спишь.
Через несколько секунд Потап захлопнул за собой тяжеленный стальной люк.
Сначала идея старшины Воронку не очень понравилось. Сергей был рад остаться в погребе без Потапа, безо всех, а тут петь придется. Но когда старшина ушел, то в холодном погребе стало тихо и жутко. Оставшись в одиночестве, Воронок снова, как и в прошлое посещение боевого поста, почувствовал себя заживо погребенным в этой железной яме. Снова вспомнил ребят, затопленных в погребах «Сенявина».
Сергей живо взялся за микрофон:
– Але, снарядный!
– Снарядный на связи!
– Слушайте концерт по заявке старшины 1 статьи Потапова.
– Чего?! – не поняли в снарядном, но через несколько секунд послышался голос уже добравшегося до места Потапа: – Давай, Воронок. Слушаем.
И Сергей запел. Затянул длинную и бодрую, неизвестно кем сочиненную песню:
«Служил у нас на крейсере матрос —
Длинный как швартовый трос.
Как и все, носил он форму,
Флотский харч рубал две нормы,
Вахту корабельную он нес.
В город не пускали – он молчал,
Вечерами в кубрике скучал,
И друзей хороших ради
Каждый день стоял в наряде,
Охраняя крейсер и причал.
Он держал на камбузе хмыря,
Красил кузбас-лаком якоря,
Драил зелень на барашках
И на палубе медяшки,
Суричил на юте леера.
Был он запевала и плясун —
Виртуоз гитарных струн.
Знал немало поговорок
И во время всех приборок
Драил умывальник и гальюн.
Год прошел, за ним идет второй,
Пишет он в письме своей родной:
"Скоро в отпуск, дорогая,
Подана уж докладная:
Через месяц встретимся мы вновь".
Сшил он себе флотские клеша.
Бескозырку дали кореша.
Лишь дождется он приказа
Вырвется на волю сразу,
Вырвется матросская душа.
Вот уже получен отпускной.
До свиданья, кубрик – дом родной.
До свиданья, швабры, щетки
И швартовые лебедки,
Через месяц встретимся мы вновь.
Дома его встретили с душой.
Сразу разгорелся пир большой.
Были бабки, были дедки,
Симпатичные соседки,
Из колхоза даже был старшой.
Вот гулянка длится пятый час,
С матросика никто не сводит глаз.
В полночь стали расходиться,
Подошел к одной девице,
Разрешите проводить мне вас.
А девчонка этого ждала.
Сразу же с матросиком пошла.
Опьянев от водки-счастья,
Прямо в белом новом платье
На траву зеленую легла.
Каждый день ходил он с нею в сквер.
Проходил как в море СКР.
На зеленом на просторе
Штурмовал за тех, кто в море,
А потом ложился в ППР.
Через месяц он сыграл аврал
И пошел с родными на вокзал.
Взял билет в перронной кассе,
Сел в вагон второго класса
И в конце швартовые отдал.
Как и прежде, служит паренек.
Нужно лишь заметить между строк.
Как и прежде, он не тужит,
По последнему он служит,
В кубрике зовут его «годок…»
– Шаришь! Поднимешься после отбоя в башню. Споешь и еще станцуешь, «мышонок»!
Это был не Потап. Сергей узнал голос Грифа – досылающего левого орудия, – и понял, что снарядный ретранслирует «концерт» в башенное отделение. А может, и в другие посты. Каждый может, услышав у себя песню, подставить микрофон к динамику и передавать дальше. Так хоть по всему кораблю можно устроить ретрансляцию звуков из любого поста.
