«Так может пойти Морозову навстречу?» Белаш не гнал эту мысль. Он думал о том, как бы обмануть особиста: согласиться на сотрудничество, но при этом и не сотрудничать по-настоящему. Для этого можно было попробовать сообщить Морозову о том, что ни с кем не случалось или о том, что никогда не случится. Пока особист начнет проверять информацию, Вадим вполне может успеть и характеристику получить, и благополучно сойти с корабля.

Однако такой вариант был рискованным. Белаш понимал, что Морозов, конечно, не дурак, раз на такую должность назначен: с помощью своих «партийных» помощников проверит все очень быстро и если останется недоволен, тогда уж точно не видать Вадиму ни характеристики, ни встречи Нового года вместе со своей семьей дома. Особисту, чтобы тот отстал, нужно дать что-то настоящее: хоть маленькую, хоть никому не вредящую, но правду.

Вадим мог рассказать про себя. Про то, что бил Чекина, и про то, что читал «Камасутру». Но Морозов и так про Белаша все это знает. Только поморщится от таких «новостей». Ему нужна информация о товарищах Вадима, о соседях по кубрику, о земляках. Белаша осенило: можно же все свалить на и так уже падших людей. Сказать Морозову, что тетрадь с «Камасутрой» принес в кубрик Комбинашка, а поставить брагу Хвоста подговорил ни кто иной, как кандидат в члены коммунистической партии Слепа…

Губы Вадима растянулись в улыбке, этот вариант показался ему очень хорошим выходом. Морозов, конечно, очень обрадуется, когда услышит конкретные фамилии. Однако через минуту улыбка с лица Белаша сползла: про Комбинашку и Слепу особист, без сомнения, и так достаточно знает. Морозову нужны другие фамилии, к тому же после начала «сотрудничества» он вполне может потребовать продолжения: «Ты уже сдал мне двоих. Не стесняйся, рассказывай про Хвостова, про Пасько, про Солдаткина…». Конечно, особисту требуется такая информация, которую не могут добыть его порученцы-«партийцы». Тот же Слепа не бывает в КДП и, соответственно, не знает, что в этом посту происходит, о чем здесь говорят, что обсуждают.

Безусловно, Морозов смягчится, если Белаш расскажет что-то о своих товарищах с седьмой площадки. Про них мало что известно: в КДП редко кто поднимается и из рядового, и из командного состава. Вадим задумался о том, что именно он может рассказать особисту о «живущих» в посту Пасько, Старике, Шуше, Хвосте, Матроскине… О них нужно сообщить какую-то такую мелочь, которая не повредит товарищам и которая поможет Белашу получить характеристику. После этого Вадим уволится в запас. Так что и ребята не пострадают, и он сам останется прежним Белашом-«Делашом». Или не останется?

Вадим заворочался на шконке. Может быть, никто и не расчухает, но сам-то он будет знать, что однажды донес на товарищей. По пустяку, но донес. И кто знает, не будет ли эта мелочь «ниточкой», за которую Морозов начнет «раскручивать» Белаша дальше: раз сдал друзей по мелочи, сдаст и по-крупному, раз начал сотрудничать с органами государственной безопасности на военной службе, то продолжит это делать и на «гражданке».

Очередная огромная волна ударила корабль так, что он вновь содрогнулся всем своим массивным корпусом. Вадим спрыгнул на палубу и подошел к шконке Пасько. Тот лежал с открытыми глазами – видимо, тоже маялся какими-то мыслями.

Белаш позвал:

– Айда на качели!

Пасько думал недолго:

– Это мысль.

Вадим кивнул:

– Буди Старика, а я – Шушу. Еще кого-нибудь позовем…

Шуша не сразу понял, в чем дело:

– Шо-шо? Качели? Яки качели? – когда же сообразил, то замотал головой: – Не, не пойду я. Чего-то меня мутит. Полежу лучше…

Было странно, что Шушу мутит. КДП, который находится выше всех постов на корабле, всегда раскачивает больше всего, и его обитатели привыкли к штормам, любую качку переносят совершенно спокойно. Никто ранее не отказывался от качелей – не так часто они случаются. Но Белаш согласно кивнул:

– Как хочешь… – и пошел во второй кубрик, позвонил оттуда другу в кубрик, – Матроскин! Живой? Идешь с нами на качели?

