Несколько дней в Кронштадте я занимался постановкой «Балтики» в док и ремонтом «Стерегущего», собираясь на попутном тральщике выйти в Таллин. В это время, 20 августа, пришло новое задание командующего флотом: сформировать отряд обеспечения, то есть отряд прикрытия, с базированием на острове Гогланд для оказания помощи кораблям на переходе Таллин – Кронштадт.

В моё подчинение передавалось из Кронштадской военно-морской базы сорок восемь кораблей и катеров: двенадцать тральщиков («Краб», «Киров», «Сом», «Ляпидевский», «Орджоникидзе», «Озёрный», «Безымянный», №№ 121, 42, 43, 44 и 47), четыре сторожевых корабля («Коралл», «Степан Разин», «Чапаев», ЛК-1), пять торпедных катеров, восемь сторожевых катеров МО, два катера «Рыбинец», четыре мотобота, буксир «Шквал», ледокол «Тасуя» и спасательное судно «Нептун».

Целью отряда прикрытия являлось оказание помощи повреждённым кораблям и судам, проводка их за тралами, снятие с них людей в случае потери хода, и оказание помощи людям с потонувших кораблей и транспортов. Из совокупности задач, мне поставленных, стало понятно, что переход флота из Таллина в Кронштадт и эвакуация Таллина предусматривались не как простой переход, а как прорыв с боем, в котором неминуемо будут потери.

Место базирования вверенного мне отряда, остров Гогланд, было избрано тоже не случайно. Длиной всего лишь километров одиннадцать, а шириной – два с половиной, изрезанный небольшими бухтами, покрытый довольно высокими скалистыми холмами-сопками, живописный остров имел огромное стратегическое значение в акватории Финского залива.

Издавна он был покрыт военными укреплениями, делающими его весьма труднодоступным. Расположенный как раз на полпути между Кронштадтом и Таллином, в 180 километрах к западу от Ленинграда, Готланд оказывался идеальным местом для базирования моего отряда. Основные действия противника – минирование вод, авиационные налёты и торпедные атаки – резонно было ожидать на пути между Таллином и Готландом, где оба берега Финского залива уже находились в руках неприятеля.

Получив это назначение, в тот же день мы с начальником штаба Кронштадской военно-морской базы капитаном 2 ранга Фёдором Владимировичем Зозулей на двух катерах «МО», забрав с собой группу медицинских работников морского госпиталя, отправились на Готланд для организации обеспечения отряда прикрытия.

Следовало подготовить условия базирования кораблей и катеров, определить потребное количество топлива для них, продовольствия, всяческих предметов снабжения, а также организовать командный пункт управления нового соединения.

Поскольку шли мы на катерах, вероятность подрыва на мине была весьма незначительна. Но после моего третьего подрыва, откровенно говоря, мне было как-то не по себе. Во время перехода я всё время находился на мостике и наблюдал за поверхностью воды бдительней любого сигнальщика.

При подходе к берегу Готланда, в полумиле от бухты Суурюоля, мы увидели стоящий на якоре горящий транспорт «Сауле». На его палубе никого не было видно. Когда мы подошли к нему вплотную, я заметил одинокую фигуру женщины, одетую в форму командного состава торговых моряков.

На наш вопрос, что случилось, она ответила: «На подходе к Готланду транспорт был атакован самолётом противника. От разрыва двух авиабомб в непосредственной близости судно получило большое количество осколочных пробоин в верхней части корпуса. Возник пожар в угольных ямах. Команда транспорта на шлюпках сошла на берег, а я капитан транспорта Щетинина».

Эта мужественная женщина была известна как первая женщина-капитан в советском торговом флоте. Она приняла от нас концы и спустила шторм-трап. Мы поднялись на верхнюю палубу. Из горловин угольных ям валил густой дым. Надстройки судна были изрешечены мелкими осколками, двери кают были распахнуты, вещи и мебель в каютах разбросаны. Всё носило следы поспешных сборов, когда экипаж покидал судно.

– Где же команда? – спросили мы.

– Команде я приказала сойти на берег, а сама, как капитан, согласно положению, осталась на судне. Ожидаю помощи с берега, – произнесла Анна Ивановна.

Мы удивились подобному решению и осмотрели судно. Пришли к выводу, что пожар можно потушить и транспорт спасти. Оставив один катер у борта «Сауле», приказали его команде приступить к тушению пожара, а на другом катере пошли в бухту.

В бухте находился небольшой буксир. Срочно собрав команду горящего транспорта, мы отправили её на этом буксире обратно и приказали тушить пожар и судна не покидать. Пожар был потушен, и на другой день «Сауле» своим ходом без разрешения зашёл в бухту Сууркюля. Этим он доставил мне много неприятностей.

