Теперь-то каждому понятно, что я давно стал подумывать о переводе из этого славного места. Из ФРГ, как мы называли Грузию – Федеративная Республика Грузия. А что, звучит, если б еще и наполнение соответствовало. Но с моим послужным списком разве можно рассчитывать на протеже? Олег как-то сумел перевестись, в конечном счете, на большой корабль, куда и хотел. А я? В общем, пришлось наводить справки о кадровике, об этом старом гипертонике с лицом, будто из мрамора, и налитыми кровью глазами. Интересное сочетание: глаза как у кролика, а морда античной статуи. Чем не сенатор? Вот этот сенатор и упер меня в эти болота, чтоб ему на курорт сюда попасть!

Как-то стал обсуждать тему с Жорой Мчедией, как можно перевестись. Жора мне прямым текстом и выдал несколько способов воздействия на нужных людей. Первый: заходишь, когда нужный человек (НЧ) в кабинете один, с огромным портфелем, в котором две-три бутылки коньяка и закусь соответственная. Значит, зашел и спрашиваешь какую-нибудь ерунду, буквально, есть ли жизнь на Марсе, а в это время портфелем тихонечко пошевеливаешь, так, чтоб бутылки внутри начали позвякивать. Вот тут вся кульминация, как НЧ отреагирует, если улыбнется, то далее можно выходить открытым текстом, что нужно. Если кивнет, мол, поставь содержимое в шкаф, тоже дело не безнадежное, потом можно позвонить и спросить, что тебе нужно. И еще вариант, когда НЧ напишет на листке свой домашний адрес и скажет, когда содержимое подвезти. Если дома пригласит за стол, то можно шпарить о проблемах. Жора хотел что-то еще рассказать, я-то понял по его глазам, но не стал, видимо, для себя оставил. На флоте каждый пробивается в одиночку, ведь должность-то одна, с корешочком на одно кресло не сядешь. В общем, Жора дальше не стал мне ничего рассказывать, а закончил краткий курс так: лучше всего везти апельсины.

Сказал про апельсины и быстро попрощался. Я понимаю Жору, его проблема в следующем: попасть на место Дымова в госпиталь. А пока дело решается, Жора и сидит дивизионным, и все время на подхвате. Интересно, кому Жора апельсины возит? Или в чей кабинет он входит с огромным портфелем, в котором несколько бутылок коньяка? А может, он и без апельсинов и без коньяка обходится, какими-то другими способами? Мне знать, это не дано – отец не сенатор, плантаций цитрусовых нет. Сколько я могу купить бутылок коньяку со своей офицерской получки? Так, один смех, по нынешним и, тем более, местным меркам. Как хочется ни от кого не зависеть! И неважно, что и как я сделаю, важно, кто мне прикажет. Раб! Но у нас нет рабства, значит, я чего-то не понимаю. Хотя, наверное, не один я чего-то не понимаю. Помнится, был у меня короткое время приятель. Так получилось, что я, лейтенант, нашел общую тему с капитаном третьего ранга. На дежурстве вызвали меня в офицерскую палату на терапию – офицеру плохо. Я потребовал историю болезни, посмотрел диагноз, лист назначений, а потом осмотрел пациента. В общем, при диагнозе язвенная болезнь желудка у него вдруг поднялась температура, и начался озноб, но, что самое странное, не было никаких местных проявлений. «Что еще за грипп такой, ведь переводить на инфекцию нужно», – подумал тогда я, но назначил самое простое: амидопирин в инъекции. Сестра, что тогда дежурила на отделении, начала мне плакаться, что этот больной по фамилии Бакша никому не дает покоя до самого утра, так у них было на прошлом дежурстве, и, как она говорит, девочки рассказывали, и прошлой ночью. Я ответил: «Посмотрим». Бакша уснул, как сурок, утром его еле добудились. Я не стал ломать голову, почему так произошло, но Бакша прибежал в ординаторскую и стал благодарить, уверял, что я отличный специалист, и в таком духе. Но все началось не с этого случая, а чуть позже. Я встретил Бакшу в бригаде, машинально поприветствовал капитана третьего ранга и прошел уже мимо, как он меня окликнул. Ну, окликнул, что теперь? Выпороть меня он, конечно, за что-нибудь мог, только я давно стал электриком – все до лампочки. А чего он меня окликал? Если не пороть, то попросить лекарства или спирт, якобы для дела. Я так думал, когда оборачивался на оклик. Но Бакша первым протянул мне руку и стал разговаривать как со старым знакомым. Пока Бакша что-то говорил, я все пытался понять, что ему от меня нужно? Вспоминал все, что помнил о нем. В госпитале всегда был на отшибе, всегда один. Ходил неестественной, деревянной походкой, глаза вечно усталые, речь вялая.