– А ты волны видел? – донеслось из трубки после недолгого молчания.

Вадим усмехнулся:

– Так в самый раз. Идешь или нет?

– Ладно, «Делаш»!

Через пару минут Матроскин был у них в кубрике. Вчетвером отправились по коридорам низов к выходу на надстройки. Переждав очередной мощный удар волны, запрыгнули на вторую площадку. Не переводя дыхания, проскочили заливаемые брызгами третью и четвертую, далее уже неспеша поползли вверх по узким, раскачивающимся вместе с кораблем трапам. На последней седьмой площадке, чтобы не вылететь за борт, нужно было держаться за ограждающие леера. Корабль переваливался с борта на борт, и КДП мотался из стороны в сторону над водой как шарик на конце маятника.

Они полезли не внутрь теплого, уютного поста. По скобам на внешней поверхности КДП поднялись к кожухам труб дальномеров, которые, как рога, торчали из корпуса поста. К ним был приварен трапик длиной в два метра и шириной не более десяти сантиметров. Вчетвером встали на этот трапик, ухватились за находящийся перед ними леер. Сделали они это в тот момент, когда крейсер выпрямился. Уже через секунду корабль стал заваливаться на правый борт. Вместе с ним, с КДП полетела вниз также и мертвой хваткой вцепившаяся в леер четверка.

Если сначала в двух метрах под ними была железная площадка, то через мгновение – ниже находящиеся надстройки, еще через мгновение – верхняя палуба, до которой тридцать метров высоты. Через пару секунд под ними кипела, мчалась навстречу морская пучина. Чем больше крейсер заваливался, тем отчетливее была видна белая пена на черной воде, и тем более сырым становился воздух. Сверху моросил дождь, снизу летели брызги, над водой вся влага смешивалась, и, в конце концов, «четверка» оказалась и не в воздухе, и не в воде, а в каком-то холодном насыщенном пару, сразу пропитавшем одежду, сделавшим мокрыми и тела, и лица. Все лишь моргали, никто не пытался протереть залитые влагой глаза – пальцы судорожно сжимали леер. Корабль падал вправо все быстрее и быстрее. Океан становился все ближе и ближе. Все ждали, что вот сейчас, сейчас крейсер упадет на воду, зачерпнет бортом. Но неожиданно движение вниз начало замедляться. Еще несколько мгновений и корабль завис бортом над волнами. Казалось, до них можно достать рукой. Брызги больно бьют в лицо. Ноги изо всех сил упираются в трапик, пальцы рук немеют на леере. Еще чуть-чуть, и нависшие над морем, не справляющиеся с земным тяготением матросы поползут по мокрому железу и сорвутся, посыпятся вниз прямо в эти черные-пречерные волны – бушующая бездна бесследно поглотит их. Но приходит спасение. Крейсер сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее начинает крениться в обратную сторону. Корабль разгоняется, быстро проходит вертикальную точку и снова начинает падать в океан, только теперь уже левым бортом. Все четверо снова летят в брызги, в пену, в бездну!

И опять море уже вроде бы заполучило их, но крейсер вновь замирает, так и не прилегши бортом на волну, начинает крениться в обратную сторону. Все повторяется раз за разом, раз за разом. Напряженные ноги, стиснутые пальцы и зубы, залитые водой глаза, мокрая одежда, рев беснующегося, требующего жертв океана…

