Как мне надоело каждый день топать по этой дороге, выложенной плитами, почти всегда мокрой от дождя. Это ж надо, хромать в самый конец бригады, почти к волнолому, который переходит в брекватер. И только в своем кабинете можно перевести дух. Зимой, когда умер Брежнев, я начал практиковать поездки на службу в такси. Если я могу оставить в духане за вечер рублей двадцать-тридцать, то потерять рубль, а от Важиной квартиры до моего кабинета примерно так и набивало на счетчике, можно за месяц рублей двадцать пять и потратить, ведь не каждый день на службе бываешь. Вот я и брал тачку от Важиного подъезда, ехал до бригады, въезжал на территорию через дальнее КП – и к кабинету.

Я узнал, что умер Брежнев, тоже в такси. Ехал в такси и слушал радио. Тут сообщают, что умер Генеральный секретарь. Помню, как-то сразу повеяло переменами, не знаю, отчего, но повеяло. Навалился противный такой холодок, будто дали право меня застукать на месте преступления людям, которые все время наблюдали за мной. Шофер все сокрушался:

– Эх! Хороший человек умер, хороший!

– Да, – машинально повторил я.

Действительно, было обидно, что умер руководитель, к которому все привыкли. Новизна пугала, ведь еще черт знает, кого поставят на его место. То же радио, в том самом такси, сообщало о возможных претендентах, об Устинове, об Андропове. Обоих хвалили, мол, серьезные мужики, но если один напирал на партийную дисциплину и тому подобное, то другой что-то хотел с советскими немцами сделать – то ли республику им вернуть, то ли в ФРГ выселить, не помню уже. Прошел Андропов. Начались перемены. В Поти в рабочее время начали по духанам менты алкашей шмонать. Ввалятся толпой, у входа оставят автобус с распахнутыми дверками и давай документы проверять или вопросиками сыпать прямо в лоб:

– Почему не на работе?

Во, потеха пошла, что же местному было ответить на вопрос, почему он не на работе, да и кто об этом раньше спрашивал? Никто и никогда. Хотя лучше оставили бы их в покое, все равно эти ветеринарные меры не влияли на производительность труда. Вот, например, Важа, хозяин квартиры, которую я снимал, тоже попался в рабочее время в духане, и не просто попался, а попался в пьяном виде. И что, повезли его, как рассказывал сам Важа, сначала в отделение, оттуда посадили на мотоцикл с коляской и отправили в медвытрезвитель. Ну, Важа все понял, тут же сунул двадцать пять рублей сопровождающим, те его и отпустили. Но отпустили-то как: высадили в начале улицы, с которой никак не свернешь, чтоб добраться до автобусной остановки. Ну, Важа не оборачивается, да и зачем, – расплатился. Тут чувствует, наваливаются на него менты и тащат в коляску, грузят, потом начинают медленно выруливать в сторону медвытрезвителя. Но самое интересное то, что милицейский мотоцикл тот же, что вез Важу первый раз, а милиционеры другие. Во, метаморфоза. Важа подумал, что ошибся, с пьяных глаз не запомнил мотоцикл, поэтому и сунул новым блюстителям еще один четвертак. Его опять отпустили. И опять Важу высадили в начале этой длинной улицы. Важа пошел быстрее, но его нагнал тот же мотоцикл, но милиционеры были новые, не те, что останавливали Важу в первый и во второй раз. Опять раскрутили Важу на двадцать пять рублей. Тут только до Важи дошло, что его стригут как поганую овцу, нагло и неумело. Стало еще обиднее, что стригут свои, и Важа очередным сказал так, по-грузински, конечно:

– Даю сто рублей, если сейчас к дому подвезешь.

Те посовещались и довезли. А мне пришлось выдерживать пытку – слушать бесконечное повторение этого рассказа со всевозможными отступлениями. Да еще сожаления, что прахом пошли деньги с проданных в тот день четырех стальных листов.