Судя по всему, ни командир башни, ни другие офицеры не имели ничего против этого «концерта». Воронок снова вздохнул: не дожить ему до «годка». Не найти столько воды, сколько требуется каждый день. Не пробиться к камбузу сквозь более сильных и наглых «карасей». Не освоить тромбон, потому что разбитыми губами сложно извлекать правильные звуки и все время хочется спать, ноты не лезут в голову. Не выдержать издевательств и побоев от Беса, Вильнюса, Потапа, Грифа… Через неделю, две, через месяц, но он неизбежно станет Комбинашкой, которого все чморят и на корабле, и даже в газете «На страже Родины». Сергей вспомнил статью «Сколько же быть балластом?»: «Отошел он от общего дела. К материальной части на своем заведовании относится не всегда добросовестно, на занятиях по специальности невнимателен и пассивен, показывает крайне слабые знания, не проявляя никакого желания идти к вершинам мастерства. Стал он в подразделении уже не силой, помогающей своим товарищам. А прямо скажем – обузой…»
Повторив про себя эти слова, Воронок чуть снова не разрыдался. В деревне он был всеми любимым, уважаемым человеком, а здесь его никто ни во что не ставит. На корабле, как в мире животных, слабые не выживают. А Сергей ощущал себя очень слабым. Это Марина считает его героем-моряком, но он, по сути, «чмо», и вскоре его, вероятно, будут звать еще хуже – самым последним флотским словом: «уебище»…
Из динамика громкой связи снова донесся голос Грифа:
– Але, музыкант, чего замолк? Спишь, что ли? Давай концерт дальше.
Воронок тут же запел первое, что пришло в голову:
«За перелесками, за полустанками,
За чертежами, за станками, за баранками
Еще не знали мы, еще не ведали,
Что мы в душе с тобой давно уж моряки.
А служба службою везде —
И на земле, и на воде, —
И друга верного рука
С тобой в любой беде.
А если очень повезет,
Тебя дорога приведет
На Тихоокеанский флот…»
Сергей пел, но эта песня его не бодрила. То ли потому, что была официальной, ведь, ее исполняли и по радио, и по телевидению, и на корабле во время праздничных концертов. То ли потому, что дело было вовсе и не в песне. Воронка не отпускали мысли о собственной никчемности, ничтожестве. Он все больше склонялся к тому, что не приспособлен к службе в армии, на флоте. Несмотря на свой сильный голос, чувствовал себя слишком, слишком слабым. Вспоминал Корыто, который по ночам, когда дневалит, достает из хозяйственного рундука гирю и несколько раз поднимает ее двумя руками. Не подбрасывает в воздух играючи, как «годки», но все-таки поднимает. Сергей же и достать-то гирю не может из рундука: у него музыкальные пальцы, мышцы, развиты только голосовые связки. Но его пение командир музыкальной команды почему-то не оценил. Жабе больше нравится иной тембр и он сделал ставку на другого солиста – на Макса Рыкунова. Ничего из того ценного, что есть в Сергее Воронко, здесь на корабле не нужно. От него требуется лишь грубая физическая сила, пронырливость, способность к выживанию: то, чего у него никогда не было и нет.
Воронок не знал, что делать дальше. Простыть, заболеть у него не получилось. Он был бы не против сойти с ума и не замечать всего, что с ним происходит, ничего не чувствовать. Но до сих пор его психика выдерживала, голова соображала, все понимала. Сергей подумал: «А, может, закосить под дурака. Притвориться, что у тебя в башке не все в порядке?» Однако Воронок осознавал ущербность такого подхода: если не в медчасти, так в береговом госпитале, где есть опытные врачи, его, конечно, раскусят и вернут на корабль. А здесь потом издеваться будут еще больше: «Закосить решил? Чтоб мы еще и твою работу за тебя делали. Получай! Получай!..»