– Док, не нужна перепечатка об истории восточных единоборств?

Я, честно говоря, сразу и не понял, о чем речь, но когда смысл дошел до моих извилин, то машинально согласился, А что, знать кое-что о каратэ или кун-фу разве плохо? Столько развелось умников насчет всяких восточных премудростей, что и не поймешь, что было и как, кроме Шаолиньского монастыря и Масутатсы Оямы ничего припомнить не могут. В общем, я согласился. Так Бакша раскрывает свой необъятный портфель и достает папку, и довольно увесистую.

– Вот, – говорит, – второй экземпляр. Жена только что закончила перепечатывать.

Я поблагодарил, а самому стало неудобно как-то перед человеком, он мне дефицитную рукопись, а что я ему? Подумал немного и говорю:

– А тебе, – сам не заметил, как перешел с Бакшой на «ты», – что-нибудь нужно, в смысле почитать?

– Что ты можешь предложить?

Вот тут-то я и сел в лужу. Что я мог ему предложить? Промямлил про книжку Сэлинджера, что-то еще. Бакша совсем не менялся в лице, будто и не замечал, что я несколько робею. Хотя, если честно, отчего мне было робеть? Но робел и все тут.

В тот раз я ничего Бакше не пообещал, просто договорились встретиться в моем кабинете. Я не сомневался, что Бакша придет. Так и вышло. Через день или два пришел и притащил с собой «Историю Индии» Джавахарлара Неру.

– Неделю хватит? Самому дали на время.

Конечно, я ответил, что хватит. И запоем прочитал книгу. Я понял тогда, что Бакша увлекается восточной философией и поэтому у него такое поведение. Наверное, счастливый человек, жаль, что я не успел с ним как следует сдружиться. Очень скоро Бакшу перевели из бригады, даже не знаю, куда, и здесь, в Севастополе, пока не встречал его. А жаль. Мне с ним было интересно. Помню, пришел Бакша ко мне о кабинет. Он часто заходил ко мне, рубка третьего дивизиона была совсем рядом от моего кабинета, по ночам из моего окна виден был свет над рубкой, так близко была она расположена. Мы битый час болтали о психоанализе в литературе, разбирали, у кого из писателей и как получилось, что каждый из нас читал и тому подобное. И Герман Гессе, и Фолкнер, и Кортасар, и Виржиния Вульф, и кто там еще, кто баловался этим методом. Потом Бакша начинал рассказывать о каком-нибудь романе, который он не успел дочитать. Пересказывал он, пересказывал, а я все не могу понять, о чем что: вроде бы сюжет из «Смирительной рубашки» Джека Лондона, но Бакша почему-то называет роман по-иному: «Странник по звездам».

– Слушай, – говорю Бакше, – ты не путаешь? Ведь это Джек Лондон, «Смирительная рубашка», я читал эту книгу еще в седьмом классе.

Бакша помолчал немного. Вообще-то, хоть походка у него и деревянная, а мужик он умный. В общем, Бакша понял, что перепутал название, что я тоже читал эту вещь. Спросил:

– Ну и что, до конца дочитал?

Вот тут-то я опять подивился, как он меня поддел. Ведь тогда, в седьмом классе, я раз пять брался читать «Смирительную рубашку», но как только доходило до описания приручения мух, я бросал, не мог продвинуться вперед ни на строчку. Я привык читать тогда другого Джека Лондона, «До Адама», «Алая чума», а тут какая-то война с мухами. Нет, тогда, в седьмом классе, не дочитал до конца «Смирительную рубашку». После школы прочитал, поэтому и помню название.