А корабль мотает не только влево-вправо. Он также еще и скачет по морским «холмам». Сначала крейсер долго взбирается на огромную гороподобную волну, длиною в несколько сотен и высотой в несколько десятков метров. Потом замирает на ее гребне, и в этот момент видно, что до следующего гребня не меньше десятка корпусов корабля. В промежутке – пустота, глубокая яма, пропасть, в которую железный крейсер начинает сначала медленно сползать, а затем быстро, чуть ли не отвесно падать. Вот он достигает ее «дна», вонзается в пену, вспарывает форштевнем воду, погружается в нее и, кажется, через несколько мгновений скроется под поверхностью. Но наполненный изнутри воздухом корабль, задирая нос, выравнивается, мощная волна пробегает по баку, заливает шкафут, и затем корабль «выныривает», начинает взбираться на следующую огромную гороподобную волну. Душа уходит в пятки. Адреналин хлещет из ушей. «Эх, Федора бы сюда!» – вспомнил Вадим, как до службы бывал вместе с другом на разных аттракционах в центральном городском парке: на качелях-лодочках, на цепной карусели. Он даже ездил в чешский лунапарк, который летом привозил в город американские горки. Но с океанскими «качелями» никакой человеческий аттракцион сравниться не мог. Белаш был уверен, что даже в хваленом американском Диснейленде вряд ли найдутся «горки», после которых так освобождается, очищается, так радуется душа.

Еще нескольких минут падений и взлетов над океаном, первый восторг уже остался позади, голова снова начала думать. Вадим смотрел на своих парящих душой и телом друзей: «Так что же сказать особисту про Пасько, Старика или Матроскина такое мелкое, что им не навредит? Такое, из-за чего можно не считаться стукачом?»

Белаш продолжил думать о том, есть ли разница: сдал ты кого-то один раз или двадцать один, близких друзей или не очень близких сослуживцев. Без сомнения, после первого же доноса Морозов вцепится в него своими клешнями, станет требовать продолжения «сотрудничества». То, что тебя били, унижали в первый военный год, останется только в тебе да в понимающих глазах тех, кто сам служил. А то, что ты стучал на товарищей, навсегда зафиксируется не только в твоей душе, но и в личном деле. Папка будет всегда следовать за тобой. И на новом месте какой-нибудь коллега Морозова снова заставит тебя стучать, стучать, стучать. На друзей детства, на товарищей по учебе или работе, на коллег, на начальство, на подчиненных, на отца, на мать, на сестренку, на жену, на детей…

Как только Вадим подумал об этом, ладони его стали скользкими. Он почувствовал, что пальцы поехали по лееру: ему не удержаться, когда корабль вновь зависнет над водой. Белашу показалось, что он уже не держится, а висит, зажатый клешней гигантского краба. Захочет это членистоногое и разожмет клешню – утопит Вадима.

– Я все! – Белаш крикнул друзьям и сполз по скобам на площадку.

Вскоре рядом с ним оказались такие же напрочь промокшие Пасько, Старик, Матроскин:

– Здорово покачались!

– Ага, в такой шторм, кажется, еще не поднимались сюда!

– Вот повезло. Молодец, Вадька, что позвал!

– Так мотает: не хотел бы я сейчас на вахте на руле стоять

– Не позавидуешь штурманам. Всего по два часа стоят, но за это время несколько килограммов в шторм теряют…

– Крутятся на руле, как белка в колесе…

– Главное, никто нас в такой шторм и так далеко от берега не обнаружит. «Суворов» уйдет от погони…

Весело спустились по раскачивающимся трапам. В кубрике Белаш посмотрел на спокойно спящего Шушу. Покачал головой, снова подумав о том, что ранее вертикальный наводчик не упускал случая сходить вместе со всеми на «качели». Вадим вспомнил, как стали мокрыми, скользкими его ладони над бушующими волнами. Попытался сопоставить время, когда до Морозова стали доходить сведения из КДП, со временем, когда Шуша перестал выходить «на качели». Однако, все получалось очень приблизительно, и ничего про товарища по КДП утверждать было нельзя.

Белаш переоделся в сухое и забрался в шконку под теплое одеяло. Думал, что долго не заснет после «качелей». Все внутри просто бушевало: блуждали, искали за что зацепиться и мысли, и внутренности.

Казалось, просто прикрыл глаза, но когда снова открыл, то заметил, что уже почти не качает, шторм явно шел на убыль. Позвал дневального:

– Открой люмитер, как там?

Дневальный послушно отвинтил барашки иллюминатора, вынул затемнитель и поднял стекло. В кубрик ворвался свежий морской воздух:

– Стихает.

