Для хороших актеров нет дурных ролей.

Невыносимо тянулась осень 1977 года, мерзкая погода обволакивала безнадегой и впрямую влияла на характер жителей культурной столицы. Колька Давыдкин перешел на второй курс, жизнь потихоньку утрясалась. Таскать хлеб с камбуза он уже перестал, но постоянное чувство голода окончательно не прошло, зато испуг пропал, и молодому организму неудержимо хотелось праздника. А как известно, если очень хочется, то можно, правда, не всем и не везде.

И он таки настал, и не просто праздник, а юбилей! Серые будни накрыло шестидесятилетием Великой Октябрьской социалистической революции. Это тебе не какой-нибудь Первомай или Восьмое марта, это, можно сказать, почти что Новый год, и не отмечать его, не ликовать всенародно мог только явный враг, стиляга или какая диссидентская сволочь.

Чем это грозило курсанту? Сначала погонят на Дворцовую площадь на парад, какой праздник без военных, потом выставят в оцепление, чтоб счастливый, с утра поддавший народ с портретами вождей раньше времени не разбежался с демонстрации. А вечером обеспечение салюта, чтоб очумевший от счастья и выпитого представитель народных масс с криком «Да здравствует Великая…» не чебурахнулся с моста в Неву. Все как всегда – кому праздник, а кому – понедельник.

В Ленинграде к празднованию готовились особо, как-никак город Ленина, колыбель революции. Приближение годовщины чувствовалось во всем. Оживилась общественная жизнь – зачастили собрания, повышались обязательства, подводились итоги, в зале Революции крутили фильмы про Ильича, а преподаватель истории партии, капитан I ранга с говорящей фамилией Октябрьский начал картавить.

Бывало, выглянет из кабинета замначальника факультета по политчасти да и тормознет пробегающего курсанта.

– Ну что, сынок, чуешь?

– Так точно, товарищ капитан I ранга, чую, приближается!

– Орел! Свободен.

И провожал его долгим, полным морального удовлетворения взглядом. Достойная смена подрастает.

За пару недель до торжеств, на утреннем построении, после осмотра внешнего вида командир роты сделал неожиданное объявление:

– Товарищи курсанты, командованием училища нам доверена огромная честь. Мы должны выделить один взвод на массовку в концерт, посвященный великому празднику. Добровольцы есть?

Вся рота на едином выдохе сделала шаг вперед – ать, два – и замерла.

Командир растерялся.

– Знал я, что вы артисты, но чтоб… Командиры взводов, ко мне! Будем тянуть спички.

Повезло третьему взводу. Вечером следующего дня за ними пришел автобус, и не скотовоз какой-нибудь, а «Икарус» со шторками, видать, под такое дело «Интурист» раскулачили. Шумная ватага рассаживалась по местам, неопределенного возраста дама в расстегнутом пальто, с микрофоном в руках, серьезным декольте и не менее серьезной грудью пыталась завладеть вниманием. Ей это удалось, курсантики угомонились, взгляды их были прикованы к верхней трети туловища дамочки, они коллективно фантазировали. Ее объяснения, куда и зачем их везут, никого не интересовали. Ее вообще не слушали, у них было дело.

Доехали быстро, минут за пятнадцать, а чего там – с Большого проспекта Васильевского острова на Кадетскую линию, с нее на Тучков мост, и вот он, пункт назначения. Справа, на углу Большого проспекта Петроградской стороны и проспекта Добролюбова, огромной бетонно-стеклянной шайбой вздымался спортивно-концертный комплекс «Юбилейный».

Проводить праздничный концерт планировали на главной арене, а это тебе не хухры-мухры, это под две тысячи квадратных метров площади и вместимость под семь тысяч человек. А в том, что свободных мест не будет, сомневаться не приходилось.

Строй из двадцати шести человек протопал через центральный вход и тут же попал под влияние какого-то молодого нестриженого балбеса с мегафоном в руках.

– Товарищи, все за мной, не отставайте!

Они прошли мимо гардероба и свернули в проход под трибунами. На арену вышел уже не строй, а группа таращащихся во все стороны растерянных людей. Это было вавилонское столпотворение, людской муравейник. Кругом сновали люди, местные начальники, перекрикивая друг друга, отдавали распоряжения, с шумом и грохотом устанавливали аппаратуру. Патлатый поднял мегафон и скомандовал:

– Стойте здесь, не расходитесь!

Общее впечатление выразил старшина I статьи Артюхов:

– Совсем они тут на гражданке охренели.