Сергей покачал головой: закосить не удастся. Но тут же подумал о том, что голову можно повредить и по-настоящему. Он слышал, что во второй башне молодой замковый Гордейчук головой под откат орудия угодил во время стрельбы. Так его шандарахнуло по башке, что сразу отправили в береговой госпиталь – сотрясение головного мозга. Через несколько недель вернулся на корабль здоровым и, вроде, отдохнувшим. А на следующих стрельбах опять вовремя голову от двигающегося назад орудия не убрал. Однако теперь все уже поняли, что Гордейчук специально под откат залез. Но его надежды рухнули: не комиссовали молодого замкового, после вторичного лечения в госпитале опять на корабль вернули. Вроде здоровым, но только теперь Гордейчук сам с собой разговаривает. Может, и правда, у него в голове что-то нарушилось. Но все считают, что продолжает «косить» матрос – здоровенный детина, и не комиссуют его, продолжает служить. И еще в башне ждут, что третий раз он под откат полезет. Надеются, может голову Гордейчуку напрочь снесет, и тогда на орудии новый, уже нормальный замковый появится. А пока чморят его так же, как Комбинашку…
Сергей чуть позавидовал этому молодому замковому: передохнул немного в госпитале на берегу. Но позавидовал лишь совсем чуть-чуть: передохнул Гордейчук от своих «годков», но в госпитале полно чужих «усатых», и времени издеваться над «карасями» у них там даже больше, чем на кораблях и в частях. Так что есть ли смысл стремиться в береговое лечебное заведение? Точного ответа на этот вопрос Воронок не имел. Стал прикидывать, как можно спрятаться ото всех, не сходя на берег. На корабле шкер достаточно, и время от времени объявляют специальную тревогу:
– Осмотреть все заведования. Потерялся матрос…
Кого-то находят сразу, кого-то ищут день или два. Комбинашка поставил рекорд: его раз на корабле целую неделю искали. Он, оказывается, все это время в трубе неработающего котельного эшелона жил. Днем спал, ночью еду находил, где мог. Но и его, в конце концов, разыскали. Всех на крейсере рано или поздно находят.
Сергей поразмышлял о том, не стоит ли просто сбежать с корабля. Он знал, что будет не первым: на построении старпом постоянно зачитывает сводку о происшествиях по флоту и каждый раз сообщает о «бегунках» с разных кораблей. И с «Суворова» тоже бывало «срывались» от «годковщины»: во время береговых работ или спускаясь с борта по льду зимой. Но всех находили. Куда особо сунешься в военной форме без гражданских документов. А как поймают, то в лучшем случае обратно на корабль вернут, в худшем могут в «дисбат» отправить, и тогда только срок службы себе увеличишь.
Что Воронку еще остается? Он вспомнил, как кричали новому пополнению и на входе в ванинский «экипаж», и когда прибыл на корабль:
– Шкертуйтесь, «караси», шкертуйтесь!
Сергей мысленно спросил себя: «Повеситься?» О таких случаях старпом тоже зачитывал в сводке происшествий. В разных береговых частях и на разных кораблях ребята лезли в петлю: кого-то бросила девушка, кого-то довели «годки». Воронок посмотрел на подволок: есть за что привязать веревку. И как раз сейчас в погребе никого нет. Никто не помешает, не вытащит из петли. Правда веревки с собой у него не было. Так что, если выберет этот вариант, то осуществить задуманное удастся только во время следующего посещения погреба.
Воронок прикинул, какой длины нужна ему веревка, и вспомнил вдруг слова Соломона: «Когда попал на корабль, я даже хотел покончить с собой… Но это не выход…» Сергей не согласился: для него сейчас это, конечно, выход. Для него, а вот для матери… Представил себе, как почтальон принесет казенное письмо, подписанное твердой рукой командира корабля: «Ваш единственный сын…» Марина, та, конечно, поплачет и переживет. А вот насчет матери Воронок не был уверен. Если Сергей сгинет, то у нее никого не останется: не было мужа и вот потеряет сына, которого так лелеяла. Не кинется ли и Алевтина следом в петлю?
Размышления Воронка прервала команда:
– Орудия зарядить!