На Гогланде были установлены две береговые артиллерийские шестидюймовые (152-мм) батареи. Комендантом острова был полковник Иван Анисимович Большаков, а политработником – полковой комиссар Миллер. Оба очень приятные люди и достойные командиры. Они предложили в моё распоряжение свой командный пункт, расположенный на северной оконечности Гогланда, в самой верхней его точке, откуда обозревался весь Западно-Гогландский плёс почти до острова Вайндло в двадцати милях на вест.

Как наблюдательный пункт, он меня устраивал, но для управления кораблями я всё же организовал свой командный пункт непосредственно на берегу бухты, в одном из деревянных помещений.

Ф.В. Зозуля ушёл в Кронштадт, и вскоре оттуда начали прибывать корабли и катера, выделенные в мой отряд.

25 августа я донёс командующему флотом, что отряд прикрытия на Гогланде развёрнут и готов к действию. Всё у нас шло более или менее спокойно. Лишь изредка навещали самолёты-разведчики, да мимо острова иногда проходили одиночные транспорты и катера. Оперативных сводок к нам на Гогланд не поступало. О том, что творится на фронтах, мы узнавали только из очень неутешительных сообщений Совинформбюро. Не знали мы и об обстановке в Таллине.

А в Таллине с утра 27 августа и до вечера все корабли и береговые батареи палили по передовому краю наступающего противника, создав настоящую стену огня. До вечера враг не мог войти в город и помешать посадке на корабли наших сухопутных войск и моряков береговой обороны. На 29 судов было принято 27 тысяч человек. Всего же из Таллина вышло 170 кораблей. Переход флота возглавлял вице-адмирал Трибуц.

О Таллинском переходе написано много. Нет нужды повторяться. Мне хочется лишь рассказать, как это виделось с Готланда.

Вечером 27 августа около десяти часов я получил шифровку от командующего флотом, предписывающую выслать все корабли спасательного отряда в район Вайндло. Приказание было немедленно выполнено: корабли и катера находились в немедленной готовности к выходу в море.

К полуночи бухта опустела, только одинокий транспорт «Сауле» стоял посреди на якоре. Ночь была тёмной и ветреной. Сила ветра доходила до 6–7 баллов вестового направления, что создавало трудности небольшим и тихоходным кораблям преодолевать встречную волну и ветер. Их постоянно заливало и швыряло, как скорлупки.

По состоянию погоды я задержал выход катеров. Это был мой резерв на случай изменения обстановки. Катера располагали достаточно быстрым ходом, чтобы прибыть в нужное время. К рассвету погода улучшилась, ветер стих до двух – трёх баллов, утро было ясным, видимость – полной. Я выслал все катера навстречу флоту, оставив себе лишь один разъездной «МО».

В шесть часов утра 28 августа мы с Иваном Анисимовичем находились на его командном пункте и наблюдали в стереотрубы, как тральщики и катера уходили за горизонт, на вест, навстречу конвоям. Вскоре в воздухе показались немецкие самолёты, летевшие по четыре-пять в группе с зюйда и зюйд-веста.

Они долетали до Родшера, затем разворачивались и устремлялись на вест, к нашим кораблям, которых мы ещё не видели. Часов в десять на горизонте стали вырисовываться силуэты кораблей: крейсер «Киров», эскадренные миноносцы, тральщики и подводные лодки. Это шли главные силы флота. Мы наблюдали вспышки артиллерийских залпов на кораблях. Они вели огонь по самолётам, которые обходили боевые корабли и летели дальше, на незащищённые транспорты.

Часов в одиннадцать начали приходить в бухту Суурюоля переполненные людьми торпедные катера и катера-охотники, вышедшие из Таллина вместе с кораблями и транспортами и находившимися в их охранении. Ночью они подбирали из воды людей с подорвавшихся на минах транспортов.

Тонущих оказалось так много, что катера-охотники вместо положенных для них норм 30–40 человек принимали по 100–120, рискуя перевернуться от потери остойчивости. Для приёма спасённых людей я организовал развёрнутый на берегу, в лесу, лагерь, где им оказывали медицинскую помощь и обеспечивали питанием.

Главные силы флота и отряд прикрытия, не задерживаясь, миновали Гогланд и ушли на восток, на Сескарский плёс и дальше в Кронштадт.

Обязанности начальника штаба выполнял у меня капитан 3 ранга Барабан из бригады торпедных катеров, очень деятельный и распорядительный офицер. Наладив приёмку людей с непрерывно прибывающих катеров, я оставил его на острове старшим начальником, приказав по УКВ немедленно после высадки спасённых направлять все катера и корабли в море для оказания помощи, а сам на катере «МО» пошёл полным ходом к Родшеру, у которого горел транспорт «Тобол». Сняв с него людей и подобрав тонущих, я возвратился на Гогланд.