За иллюминатором было по-прежнему темно, и Вадим повернулся на другой бок, чтобы продолжить дремать. Однако в это время раздался сигнал учебной тревоги. Все попадали со шконок, натянув одежду, побежали по боевым постам.

В этот раз в КДП сразу же за Белашом ввалился и комдив, бодрый – или давно проснувшийся, или вообще не спавшийся в эту ночь. Объяснил причину учебной тревоги:

– Какой-то корабль идет на сближение. Если нас обнаружили, то учения мы провалили. Хотя, конечно, странно. Кто в такой шторм мог нас найти?

Замигал огонек громкой связи:

– Капитан-лейтенант Гарашко?

– На связи, – откликнулся комдив.

– А что, ваш подчиненный, старшина 1 статьи Белаш, на месте?

– Так точно.

– Передайте ему, чтобы после отбоя тревоги незамедлительно прибыл в каюту старшего лейтенанта Морозова.

– Есть!

Лампочка громкой связи погасла. Карабас с удивлением посмотрел на Вадима:

– Чего натворил? Какие у тебя дела с особистом?

Белаш ответил, пытаясь казаться как можно равнодушнее:

– Ничего не натворил. Вызывает, как всех…

Комдив на это ничего не сказал. Без сомнения, и его, как и всех офицеров, тоже время от времени тягают к особисту. Правда, такого, чтобы с боевого поста через громкую связь «приглашать», не все удостаиваются.

Вадим подумал про себя: «Больше оттягивать никак нельзя. Придется идти сразу после отбоя тревоги…» Но что он скажет Морозову? Белаш так ничего и не решил, ни на что не решился. И еще один вопрос не шел из его головы: почему особист так прицепился именно к нему. Не может же быть такого, чтобы до сих пор только один Вадим отказывался от «сотрудничества».

Белаш посмотрел на своих товарищей. Он был уверен в Пасько, в Старике, в Шуше. Нет, в Шуше после его отказа качаться на качелях и «утечки информации» из поста он уже сомневался. Да и Пасько, по нынешнему разумению Белаша, мог быть не таким простым, как казался. Почему он так свободно говорит о беспорядке и на корабле, и вообще в стране? Пасько настолько доверяет своим друзьям? Или просто не может оценить угрозы, исходящей от особиста? Или по заданию провоцирует товарищей, чтобы вытащить из них все, что хочет знать Морозов?

Взгляд Вадима перешел на Старика. Этот обитатель КДП обычно немногословен. Потому что все время слушает, старается запомнить каждое слово, произнесенное Белашом, Пасько, Шушей?

Белаш тряхнул головой. Ему не нравились такие мысли. Он не хотел подозревать своих друзей, с которыми столько пережил за годы службы. Но не думать об «утечке» из КДП не мог. Она как раз и объясняла пристальный «интерес» особиста к Вадиму. Ведь именно Белаш заводил в посту разговоры о неправильной организации службы на флоте, о том, что ее нужно изменить. Вадима пронзила мысль: «Там может ничего и не следует менять?» Раз Морозов знает обо всех беспорядках на корабле, о тяжелейших условиях службы, и ничего не делает для того, чтобы изменить ситуацию к лучшему, значит, он заинтересован в том, что бы все оставалось неизменным? Заинтересован лично он. Потому что не могут же неуставные отношения на флоте устраивать всю государственную безопасность, а, стало быть, и само государство? Или могут? Устраивают? Так и должно быть? Конечно, через «годковщину», проще и дешевле управлять военными…

В голове Вадим всплыл разговор с сумасшедшим старичком-эмигрантом в далеком Мозамбике. Казалось, Белаш прочно забыл его, захоронил под заграничными впечатлениями. Но нет, отчетливо вспомнилось: «Нищее государство, которое из последних сил надувает щеки …» Вадим подумал: «А может, старичок был не совсем сумасшедшим?» От этой мысли Белаша бросило в жар. Он понял, что если все так, как ему видится, то выходит: особист не самодурствует, а последовательно отстаивает «завоевания социализма» – следит за сохранением имеющейся системы. Морозов собирает информацию для того, чтобы пресечь любые попытки изменить тот порядок, который существует. На корабле серьезно наказывают за пьянку или мордобой только тех, кто посягнет на изменение всей системы. Если же ты принимаешь ее, то можешь спокойно «наслаждаться» всем прелестями неуставных отношений.

