Воронок задраил за собой «броняшку». Постоял немного в коридоре, держась за ручку уже с внутренней стороны. В тепле замеpзшее тело стало потихоньку отходить. Сергей ждал немедленного результата от стояния на холодной верхней палубе, но ни кашля, ни даже единого чиха в груди не родилось. Воронок вздохнул и уныло побрел к себе в кубрик. Мимо медчасти. Махнув рукой на простуду и думая только о том, как бы побыстрее забраться под одеяло, согнуться калачиком, заснуть сразу же, как только тепло разольется по телу. Однако не дойдя до кубрика несколько шагов, Сергей вспомнил, что нельзя ему еще ложиться. Утром Бес обязательно спросит:

– Где мой тельник?

А у Воронка даже после «анестезии» на холоде верхней палубы болела и грудь, и челюсть. Все болело. И получать новые удары ему очень не хотелось. Вздохнув, Сергей отправился по «низам» на поиски.

Сначала заглянул к химикам, размещающимся в корме, потом к их соседям – комендорам четвертой башни. Дальше прошел через кубрик кормовой группы управления, мимо связистов, третьего артдивизиона, дивизиона универсального калибра, радиометристов, поднялся на первую палубу, прошелся по кубрикам кочегаров, первой и второй башни, носовой группы управления и боцманов. Получил пару пинков от дневальных-«годков»:

– Че надо? Вали отсюда!

Дневальные-«караси» настороженно провожали его взглядами. Они знали, почему ночью не спит молодой матрос. Если у него в руках нет бака, значит, не воду ищет: точно обходит корабль в поисках кубрика со спящим дневальным. Как только найдет такой, так «провернет» его: или только быстренько прихватит питьевой бак, что-то из хозрундука, из посуды, или серьезно пройдется по рундукам и рундучкам, прибирая «робу», выходные брюки и «голландки», тельники, «гюйсы», шапки, бескозырки, береты, одеколон и сигареты.

После отбоя и во время штормового предупреждения коридоры «Суворова» пустеют. В них встречаются только либо такие же ищущие «караси», либо дежурные. Вот и сейчас Воронок наткнулся на артиллерийский дозор: старшина и матрос с красными повязками на руках. Каждые два часа обходят они все артиллерийские погреба на корабле, следят за тем, чтобы эти помещения были правильно закрыты, спускаются в них и проверяют состояние снарядов, зарядов, температуру, влажность. Это очень ответственное дежурство. Не досмотришь, и снаряды могут испортиться от плохого хранения, не выстрелить, когда нужно будет. Самое же страшное – пожар в погребе. Тогда весь корабль может на воздух взлететь. Поэтому каждое колебание температуры в погребе привлекает пристальное внимание этих дежурных.

Другой дозор – по живучести корабля – не менее важный. Он также каждые два часа ночью и четыре днем обходит корабль по специальному маршруту: следит, чтобы двери, люки горловин, вентиляционных отверстий и иллюминаторов были, как положено, задраены или отдраены, чтобы везде соблюдались правила по предупреждению затопления и требования пожарной безопасности. Любое проникновение воды на корабль или появление дыма, предвестника огня, не останется незамеченным.

Снова спустившись с первой нижней палубы на вторую, Воронок наткнулся на офицера – дежурного по кораблю. Тот тут же спросил:

– Чего шляешься? Почему не в кубрике? Штормовое предупреждение тебя не касается?

Сергей промолчал в ответ, а офицер, больше ничего не спрашивая, записал что-то себе в журнал и отправился дальше. Воронок вздохнул: достанется от Беса за то, что попал дежурному по кораблю на карандаш. Но у него было оправдание: тельник искал…

Внезапно перед Сергеем возник Комбинашка:

– Дай сигарету.

Воронок шарахнулся в сторону от этого пугала в грязной «робе», с грязными же лицом и руками:

– Нет у меня сигарет.

У него было курево, которым снабдил Соломон, но он помнил наказ земляка: «С "чмошниками" не дружи – сам таким же станешь».

– А пожрать?

– Нет ничего.