В это время боевые корабли проходили мимо южной оконечности острова. Навстречу шли и шли катера и тральщики, переполненные людьми с горящих и потонувших кораблей. Приняв с перегруженного тральщика часть людей, я возвратился в бухту.

К вечеру 28 августа на берегу бухты Суурюоля скопилось уже несколько тысяч спасенных людей, а новые всё прибывали и прибывали. Надо было организовывать медицинскую помощь, накормить, наконец, предоставить одежду. Некоторые были подняты из воды, как говорится, в чём мать родила.

Местный лазарет и раскинутые тут же палатки оказались переполненными. Медицинский персонал работал с огромным напряжением. Пришлось приспособить для раненых казармы гарнизона, которые комендант острова Большаков предоставил в моё распоряжение, и разбить новые палатки. Гарнизон острова не покладая рук оказывал моему штабу всю возможную помощь.

Часа в три дня с наблюдательного пункта от коменданта поступило сообщение, что пять горящих судов подходят к южной оконечности острова. Ими оказались «Люцерна», плавучая мастерская «Серп и Молот», «Эргонаутис», «Вторая Пятилетка» и «Эверита», которые выбросились на берег.

Я взял катер и пошёл туда, где на берегу обнаружил около пяти тысяч человек с этих судов. Берег был крутой, лесистый и полностью необитаемый. До бухты надо было идти около десяти километров. Я срочно организовал переброску раненых и обгорелых на катерах, а остальных направил пешим порядком. Мимо проходил тральщик, буксировавший также горящий транспорт «Шауляй».

Возвращаюсь в бухту. Выхожу на пирс. С очередного катера сходят спасённые. Подходит нагой негр, блестят только белки глаз и зубы. Докладывает: «Полковник Высоцкий». Оказывается, он шёл на эсминце «Калинин», который погиб на мине, и более шести часов находился в воде, покрытой густым слоем мазута.

От прибывающих катеров узнал, что погибли двадцать два транспорта, танкер, ледокол, два спасательных судна, гидрографический корабль, четыре шхуны и буксир. Из боевых кораблей погибли эсминцы «Скорый», «Яков Свердлов», «Калинин», «Володарский» и «Артём», две подводные лодки, два сторожевых корабля, одна канонерская лодка, три тральщика, четыре катерных тральщика, один торпедный катер и один типа «МО» – корабли дивизиона, которым я командовал несколько лет назад.

Много погибло друзей и товарищей, в том числе капитан 2 ранга Николай Васильевич Филин – командир «Володарского». Мы с ним вместе учились в академии. Он был очень способным командиром и замечательным товарищем. Погиб капитан 2 ранга Лев Николаевич Сидоров – командир дивизиона – любимец флота, молодой, красивый, талантливый, знающий командир, Богом данный моряк.

А Ю.Ф. Ралль, при подрыве «Калинина», получил тяжелую контузию. Он пришёл на катере, который снял его с тонущего эсминца «Артём». Юрий Фёдорович, как и подобает боевому адмиралу, держался бодро и был спокоен. Осведомившись у меня, как обстоят дела, сказал: «Ну, за Вас я спокоен, продолжайте своё дело. Желаю успеха». Пожал руку и ушёл на катере в Кронштадт.

Корабли отряда прикрытия работали весь день, всю ночь и до половины следующего дня. К вечеру того же дня на небольших кораблях и катерах приступили к переброске людей в Кронштадт, в первую очередь, конечно, раненых. Один из катеров подобрал из воды моего близкого друга – флагманского артиллериста ОЛСа капитана 2 ранга Артавазда Арамовича Сагояна. После подрыва «Артёма» он проплавал в холодной августовской воде восемь часов.

«Казахстан» оказался единственным транспортом, добравшимся до Кронштадта. О нём следует сказать особо.

Во второй половине дня 28 августа в него попали две авиабомбы и на нём возник пожар. Машины вышли из строя. На судне находилось более двух тысяч бойцов, эвакуированных из Таллина. Из командного состава транспорта остались только второй помощник, капитан 2 ранга Леонид Наумович Загорулько и старший механик В. А. Фурса.

Вместе с полковником Георгием Андреевичем Потёминым они и возглавили борьбу за спасение судна. Ручными помпами, вёдрами и касками тушили бойцы пожар. Огонь удалось сбить, и пожар стал затихать. Но тут снова появились самолёты.