Соглашаясь с самим собой, Белаш кивнул и подумал о другом. Почему на него обратил внимание Морозов, а не Рощин, у которого было гораздо больше времени на «обработку» старшины? У прежнего особиста не было источника информации в КДП? Или Рощин сам не хотел жить и служить в условиях сложившейся порочной системы? Поэтому он просто оберегал Белаша. То, что эта мысль могла оказаться верной, подтверждал и один из разговоров Вадима со старшим лейтенантом Голиковым, отозвавшимся вскользь об особисте Рощине, как об умном и порядочном человеке.

А вот Морозов, похоже, был и не очень умным, и не самым порядочным. Ему, принявшему эту неуставную систему, обязательно нужно сломать Вадима, чтобы тот не попытался сломать систему, которую охраняет особист. И никуда от Морозова Белашу не деться. О том чтобы подать рапорт и перевестись на другой корабль нечего и думать: для этого требуется не только время, но и разрешение командира корабля, которое должно быть согласовано с тем же особистом. Да и кто же переведет уже практически гражданского человека на другое место службы.

Судя по тому, что Морозов запросил КДП по громкой связи, он очень торопится. Особист хочет все решить с Белашом уже сегодня. Или тот сдаст кого-то из товарищей и таким образом пойдет на пожизненное «сотрудничество», или останется без характеристики, института и возможности изменить что-либо в системе организации военно-морского флота.

Вадим опустил голову, прижался к окулярам дальномера, но ничего не увидел. Перед глазами было темно.

По громкой связи к комдиву обратился командир корабля:

– На запросы по каналам связи не отвечает. Непонятно: наши – не наши. По РЛС не распознается…Опознать цель визуально!

– Есть! – ответил Карабас и продублировал уже не в микрофон: – Опознать цель!

И тут же вместе с Пасько уткнулся в визир. Но там не такая мощная оптика, как в дальномере. Комдив выругался:

– Ни хрена не видно! Белаш, как у тебя?

Вадим ненадолго зажмурил глаза. Когда снова открыл их, то увидел то, что должен был:

– Наблюдаю цель… Корабль… Контур не ясный. Темно еще…

Карабас все понял:

– Продолжать наблюдение!

Белаш еще раз зажмурился и снова присмотрелся. И снова зажмурился, и снова присмотрелся. Наконец, различил очертания:

– Похож на американский фрегат. Сближается…

Комдив продублировал доклад Белаша в боевую рубку, и тут же по кораблю пронзительно зазвенело, по трансляции объявили:

– Боевая тревога! Боевая тревога!

По этому сигналу на свои посты должен прибыть уже абсолютно весь экипаж. Никаких дневальных в кубриках и дежурных возле корабельной лавки…

Над совсем уже успокоившимся морем начало потихоньку светать. Вскоре Вадим разглядел флаг и даже цифры на корпусе:

– Точно: американский фрегат, бортовой номер…

Карабас тут же доложил командиру:

– Приближающийся корабль опознан…

По невыключенной в боевой рубки громкой связи слышался разговор старпома и еще кого-то из офицеров с командиром корабля:

– Судя по номеру, это фрегат из дальнего охранения американского авианосца ударной Тихоокеанской группы. Видимо, заблудился в шторм и принял нас за своих… Доложить командованию флота!.. Нарушить условия учения!?.. Это уже не учения!.. Товарищ, командир, нет связи, американец нас глушит… Заглушить и его немедленно! Есть!..