Комбинашка тут же пропал из коридора. Сергей пошарил глазами по переборкам: наверное, прячется в какой-то шкере. На корабле много разных маленьких помещений – вентиляшек, зипов, других специальных отсеков, где можно укрыться на некоторое время или даже жить в них достаточно долго, кочуя с одного места на другое, пока не заметят и не выгонят приборщики.

Через некоторое время Воронок остановился и задумался: прошел уже по всему кораблю. Прошел безрезультатно – никто из дневальных не «долбился». Было еще слишком рано. Крепко «кипеть» дневальные начнут под конец смены. Вот тогда и нужно идти по кубрикам, искать то, что тебе нужно. Или даже можно еще позже, после того как заступит новая смена. Выдернутые из «шконок», не проснувшиеся толком дневальные будут «долбиться» через одного. Однако и Сергею хотелось спать. Так что ждать он не мог: чем раньше сделает «дело», тем больше времени останется на сон.

Воронок прошел по коридору мимо входа в машинное отделение, возле которого может сушиться и спать утомленная «карасевщина» – нет никого. Сергей покачал головой: то не пробиться через обступивших теплый «ташкент», держащих в руках мокрую одежду постиравшихся, а то совсем пусто. Он подумал о том, что раз здесь нет «карасей», то и в «ташкенте» на полуюте тоже никого не будет – кто ж станет там во время шторма сидеть. Однако, поколебавшись немного, решил все-таки проверить теплое местечко на верхней палубе: других вариантов у него уже просто не оставалось.

Поднявшись к верхней палубе, распахнул «броняшку» и тут же захлопнул – на него катилась волна. Не очень большая, но все-таки сильная, холодная. Дождавшись, когда корабль накренится в другую сторону и волна скатится обратно за борт, Воронок выскочил на шкафут. Пока корабль возвращался в точку равновесия, быстро добежал до конца этой приподнятой над баком и ютом части корабля, юркнул в темный грот «ташкента».

Сначала Сергею показалось, что рядом с распахнутыми «окнами» вентиляционных отверстий никого нет. Но когда глаза привыкли к темноте, то увидел, что на теплом воздухе полощутся голландка от робы, брюки, тельник, гюйс. К барашкам на броняшке, закрывающей выходное отверстие вентиляции, когда она не работает, привязаны «караси». На самой теплой «ташкентской» палубе сидел и смотрел на Воронка, как тому показалось, товарищ по экипажу Горох. Но присмотревшись, понял, что ошибся. Хотя это был такой же «мышонок»-«карась», но не Горох. Молодой матрос тоже всматривался в Сергея. Наверняка, и думал он о том же, о чем сам Воронок. Ну, зачем еще мог заглянуть в «ташкент» молодой матрос безо всякой одежды в руках? Раз не намеревается сушиться, значит, пришел воровать. Впрочем, иногда молодые забираются в «ташкент», чтобы просто зашкериться, ненадолго сбежать от всех своих проблем, поспать.

Из темноты спросили:

– Есть курить?

Курить в «ташкенте», конечно, было нельзя. Но кто прихватит ночью, во время шторма?

– Нет, – коротко ответил Сергей, давая понять, что не расположен к общению. И поддержать разговор, и поделиться куревом означало бы не позволить заснуть пригревшемуся в «ташкенте» молодому матросу.

– Нет так нет…

Борясь со сном, «карась» поднялся на ноги и попытался ходить по тесному пространству. При такой качке, однако, не просто лавировать между распахнутыми броняшками вентиляции. Можно и лоб в кровь расшибить.

Чтобы успокоить «карася», взбодренного появлением «соседа», Воронок опустился на палубу. Сел, привалившись спиной к решетке, из-за которой дует теплый воздух, потом подтянул ноги к груди и положил голову на колени. Со стороны было похоже на то, что он решил спать.

И, правда, движения Сергея успокоили «карася». Тот, видимо, поверил, что Воронок пришел сюда просто «покипеть». Пощупав все еще мокрую одежду, «карась» тоже сел. Напротив Воронка.

– Ты откуда?

Но Сергей не ответил. Сделал вид, что ему не интересен любой разговор, что он очень хочет одного – спать.