Мне тоже было неспокойно, не только Важе. Понаслушаешься рассказиков о том, что было, и что могло бы быть, и становится страшно. Я и так не отличаюсь уравновешенным характером, часто меня из колеи выводит всякая мелочь, а тут еще в госпитале разоткровенничался шофер один, пожилой такой дядечка, к которому все обращались по отчеству – Ефимыч. Так вот этот Ефимыч рассказывал такие истории из времен, когда он, будучи шофером, у местных евреев-цеховиков, батрачил. Я, честно говоря, не верил, но уж очень сильно тревожили меня заключительные аккорды:

– Слава богу, что все закончилось. Ведь вышка!

Зато деньги у Ефимыча не переводились. Помню, пристал он ко мне с просьбой, мол, достань «Роверон», и все. Говорит, что болезнь предстательной железы замучила. Я не стал говорить о благодарности, просто решил старику сделать приятное – достал препарат, выпросил у Базанка. Тот лекарство где-то по случаю достал. Принес я Ефимычу препарат, а он небрежным таким жестом сунул мне две сотенных купюры, сказал «спасибо» и медленно пошел прочь. Вот так-то. Бывший цеховик, а лет-то, сколько прошло – все деньга не переводится. А как швыряет! Ведь по местным ценам «Роверон» тянет на сто рублей.

Кто дрожал за свою жизнь, кто сожалел о дурацких двухстах рублях, потраченных не по своей воле, а мне стало жутко тоскливо, все не так, хоть волком вой. Ну и место. Ни девки порядочной не найти, ни работы по специальности, ни бытовых удобств, ни денег в достаточном количестве, в общем, все не так. Неужели всегда после смерти самого главного такое? Тогда уж пусть сидит один над всеми и сидит всегда, чтоб жить спокойно было. Пусть не особо хороший, но ведь привыкли, знаем, чего бояться, чего нет. А когда впереди ничего не ясно, как быть?

Но это все зимой было, а тогда летом я шел по дороге, выложенной плитами, которые всегда были мокрыми, и проклинал начальство, которое запретило въезд на территорию бригады частных автомобилей и такси. Как запретили, так и таскаюсь пешком. Небось, начпо постарался, не иначе, а кто ему тут указ? Я шел и уже предвкушал, как будет медленно тянуться время до обеда, ведь только после четырнадцати часов можно смыться из части, а до того времени черта с два.

Поднимался ветерок, что тоже неплохо – все забьются по кабинетам и каютам, будут играть в «шеш-беш», ЧЧВ, домино, карты, пить чачу и посылать самых молодых на камбуз за закуской.

Но денек выдался тогда наполненный. Не успел я забраться в рубку дежурного, чтоб послушать ежеутренний бред Кешика в похмельном синдроме, как получил приказ от Воронина – обследовать на предмет психического заболевания матроса Маслюкова. «Во, дела. И с чего это?» – подумал я, но Воронину ничего говорить не стал. Да и что он может сказать, этот Воронин? Понимал бы что-нибудь в психиатрии, сивый мерин. Но я спросил:

– Что произошло? Маслюков – старослужащий и давно у меня под наблюдением. Никогда у него не было патологических проявлений со стороны психики.

Воронин опять собрал в пучок усы и стал принимать позу взлетающего петуха. Но я его опередил:

– Впрочем, лишний раз не мешает проверить человека, все-таки служба на флоте крайне тяжелая, и некоторые матросы могут просто не выдержать, может возникнуть реактивный психоз с перверсионным проявлением. А зачем нужна на нашу часть судимость?

– Вот и я про то же… – начал Воронин, но тут же осекся.

«Не переборщил?» – подумал я. Но Воронин не стал развивать тему, подозвал Маслюкова и Гару.

– Сейчас пойдете с доктором, он с вами побеседует. Понятно?

Матрос Гара четко отрапортовал:

– Так точно, товарищ капитан.

А Маслюков отмалчивался.

– Вот видите! – Воронин обратился ко мне. – Не желает!

– Да-а, я разберусь, – постарался я побыстрее оторваться от замполита.