Конечно, они не могли не встретиться. Советский союз и США последние годы, несмотря на эпизодические реверансы по отношению друг к другу, постоянно готовились к войне. Корабли двух стран преследуют друг друга по всем океанам мира. Белаш хорошо помнил, как на Сокотре американские самолеты с авианосца бросали «Суворову» в кильватер бомбы. Тогда учебные…

Но одно дело остров в Индийском океане, там две эскадры хотя и провоцировали друг друга, но делали это на виду у всего мира. А здесь в океане встретились корабли, у которых нет связи со своим командованием, про которые никто ничего не знает, но которые под завязку набиты взрывчатым веществом.

Американец сблизился и пошел параллельным курсом. По громкой связи донесся очередной обрывок разговора в боевой рубке:

– Берег не отвечает?.. Никак нет!..

До фрегата было не больше сотни метров. Американец не мог не видеть, что перед ним именно советский крейсер, но продолжал идти параллельным курсом.

– Связи по-прежнему нет?.. Так точно…Включить прожектора!

Мощные лучи залили светом американский фрегат. В свою оптику Белаш видел даже заклепки на надстройках чужого корабля. Из боевой рубки доносилось:

– Почему он не отваливает? У него ведь тоже нет связи… Наверное, не знает, что делать в такой ситуации. А принять собственное решение боится… Товарищ командир, нам пора менять курс и идти на Совгавань… Менять не будем. Решит, что испугались…

Минута, вторая, третья… Десять минут, пятнадцать, двадцать… Казалось, фрегат и дальше продолжит просто сопровождать крейсер. Но через полчаса Белаш заметил на борту американца движение:

– Открываются люки ракетных пусковых установок.

Карабас выругался:

– Твою мать! Вот тебе и разрядка международной напряженности! – продублировал в боевую рубку доклад Вадима и, получив «добро», скомандовал: – БЧ-2, приготовиться к бою! Цель – американский корабль!

В фрегат уткнулись стволы главного калибра, ДУК и всей зенитной артиллерии. Комдив отдал новый приказ:

– Орудия зарядить!

У Вадима пробежал холодок по спине. Эта команда многое значила. Никто так просто не будет отдавать приказ зарядить орудия, потому что, после того как в ствол главного калибра заслан снаряд, разрядить его можно только выстрелом. Обратно с казенной части вынуть взрывоопасную пятидесятикилограммовую «чушку» невозможно: она прочно вошла в нарезы ствола.

Белаш смотрел на американца через окуляры, понимая, что сейчас его дальномер абсолютно не нужен: на такой дистанции стрельба идет прямой наводкой.

Открытием люков на американце не обошлись. Вадим заметил новое движение и доложил:

– Из шахт вышли ракеты и легли на направляющие.

Это и сам Карабас видел через свой окуляр визира:

– Пугает, гад!

– Мы не из пугливых! – спокойно заметил Костя Пасько.

Командир корабля, который также уже видел все собственными глазами, приказал:

– Огонь по визуальным признакам пуска ракет!

Это означало настоящий бой. Никогда ранее американские и советские корабли не стреляли друг в друга. Все когда-то происходит впервые. Первый американо-советский военно-морской бой. И, возможно, первая американо-советская война…

Комдив положил ладонь на красную кнопку ревуна. Нажмет, и электрический импульс мгновенно пробежит по проводам, замкнет цепь и воспламенит порох, который вытолкнет снаряды из жерл орудий. Даже если ракеты с американца стартуют первыми, то Карабас успеет задействовать красную кнопку, и снаряды, посылаемые из орудий с более высокой скоростью, долетят до фрегата даже быстрее, чем его ракеты – до крейсера. Если первыми выстрелят на советском корабле, то на американском тоже успеют нажать свою красную кнопку «Пуск». Кто бы ни вступил в бой первым, второй участник все равно успеет ответить. И тогда в тело одного корабля вонзятся снаряды, в тело другого – на мгновение позже – ракеты. Боевые заряды прошьют корпуса и взорвутся внутри, расколят корпуса крейсера и фрегата на части, вырвутся наружу языками пламени, оставят внутри изуродованные, разорванные, обугленные тела, которые вместе с покореженным металлом уйдут под воду и останутся лежать на глубине восьмисот метров. Без точных координат. Возможно, никто и никогда не узнает, что же именно произошло в конце этой ночи на одном из участков обширной акватории Тихого океана…