На теплой струе воздуха Воронок быстро пригрелся, глаза его стали закрываться не только для создания видимости сна, но и оттого, что он действительно готов был заснуть. Однако Сергей держался. Щурясь, он не давал глазам схлопнуться полностью, продолжал наблюдать за сушившимся «карасем». Тот тоже отчаянно боролся со сном. Снова и снова щупал «робу», тельник, «караси». Время от времени шлепал себя по щекам, тянул за волосы, бормотал:

– Покурить бы… Покурить бы…

Он даже запел тихонько и противно, «царапая» музыкальный слух Воронка:

– «Ой, мороз-мороз, не морозь меня…»

Услышав эти слова, Сергей снова вспомнил родную деревню, как первый раз пошел провожать Марину после танцев. Это было зимой. На улице – за минус тридцать. Он – в тонких ботиночках-«корочках». Она – в капроновых колготках и модной мини-юбке. Сверху на Марине была дубленка, но снизу-то ей наверняка подмораживало. Они быстро шли по пустынной, накатанной машинами дороге к ее дому, не разговаривая, чтобы не тратить находящееся внутри тел тепло. С губ и ноздрей срывался пар от дыхания. У обоих были седые от инея брови и края шапок.

Потом он подскользнулся на своих «корочках», и Марина схватила его за руку, чтобы поддержать, но тоже не устояла. Оба упали на дорогу. Ткнулись прямо губами в губы. Замерзшими. Засмеялись и перевернулись на спины. Еще несколько минут лежали на дороге, держась за руки. Глядя вверх на усыпанное звездами небо.

Потом Марина заставила его встать:

– Замерзнем совсем. Утром найдут на дороге две сосульки.

Быстро дошли до ее дома. Он хотел было снова ткнуться губами в нее, но у него от мороза не гнулись уже ни ноги, ни руки, ни спина, ни шея. Марина засмеялась:

– Куда я тебя такого отпущу? Пойдем к нам в баню. Ее сегодня топили, не должна еще остыть.

И, правда, в бане было тепло. Они сидели в темноте на нижней полке. Сергей чувствовал, как медленно стали отходить промерзшие спина, ноги. Марина взяла его руки:

– Ледышки. Музыкант, отморозишь пальцы, как потом держать будешь свою гармошку?

Она сунула его стылые ладони себе подмышки. Сначала пальцам просто стало тепло. А потом он почувствовал ими тугие, обтянутые бюстгальтером Маринины груди. И сразу во всем теле стало не то что тепло – жарко…

– Так ты ищешь мой тельник?!

Как же больно ударил Бес по голове.

Воронок раскрыл глаза и не сразу понял, где он: темно и никакого Беса рядом. Тот также ему приснился. А удар… Это от качки голова Сергея съехала с решетки и ударилась о выступ «броняшки».

Посмотрел напротив. Там все также сидел «карась», но глаза его теперь были закрыты. Он крепко спал. То, что нужно было Воронку. Он встал и потрогал одежду, развевающуюся в потоке воздуха: совсем сухая. Быстро отвязал от «барашков» тельник для Беса. Прикинул было на себя и рабочие брюки, но те оказались коротковаты. Так что оставил их. Не стал брать и чужие «караси». А вот рабочую голландку прихватил. Она тоже была немного маловата, но если уж совсем не подойдет, то ее и всегда можно обменять на что-нибудь полезное: на кандейку краски, на поролон для кисточек или на берет, если собственный с головы за борт сдует.

Тельник Сергей сграбастал, не примеряя. Они все безразмерные: очень сильно тянутся. Особенно «удлиняются» после стирки рукава. Если их не подтягивать, как червяка на рыболовном крючке, то будут свисать ниже пальцев, словно у Арлекино из кино.

Дождавшись, когда корабль стал заваливаться на нужный борт, Сергей пробежал по шкафуту и быстро шмыгнул внутрь корабля. Броняшка, которую он забыл придержать, догнала его на комингсе и здорово дала по заднице. Влетев в коридор, Воронок удивился тому, как сильно уже раскачало крейсер.

Потерев ладонью отбитую броняшкой «заднюю часть», Сергей направился прямиком в кубрик. В руках он сжимал добычу. Он и радовался за себя, и переживал за «карася». Скоро вода, захлестывающая палубу, доберется до «ташкента». Проснется «карась» и без части одежды, и с мокрой задницей. Как же он будет материться, грозить Воронку, обещать набить морду, утопить. Но напрасно. «Карась» Сергея вряд ли узнает. А даже если и узнает, то ничего не докажет. Может быть, вещи украли позже, уже после того, как ушел Воронок.