Рабочие сцены закончили укладывать на лед резиновые маты и начали растягивать поверх ковролин. Патлатый вернулся не один, с ним были яркая брюнетка лет тридцати и старый невыразительный замухрыга. Молодой человек наконец представился:

– Товарищи, я третий помощник режиссера, зовут меня Илья. А это артистка ТЮЗа Пиндюкова Тамара и заслуженный артист РСФСР Борис Эпштейн из БДТ. Они будут играть командира и комиссаршу. Вы вместе с ними будете брать Зимний, и этой грандиозной постановкой мы откроем праздничное представление.

На юбилей были брошены лучшие творческие силы Ленинграда.

Артюхов обдумывал ситуацию и никак не мог найти место в табеле о рангах для третьего помощника режиссера. По его разумению выходило, что это даже не командир отделения, и он дал понять, что дел с этим Ильей иметь не будет.

– А где режиссер? С кем мне здесь общаться?

Илья не обиделся:

– Режиссером назначен сам товарищ Толстопятов. Не беспокойтесь, всю черновую работу мы с вами сделаем, а Георгий Александрович появится на генеральной репетиции.

Началась работа. Критично оглядев стилизованную баррикаду, третий помощник режиссера дал команду рабочим все переделать. Получилось еще хуже, но ему понравилось. В творческом угаре, на горящем глазу он расставлял массовку на этой куче мусора и объяснял, кто в какой позе должен замереть. На переднем плане сидела придавленная горем комиссарша, Эпштейн изображал смертельно подстреленного командира. Он лежал не дыша, уткнувшись носом в промежность боевого товарища.

Настоящий реквизит обещали выдать на генеральной репетиции, Колька Давыдкин, сжимая в руках черенок от лопаты, каждой клеточкой своего молодого организма завидовал заслуженному артисту. Вот это роль! Хотя, конечно, не факт, что он сам смог бы долго возлежать на аппетитной комиссарше без всякого движения.

Илья был в восторге от себя и от артистов.

– Прекрасно, прекрасно! Всем спасибо, на сегодня все.

Пошла череда репетиций. Давыдкин мучился вопросом: «Отчего революция Октябрьская, а празднуем в ноябре? Ведь непорядок, ради такого события нужно либо вернуть старый календарь, либо перенести праздник». Массовку дрессировали через день, отслуживший срочную старшина I статьи Артюхов быстро установил рабочий контакт с третьим помощником режиссера, и тот исправно бегал за портвейном. Понимал, без вдохновения игры не будет, и, похоже, просто побаивался получить в лоб за отказ.

Генеральную репетицию назначили на 5 ноября. Участников концерта освободили от занятий и с утра увезли в «Юбилейный». Быть артистом оказалось делом приятным, да и близким военному человеку, потому как артисты в театрах не работают и, упаси боже, не играют, а служат!

Концерт открывался сценой, в которой были задействованы курсанты. Всех переодели и раздали реквизит, Давыдкину достались полметровые клеша, бескозырка с затертой надписью на ленточке «Свирепый» и маузер в колодке. Илья волновался, как перед Страшным судом. В очередной раз проверив расстановку революционных матросов на баррикаде, он обреченно уставился на кресло с надписью «ГЛ. РЕЖ.» и, вибрируя потрохами, ожидал самого.

Наконец появился великий Толстопятов, его бережно, под руки усадили в кресло. Как и положено брахману, выглядел он колоритно – был глубоко не молод, с крепкой залысиной, выдающимся породистым носом и в огромного размера черепаховых очках. Вокруг него суетилась стайка молоденьких длинноногих нимфеток повышенной смазливости, с ярко выраженной грудью и острой интеллектуальной недостаточностью.

В гробовой тишине он осматривал сцену. Ему подали сигарету в длинном мундштуке и поднесли огоньку. Толстопятов несколько раз мощно затянулся и с брезгливостью произнес:

– А это что за кучка обреченных? Где блеск в глазах, где ярость благородная? Это же не революционная матросня, это стадо баранов на бойне.

Он повысил голос:

– Почему раненых нет?!

Беззаветно преданная ему группа гримеров ринулась бинтовать и мазать красной краской массовку. Командира не трогали, на кой хрен бинтовать убитого.

Комиссарша, поскрипывая новой кожанкой, поправляла на голове красную косынку, Колька стоял на самой вершине баррикады прямо над ней, одна рука на перевязи, в другой маузер.

Толстопятов поморщился:

– Ладно, это еще будем репетировать, а сейчас прогоним текст.

Текст, понятное дело, Маяковского, ведь революция без Маяковского – что клизма без задницы.