Он не задумался о том, почему вдруг настала необходимость подавать к орудиям боевые заряды. Просто стал действовать так, как предписывала заученная наизусть книжка «Боевой номер» и как учил его старшина 1 статьи Потапов. Достал один заряд со стеллажа, вынул его из металлического футляра, загрузил в элеватор и отправил в электрическую наверх. Потом еще один. И еще…
Воронок быстро, но осторожно носил заряды, наблюдал, как они уходят вверх и снова вспомнил про взрыв на «Сенявине» – на точно таком же крейсере, как «Суворов»: «А если все было не так, как рассказывают? Может быть, молодой матрос снял два предохранителя с замка и позволил снаряду войти в заряд не из-за ошибки, не из-за недоученности, а по собственной воле? Вдруг он просто захотел окончить свои мучения? И окончил: вместе со своими мучителями отправился на небеса…»
Когда все необходимые заряды были засланы, Сергей оглядел погреб: конечно, его можно было запросто взорвать. А заодно с погребом и весь корабль, потому что от мощного взрыва сдетонируют остальные заряды и снаряды всех калибров. И тогда в клочья разлетятся, сгорят Бес, Вильнюс, Потап, Корыто, Гриф, Карман, Жаба и все прочие уроды. На сотни метров вокруг разлетится обгоревшее железо и человеческое нутро.
Воронок автоматически похлопал себя по карманам: пустые. Потом сообразил, что спрятал раздавленный коробок в носке-«карасе»: там Потапов не найдет и не настучит лишний раз по «фанере».
Сунув руку в «полусапог», Сергей нащупал спички. Он мог все решить: быстро и просто покинуть этот гнусный корабль, улететь с него. Воронок вспомнил, как батюшка, зазывающий деревенскую знаменитость петь в районную церковь, рассказывал про жизнь на небесах. Сергей снова задрал голову, уставился в подволок: «А может, и правда там наверху рай? Если на земле есть ад – крейсер «Суворов», то, значит, где-то обязательно должен быть рай. И кому, как не мне – столько страдавшему здесь, попасть туда?»
Воронок представил, как бродит в тишине и покое по райским кущам. Как сидит под цветущей яблоней и играет на губной гармошке мелодию, которая так нравилась Марине. Когда-нибудь и она, и мать Алевтина тоже окажутся рядом с ним. В кущах. И это действительно будет райская жизнь: беззаботная, с музыкой, с песнями, рядом с близкими, любящими людьми. Сергей будет играть, а потом петь:
«Над небом голубым есть город золотой
С прозрачными воротами и яркою звездой.
А в городе том сад, все травы да цветы,
Гуляют там животные невиданной красы».
Воронок кивнул себе: да, взорвать погреб и корабль, оказаться в раю – это действительно легко и просто. Ему, конечно, было жаль, что Алевтине и Марине придется некоторое время помучиться без него. Но он утешал себя снова и снова представляемой картиной: они втроем гуляют по райскому саду, развеваются на легком ветерке золотые волосы Марины. А вот навстречу, улыбаясь и распахивая руки для объятий, идет отец – нос с горбинкой, густые, жесткие вьющиеся волосы, торчащие пружинками во все стороны. Он тоже поет. Как похожи их голоса:
«А в небе голубом горит одна звезда.
Она твоя, о, ангел мой, она твоя всегда.
Кто любит – тот любим, кто светел – тот и свят.
Пускай ведет звезда тебя дорогой в дивный сад…»
Еще он подумал о ни в чем не виноватых Соломоне, Горохе, Удоде, Кузьме, Бадике, Гале, старшине, который дал ему воды на камбузе… Вспомнил их и пожал плечами: они же безвинные, и, значит, тоже попадут в рай, обрадуются, неожиданно обнаружив вокруг себя райские кущи. «А Бес, Вильнюс, Потап, Корыто, Гриф, Карман, Жаба и все прочие уроды – в ад, в ад, в ад! Будете у чертей вечными "карасями"!»
Губы Воронка дрогнули и стали растягиваться. В тусклом свете, с этими поблескивающими глазами, осунувшимся лицом и ухмылкой он было похож на дьявола, азартно потирающего ладони, готовящегося взяться за адское дело.