Потёмин приказал зажечь дымовые шашки, чтобы скрыть «Казахстан» от прицельного бомбометания. Когда транспорт окутался дымом, фашисты, видимо, решили, что с ним всё кончено и, не сбросив бомб, полетели дальше на другие корабли. При последующих налётах на «Казахстане» снова зажгли шашки, имитируя пожар. Лётчики быстро потеряли к нему интерес, и больше ни один самолёт не бросал на него бомб.

Судно ветром сдрейфовало на мель острова Вайндло. Бойцы в шлюпках и вплавь перебрались на берег. Там полковник Потёмин организовал круговую оборону на случай высадки десанта противника. Команда в это время приводила в порядки механизмы, тогда как все корабли и катера исчезли из поля зрения «Казахстана».

Машины удалось отремонтировать и ввести в строй лишь на другой день. Попытались своим ходом сняться с мели, но это не удалось. Тогда на корабельной шлюпке один из полковых комиссаров, фамилию которого я, к сожалению, забыл, забрав раненых и обожжённых, среди которых был и он сам, под парусами и на вёслах отправился на Готланд. Отважные люди добирались до острова, где я их встретил, более двадцати часов.

Узнав, что «Казахстан» и две тысячи человек находятся на Вайндло, я тотчас же отправил туда буксир «Шквал», несколько тральщиков и катера для снятия транспорта с мели. Буксир и тральщики легко это сделали, перевезли на него всех людей с острова, и «Казахстан» своим ходом дошёл сначала до Готланда, и в тот же день с охранением ушёл в Кронштадт, куда благополучно и прибыл. Один-единственный транспорт!

30 августа во второй половине дня мы приступили к отправке спасённых людей в Кронштадт на катерах и тральщиках. Отправлялись, в первую очередь, раненые, женщины и дети, а затем здоровые бойцы.

Всего на острове оказалось пять тысяч человек, подобранных из воды и снятых с горящих транспортов; пять тысяч сто шестьдесят человек сошло на Готланд с выбросившихся на берег транспортов и две тысячи с транспорта «Казахстан», приставшего к острову Вайндло. Переброска людей длилась с 27 августа по 7 сентября. Закончив эвакуацию спасённых, а их было 12160 человек, я отбыл в Кронштадт и сам.

Следует несколько слов сказать о «Сауле». Этот довольно большой транспорт, бывший лесовоз, стоял, как я уже заметил, без разрешения посредине гавани и серьёзно мешал передвижению катеров и кораблей спасателей.

Но не это главное. Он привлёк к себе внимание самолётов-разведчиков, а затем бомбардировщиков. По нескольку раз в день они налетали и бомбили бухту. Люди, а их было восемь – десять тысяч, в ужасе бежали в лес, спасаясь от падающих бомб и пулемётного обстрела. Команда же «Сауле» во главе со старшим помощником при появлении самолётов немедленно покидала судно, как это имело место при пожаре, от которого мы его спасли, вовремя обнаружив несчастье.

Я вызвал капитана Щетинину и спросил, может ли её судно идти в Кронштадт. Она ответила, что машины исправны, но в корпусе около сотни мелких пробоин выше ватерлинии. Я предложил ей забить пробоины чопами-клиньями и уйти в Кронштадт вместе с перевозящими людей катерами. Она ушла на судно. Когда подошло время выхода, я обнаружил, что на «Сауле» нет никаких признаков, свидетельствующих о том, что судно собирается покинуть гавань.

Я снова вызвал Щетинину, но вместо неё явился старший помощник, молодой человек, и довольно дерзко заявил мне, что команда решила не выходить в море, так как корабль имеет очень много пробоин. Такое наглое заявление взорвало меня. И в надлежащей случаю энергичной форме я «пояснил» ему, что расцениваю это как невыполнение приказания, и, если через час «Сауле» не отправится в Кронштадт вместе с катерами, я их возьму на буксир за корму и с позором выведу из гавани.

Через полчаса «Сауле» самостоятельно вышел из гавани и присоединился к катерам. Я сказал окружающим меня офицерам: «Щетинина приведёт корабль в Кронштадт и получит орден. Впрочем, она этого и достойна». Так и получилось, провидцем быть в подобных случаях вовсе не обязательно.

8 сентября, когда были вывезены все бойцы и командиры, спасённые с погибших кораблей, с последним катером отбыл с острова и я. С большой теплотой попрощался с комендантом и комиссаром острова, оказавшими мне огромную помощь в выполнении этого нелёгкого задания. Они оставались нести службу, предельно ответственную, на морских подступах к Ленинграду.

А для меня начинался новый этап моей службы на Балтике: минные постановки, охрана морских подступов к Ленинграду, переброска из Ораниенбаума частей 8-й армии, высадка петергофского десанта, эвакуация героических защитников Ханко. Враг стоял у ворот города, охваченного жестоким кольцом блокады.