Сергей не сильно корил себя. Знал, что на месте проеб…вшего одежду «карася» легко мог оказаться и он сам. К тому же его грели мысли о том, что теперь можно с «чистой совестью» вернуться в кубрик и доспать остаток этой ночи. Он даже улыбнулся от приятности такого развития дальнейших событий.

В кубрике Воронок первым делом достал из хозрундука кандейку с краской, замазал на «робе» чужой номер и вывел свой. На тельняшке номера не имелось. Сергей порадовался и этому обстоятельству, и тому, что тельник попался не только чистый, но и совсем новый: Бес должен был быть довольным.

Воронок забрался под одеяло, но не успел закрыть глаза. Бес оказался легким на помине. Вспыхнула спичка. Выспавшийся днем командир отделения проснулся и закурил. Сделав пару затяжек, спросил:

– Воронок. А что это ты лег? А как мой тельник?..

Сергей гордо ответил:

– Есть тельник!

– Хм… – снова затянулся сигаретой Бес. – Шаришь… Ладно, утром отдашь. Спи.

Воронок довольно растянулся на матрасе. Все тело его ныло и болело от дневных «приключений». Но он думал не о них, не о полученных зуботычинах, пинках, ударах по фанере. Нет, Сергей повторял про себя слово, которое только что сказал Бес: «Шаришь… Шаришь…». У него все получалось. Воронок верил, что не станет Комбинашкой, что справится. Соломон говорил: «Держись! Не стучи, перед начальством не прогибайся, не болей, будь чистым и опрятным, обязанности исполняй – не увиливай… Перетерпи… Главное, шарить надо…» Сергей снова и снова повторял про себя слово Беса: «Шаришь…». И вспоминал, пересчитывал свои «подвиги»: «Воду уже два раза нашел… Тельник Бесу вернул и роба в запасе… Выучил книжку боевой номер. Умею драить медь, делать малую и большую приборку, приносить "чифан", стирать, сушить, воровать… Осваиваю тромбон, свое боевое заведование в артиллерийском погребе… Осталось только научиться постоять за себя в очереди за "чифаном", чтобы быть в кубрике одним из первых, да, еще находить лук и чеснок, краску…»

Назавтра у него было очередное испытание: Воронку предстояло бачковать. И он настраивал себя на то, чтобы не стоять в конце очереди к камбузу, не ждать вызова своего бака по списку. Ему нужно было переть вперед. Лезть через толпу «мышей», «карасей», «борзых карасей» и «полтарашиков», работая локтями и коленями. Воронок понимал, что его будут ругать, толкать, бить со всех сторон. Но это не должно было его остановить: что ему такие удары после побоев Беса, Вильнюса, Грифа, Кармана… К тому же он имел полное право ответить любому «карасю» ударом на удар. Правда, Сергея смущало то, что он никогда серьезно не дрался. Подумав об этом, решил: «Когда-то же надо начинать. Вот удивился бы друг Колька, увидев меня дерущимся, как ледокол пробивающимся через целую толпу взбешенных "карасей"…»

Губы Сергея довольно растянулись: он представил себе, как завтра одним из первых принесет «чифан» в кубрик, и тогда Бес снова повторит:

– Хм. Шаришь…

А потом он найдет воды и тогда уже удивится Корыто, который, хоть и прошипит по обыкновению, но все-таки сделает это ласковее:

– Шаришь, «мышонок».

Воронок знал, что теперь делать, если Корыто, как уже бывало, захочет часть своей работы перекинуть на него. Если «карась» попробует в каком-то деле умыть руки, бросит:

– Ну, добачкуй уже дальше сам, а то мне столько меди сегодня еще чистить.

Или:

– Тут мне Жаба рубашки дал, постирай – мне некогда.

То Сергей не промолчит, а скривившись, выдавит из себя:

– Чего ради?