Комиссарша, скинув с себя подстреленного Эпштейна, отряхнула юбку, приняла позу «Родина-мать зовет», и зазвучал под сводами зала «Левый марш». Пиндюкова, всю жизнь игравшая кикимор и снегурочек, нутром чуяла – это ее звездный час, и выдавала до мурашков.

Толстопятов пару раз лениво хлопнул в ладоши и вся камарилья разразилась бурными аплодисментами. Движением брови ликование было остановлено.

– А давайте-ка попробуем в конце повторить первые строфы. И пусть их произносит вон тот, с маузером.

Давыдкину дали текст и ткнули пальцем. Держа маузер на вытянутой руке, сжимая текст раненой рукой, он несмело проблеял:

Толстопятов был велик и мог смело править даже Маяковского.

– Ну что ж, ничего, ничего. Вот только юноше нужно посмелей, погромче. А где Иосиф Ильич?

Камарилья изобразила коллективное недоумение.

– Давайте еще раз прогоним сцену.

Массовку гоняли до седьмого пота, оно и понятно, как концерт начнешь, такое впечатление и останется. Каждый раз после того, как Коля Давыдкин произносил свой текст, Толстопятов интересовался, куда же все-таки подевался Иосиф Ильич. После шестого прогона коллектив массовки сроднился с Иосифом Ильичом, хоть так его никто и не увидел. Да и текст без этого «Иосиф Ильич» казался уже каким-то куцым, незаконченным.

Наконец приспел красный день календаря. Праздник был не формальный, не для галочки, настоящий был праздник. И народ должен был ликовать по-настоящему, а для этого мудрое правительство под руководством еще более мудрой партии объявляло 7 ноября выходным днем и в меру возможностей наводняло торговую сеть дефицитом. Даже в книжных магазинах появлялась художественная литература. Изобилия, как правило, хватало на полдня, а дальше уже и не нужно было, дальше народ уже гулял.

Слопав на завтрак сгущенку и праздничные вареные яйца, Давыдкин пошел зубрить текст. К полудню он достиг совершенства, и, отобедав густым флотским борщом, жареной картошкой с котлетой и компотом из сухофруктов, Коля почувствовал внутреннюю готовность к предстоящему лицедейству.

В спортивно-концертный комплекс «Юбилейный» их привезли за два часа до начала. Третий помощник режиссера организовал переодевание и грим. До начала оставалось больше часа, и Колька в заломленной на затылок бескозырке, с рукой на перевязи и маузером на боку решил провести рекогносцировку. Прометая полы роскошными клешами, он зашел под трибуны, где были устроены гримерки для артистов. Давыдкин оцепенел: столько известных людей в одном месте! Он заглянул за дверь с надписью «Самоцветы» – офигеть, вот они живые! Так и стоял с отвисшей челюстью, пока симпатичная блондинка не обратила на него внимание.

– О, морячок, заходи!

Коля несмело зашел в комнатку. Блондинка жестом пригласила его сесть.

– А ну, Петрович, налей-ка балтийцу.

Взрослый дядька с волосами до плеч и роскошными усами отложил в сторону саксофон, послушно плеснул в стакан водочки и пододвинул бутерброд с колбаской. Коля молча выпил, как откажешь таким людям, и закусил. Молча встал и пятясь вышел в коридор. Вот дела, расскажу мужикам, не поверят. Дальше были гримерки ансамблей «Ариэль», «Верасы», «Пламя», «Веселые ребята». К известному певцу Лобзону его не пустили, а у не менее известной певицы Мотару ему не понравилось – цыганский табор какой-то и не поднесли. От новых знакомств и выпитого Давыдкин находился в состоянии легкой эйфории, и тут он уткнулся в дверь с табличкой «Народный артист СССР К. Лаврушин». Это был его любимый артист, и пройти мимо он не мог. Коля постучал в дверь, выглянула гримерша.

– Вы к кому?

Коля демонстративно поправил маузер.

– К Кирилл Юрьичу!

Он отодвинул в сторону тетку с кисточкой и пудрой в руках и решительно вошел. Перед ним в кресле сидел Лаврушин, уже загримированный под Ленина, повернувшись вполоборота, он с интересом изучал явление. Давыдкин вытянулся в струнку и по-военному произнес:

– Кирилл Юрьич, мое восхищение!

Боднул головой и обдал народного свежайшей винно-водочной амброзией. Слегка поморщившись, Лаврушин поинтересовался:

– И какими судьбами здесь герой революции?