Но Воронин на прощание сунул мне объяснительные записки матросов и оставил в покое. Я повел матросов в свой кабинет. Усадил на кушетку, а сам стал читать их каракули. Кроме объяснительных записок от Гары и Маслюкова были записки от свидетелей. Все свидетели показывали, что Маслюков изгой, и был им все годы службы. Это старослужащий-то? Естественно, те, кто все еще мало служил, обвиняли Маслюкова в грубости и хамстве, и что меня насторожило – показания сходились даже в мелочах. Кроме того, мне не нравятся трафаретные слова «грубость», «хамство» – матрос никогда другого матроса такими словами обвинять не станет. Сговорились, канальи, не иначе. Но, несомненно, и другое. Маслюков что-то часто стал кулаком пользоваться, где надо и где не надо. Хотя я противник всяких драк, но пусть матросы сами во всем разбираются, не мое это дело. Мое дело заниматься матросами только тогда, когда они приходят на прием. А тогда и получился прием – у Маслюкова остались следы кровоподтеков на лице. У Гары на лице не было ни царапины. Сидел на кушетке как потенциальный мичман или сверхсрочник, и не удивлюсь, если узнаю, что Гара себе именно такой путь изберет. Выгнал я Гару из кабинета и стал шептаться с Маслюковым. И что оказалось: у Маслюкова совсем недавно из семьи ушел отец. Я тут же вспомнил, что накануне к Маслюкову приезжала мать. Ну, естественно, такое рядовое событие в части прошло незамеченным, приехала женщина, побыла несколько дней, да и уехала, что из этого. Но, видимо, после посещения матери и запсиховал Маслюков. Мне вообще-то непонятно, из-за чего психовать? Ну, ушел мужик, значит, ему где-то лучше. Только положено мне знать, а не лезть в чужую постель. Поэтому я перевел разговор в плоскость практических дел самого Маслюкова.

– Зачем в драку бросаешься? – спросил я Маслюкова.

– Я не бросаюсь.

– Зря ты, Маслюков, кулак – последнее дело.

Боже, что я нес? Лучше бы Олега позвать для разговора с матросами. У него это страсть, как хорошо получается. Но Олега нет.

– У меня дружок служит врачом в стройбате, у этих бабуинов, так вот, он мне рассказывал, что зэки, то есть те, кто призван в армию после срока, не превышающего пять лет, кулак в ход пускают в последнюю очередь, только после того, как испробуют все способы. Ты-то чего лезешь? В Керчь на полгода или даже год захотел? Еще не стер свои копыта на строевых? Так в штрафбате тебе быстренько их сотрут до колен. Понял?

Боже, как я разошелся от тоскливости в настроении. Еще этот Воронин со своей дурацкой активностью. Не нравится матрос – уволь раньше времени, так нет, все на меня валит. Я что – господь Бог, чтобы мне каялись?

– Чего лезешь? Вон твои товарищи пишут, что первым драку начал, оскорбил Гару. Пишут, что ты Гару обозвал так: ты чего, Харчин, свинья, жрешь мой компот? На что Гара ответил: «Пошел вон, Белокопытов!» Как пишут твои товарищи. Первым бросился на него с кулаками. И, как я вижу, достаточно получил.

Матрос молчал. Чтоб он провалился, этот матрос, сиди, тут с ним разбирайся. Нашел Воронин психоаналитика! Да что тут разбираться, если служат из-под палки. Первый год терпят, ждут, когда пройдет возраст «духа», второй год получают кое-какие права и начинают собирать материал для дембельского альбома, ну, в третий год – сплошное творчество: подготовка формы, регалий, альбома, тому подобной муры для дембеля, вот и вся служба. А ты попутно выступай в роли врача-психоаналитика, пытайся разрушить комплексы, которые возникают у матроса после дружеского мордобоя. Все правильно, есть такое слово – надо. Только кому?

В общем, начал я подкапываться к матросу с другой стороны.