Корыто, конечно, сразу начнет юлить:

– Ну, постирай, чего тебе стоит. Ну, по-корефански…

Воронок же ответит ему фразой, которую услышал от кого-то в камбузной очереди:

– Типа: «ты ж мне друг, дай я тебя трахну…»

«Нет, – помотал Сергей головой по подушке, – Корыто обломится». Ничего не собирался делать за него Воронок – своих забот хватает. Решил, что если «карась» попробует наезжать и шипеть по обыкновению:

– Ты в учебке не был. Не знаешь, что такое Русский остров, «мышь»…

То даст ему прямо в «корыто». Удод уже раз дал по затылку этому оборзевшему «карасю».

Только так следовало вести себя здесь. Как говорил Соломон, все надо решать самому. На корабле не поможет ни мать Алевтина, ни Марина, ни Колька. Или Воронок выстоит, или опустит руки и станет «комбинашкой», которого будут мордовать все кому не лень: и «годки», и свои же собратья-«караси».

Размышляя таким образом, Сергей все больше проникался верой в себя. В мыслях он все дальше улетал от сегодняшнего, от завтрашнего дня. Представлял уже себе, что так же, как и Соломон, как Бес, Вильнюс, Потап, Гриф, выдержит все, все переживет. Знакомый старшина снова напишет про него в газете хорошее: «Сергей Воронко стал передовиком боевой и политической подготовки…» Напишет, может быть, не в газету флотилии «На страже Родины», а в саму тихоокеанскую «Боевую вахту» или даже во всесоюзную «Комсомольскую правду», которую выписывает пол Луковки…

Станет «годком», отпустит усы, повидает разные моря-океаны-дальние страны. Отслужит свое и вернется домой в Луковку – взрослым, сильным. Обнимет гордящуюся им мать, сразу же возьмется за тряпку, за лопату: поможет ей по дому и огороду.

Воронок набрал полную грудь воздуха: а как прижмется к нему Марина… Они пойдут вдвоем по деревне. Она – в красивом платье, которое он купит ей за границей, и он – в морской форме. Потом… Потом Сергей устроится на работу в настоящий районный или даже областной оркестр. Будет играть в нем не на гармошке, а на серьезном музыкальном инструменте – на тромбоне, который, конечно же, виртуозно освоит за три года службы. И петь Воронок тоже будет. Он не собирался бросать это занятие. Любимое занятие.

Сергей задумался о том, что домой можно и не в форме вернуться. Некоторые «годки» сходят «по-гражданке»: одетыми в модные иностранные шмотки, которые были куплены за границей или на «боны» в «Альбатросе». Это было заманчиво: вернуться таким вот всем из себя «импортным», но все-таки Воронок решил, что придет домой в форме. Модные вещи носят у них и в районе, и даже в деревне продавцы, еще кое-кто из начальства, а вот морской формы в Луковке никто в глаза не видел. Сергей задумался о том, в каком именно виде лучше заявиться в деревню. Хороша «форма раз» («номер один») – все белое: брюки, «голландка», бескозырка, ремень, только маечка снизу полосатая да ботинки черные. Но эта очень легкая одежда – для жаркого климата. А Челябинская область – не тропики, да и сильно маркая белая одежда.

«Номер два» – черные брюки, черный ремень и белая голландка – более практична, и тоже очень красива. «Номер три» – черные брюки, серая голландка, черная «беска», и красива, и в самый раз для уральского летнего климата. В ней можно идти, если рано осенью уволят. А если позже, тогда «Номер четыре» – бушлат и «черная» бескозырка сверху – вполне подойдет: и тепло, и «форсисто».

Хорошо, если будет не очень холодно: никому не хочется возвращаться в «Номер пять» (форма-«гвоздь» – шинель и бескозырка) или «Номер шесть» (шинель и шапка). Даже если сильно подморозит на улице, то он, скорее всего, как и все «осенники», наденет не шинель, а бушлат. Под ним будет парадная форма «номер три». На «голландке»: значки «Отличник боевой и политической подготовки Военно-морского флота», «Специалист первого класса», «За дальний поход» и еще комсомольский значок – не алюминиевый с булавкой, а медный с закруткой, как у Беса…

Пройдется Сергей в форме и с Мариной под руку по деревне. Коляна, конечно, встретит. И тот с восхищением одобрит:

– Шаришь!

Воронок улыбнулся от гордости за себя. Уже во сне…