Он старательно грассировал, видимо, входил в роль. Колька засмущался.

– В массовке я, правда, со словами.

– Дурных ролей, батенька, не бывает, так что к черту всякое стеснение! А с рукой что, товарищ? – живенько поинтересовался то ли Лаврушин, то ли Ленин.

– Это я в гриме.

– Да ты, братец, артист!

Милую беседу прервало объявление по трансляции – «Массовке приготовиться!» Давыдкин, придерживая маузер, рванул к выходу на арену. Все уже собрались у занавеса, переволновавшийся Илья осматривал артистов, подойдя к Давыдкину, он в ужасе отшатнулся:

– Да вы пьяны!

Его тут же урезонил Артюхов:

– А где ты видел трезвых революционных матросов?

Сквозь щель занавеса были видны заполненные зрителями трибуны. Арена не освещалась, чтоб раньше времени зритель не увидел баррикаду, а трибуны были погружены в интригующую полутьму. Наконец начала заполняться правительственная ложа, не спеша рассаживались руководители области и города. Последним занял место первый секретарь Ленинградского обкома партии с царской фамилией, и в этот момент все погрузилось во мрак. Зазвучала тревожная песня «Вихри враждебные веют над нами».

– Массовка пошла!

Дружно выскочив на арену в полной темноте, все быстро заняли свои места. По арене и трибунам зловеще заметались лучи прожекторов, фрагментами высвечивая баррикаду и красное знамя. Песня закончилась, и дали свет, зал взорвался аплодисментами. Дав вдоволь налюбоваться зрелищем, комиссарша начала декламировать. Когда она заканчивала пламенную речевку, Давыдкин напрягся, сейчас его черед. Он подхватил без всякой паузы, зрители в полной тишине завороженно слушали. Каким-то не своим, а взрослым голосом настрадавшегося человека, требующего отмщения, Коля завершил, наддав громкости:

– Ваше слово, товарищ маузер Иосиф Ильич!

Грохнул залп «Авроры», жахнули литавры, и артисты вместе со зрителями запели «Вставай, проклятьем заклейменный…». Начинался концерт. Похоже, оговорочку никто не заметил, видимо, потому, что фамилия Маузер очень гармонировала с именем-отчеством Иосиф Ильич, да и в общем революционном контексте это звучало вполне естественно.

Оказалось, что это не совсем так, бдительный партиец, заместитель начальника факультета по политической части, расхождение с авторским текстом усек. Построив за кулисами еще не успевших переодеться курсантов, он носился перед строем, его возмущенный разум кипел. Понимая, что не он один мог расслышать концовку давыдкинской декламации, замначфака изрыгал:

– Да как вы посмели?! Да кто вам позволил?! Да еще в такой день?!

Он навис над раненым в руку Давыдкиным и, не убоявшись маузера, потрясал кулаками.

– А тебя, «Иосиф Ильич», за твою сионистскую пропаганду сгною!

Его понесло:

– И вообще, что у вас за внешний вид?! Почему брюки расклешенные?! Почему бескозырка на затылке?! Распоясались тут!!!

Обреченный Колька попытался оправдаться:

– Так мы же это, революционные…

Неожиданно в конце коридора показался адмирал. Он не шел – летел, шинель нараспашку, лицо сияло счастьем. Это был начальник политотдела Ленинградской военно-морской базы.

Замначфака бросил Давыдкина и кинулся встречать начальство.

– Равняйсь! Смирно! Товарищ контр-адмирал…

Тот махнул рукой.

– Да бросьте вы, вольно.

Он орлом парил вдоль строя, заглядывая в перепуганные лица курсантов. Подошел к замначфака и по-дружески хлопнул его по плечу.

– Ну что, коли дырку, сам первый секретарь обкома похвалил.

Адмирал обвел курсантов довольным взглядом.

– Ну порадовали, ну артисты! Всех поощрить! А где этот, с маузером?

Не ожидающий ничего хорошего Давыдкин вышел из строя, но адмирал обнял его по-отечески и, смачно причмокивая, поцеловал взасос три раза.

– Ну молодца, не подвел, а на какой ноте закончил! Тебя, сынок, поощрим приказом командира Ленинградской военно-морской базы.

Благородный порыв начальства беспардонно прервали.

– Позвольте пройти, товарищи.

Адмирал с презрением рассматривал сутулого взъерошенного мужика с каплей на кончике носа и свернутым революционным знаменем под мышкой. «И вот это вот посмело меня прервать?»

– Вы кто такой, товарищ?!

– Старший реквизитор Маузер Иосиф Ильич.