– Знаешь, что меня насторожило? Все против тебя. Но такого не бывает, всегда кто-то должен поддержать. По запискам получается, что во всем подразделении только ты и есть дурак, а остальные из золота. Из этого следует, что наказание понесешь ты один, сначала пять суток за мордобой, потом по собраниям затаскают, начнут терзать до полной потери пульса. Хотя, что для тебя собрание? А то еще прокурорское предупреждение или дело передадут в прокуратуру. Видишь, как я с тобой откровенен? Чего молчишь?

А сам подумал: «Что мне этот бедолага матрос должен сказать? Кто я для него, он, можно сказать, меня почти и не видит, даже когда я в части». Но Маслюков ответил:

– А что говорить, если мне не верят.

– Ну, я-то тебе верю.

– Все думают, что я веду себя так, потому что я «годок».

– Возникает такое впечатление. Но почему получается засветка ваших теневых отношений? У Гары бицепс побольше твоего, вот и получаешь. Так?

– Нет, этого Харчина я как следует, двинул по брюху, он аж винтом пошел. Слабо ему против меня…

– Послушай, а почему именно Харчин?

– Разве вы не видели, товарищ старший лейтенант, что он постоянно харкается. Вот и прозвали. Да не я прозвал, а командир.

– И все-таки, за что ты ему по брюху двинул?

– Обзывается Белокопытовым.

– А что тут обидного? – черт поймет эту психику матроса, по мне что Харчин, что Белокопытов одно и то же, а для них, вишь, различается.

Маслюков насупился: я понял, что опять не туда повернул разговор. Говорю:

– Всякое может быть – что для одного все, для другого пустой звук. Ты предупреждал Гару, чтоб не дразнил тебя?

– И не один раз! И перед тем обедом, когда это случилось, тоже предупреждал. Сознаюсь, первым его обозвал, но уж больно нагло все, как специально, берет компот, смотрит мне в глаза и начинает уминать… Я сказал ему, а он снова мне в лицо – Белокопытов! Оборзел, карась!

– Хорошо, а вот еще пишут, что ты подрался с Пылеевым. Он что, тоже тебя дразнил?

– Нет, Пылеев краба у меня украл.

– Ты говорил командиру, мичманам?

– Говорил, только доказать не могу – когда мы сцеплялись, он краба за борт выбросил!

– Ну, хорошо, кое-что проясняется. Как вообще в кубрике дела? Вроде, все время было спокойно, а тут драка за дракой.

– Да, раньше спокойнее было, но когда Харчин пришел, на рундуках появились замки, товарищ старший лейтенант.

– Ладно, Маслюков, иди и помни насчет прокурорского предупреждения, нельзя начальникам давать повод для его вынесения. Понял? Дослужи и катись, куда глаза глядят, договорились?

– Договорились.

– Ну, иди.

С Гарой я разговаривать не стал. Отпустил его и пошел к Воронину в кабинет.

– С Маслюковым все в полном порядке, но его задевает ваш протеже, видимо, чувствует, чье-то покровительство.

– На что вы намекаете?

– Ни на что, только в этом вопросе нужно разбираться деликатно и не врачу. Вот и все.

Как я научился за время службы официально разговаривать. Аж самому понравилось.

Отпустил меня Воронин, ну и, слава Богу, уж с кем мне не хотелось общаться, так это именно с ним. Одни усики чего стоят: крыса, а не человек. Хотя разве можно крысой обзывать такого человека? Конечно, нет, только непосвященным кажется, что крыса – мерзкое создание. Нет, это чистоплотнейшее животное. Если кто-то видит облезлую крысу – это изгой. Ведь крысы живут в гнездах, имеют способности передавать информацию друг другу, особенно, если опасность. Нет, Воронин не крыса, и вообще не животное, просто человек, которого я ненавижу.

Перед обедом Кешик устроил построение, на котором Маслюкову и Гаре вкатил по пять суток ареста. Потом страсти поутихли. Надолго ли? Я-то уже не мог узнать.