– Не сразу, – ответил я.

– Я вспомнил, что у этого романа два названия, – то, которое называешь ты, – первое.

Вот так, опять мне стало неловко за свою серость.

Еще через несколько дней Бакша притащил мне интереснейшую публикацию в журнале «Москва», какого-то Сидорова, под названием «Семь дней в Гималаях». Вот чего я не знал, так не знал – что Индира Ганди с Рерихами дружила. Теперь понятно, почему она с Брежневым дружит.

В общем, был у меня период, когда что-то общее я находил с Бакшой, но его перевели.

Интересно мы с ним попрощались. Он зашел ко мне в кабинет, сообщил, что покидает эту страну, и вышел. Для него все в этом мире сплошные условности, все существование бренное. В общем, попрощался. И вышел. Я следом. Вижу, удаляется Бакша, а вслед ему смотрят Воронин и Кешик. Потом, когда Бакша отошел на приличное расстояние, оба как по команде повернулись ко мне, и Воронин говорит:

– Чего здесь этому идиоту нужно?

Я еще больше возгордился, что Бакша Ворониным зачислен в мои друзья. Раз уж Воронин так выразился, значит, на Бакшу имеет зуб кто-то повыше рангом. А кто, догадаться не трудно.

Когда Воронин выразился насчет идиота, у Кешика на мгновение взгляд потух, он быстро прошел мимо меня, а когда был рядом, то подмигнул, как бы давая понять, что нужно переговорить. И все.

Потом начался охотничий сезон, и мы с Аликом пошли на охоту. Я, как всегда, ничего сам не убил, и, слава Богу, но вот душу Богу мог отдать на той, первой охоте, это точно.

Когда на обратном пути под вечер мы натолкнулись на мель, я вывалился за борт и ушел с головой под воду. Попытался нащупать ногами дно, но не тут-то было – дна не было, значит, я оказался в какой-то яме. Почему-то вспомнил Бакшу, подумал, стал бы он бороться или нет? Но пока я думал, ноги и руки продолжали суетливо двигаться в этой дурацкой подводной яме, и какая-то кочка попалась мне под ноги. Я оттолкнулся и всплыл. Не знаю, как Бакша, а я вздохнул с удовольствием. Вода в этом дурацком озере мерзопакостная, надо сказать, не то, чтобы дышать – пить нельзя.

Потом сидел на дне лодки и дрожал, а вокруг на горах, покрытых вечным льдом, гасли последние лучи солнца. Жаль, что уехал Бакша.

Когда мы пристали у сарая Алика, было темно. Алик сбегал к соседу, принес чачи, кусок черствого хлеба, и мы напились на радостях, что озеро не поглотило нас навеки. Живы и ладно, значит, когда-нибудь еще поедем на охоту.

Потом Алик стал в темноте чертыхаться, что мотор могли загубить, а этот мотор возвращать нужно.

– Кому возвращать? – спросил я, спросил просто так, чтоб спросить.

– Я ж его стащил с одного судна, когда оно было временно пришвартовано к нашему причалу. Помнишь, когда у меня учинили обыск, после пропажи насоса? Я чуть ежика не родил, думал, что найдут. Не нашли. И, слава Богу!

– Так отдай этот насос, – начал я, – то есть, мотор! Ведь будет неприятность.

– Я и собираюсь это сделать, слишком много обезьян видели предмет. Сейчас обложили, как волка, кто-то донес.

Потом разговор как-то не складывался, разобрали снасти, спрятали мотор в погреб, в бочку из-под цемента, и только тогда пошли по домам.

В следующий раз собрались на охоту не сразу, пришла та самая задача из Севастополя, над которой весь офицерский состав АСС сидел всю ночь. Это как раз тогда, когда мне позвонила Машка и стала зазывать к себе. В общем, Кешик мог сначала дать время мне, чтоб я определил, сколько и каких пораженных и что с ними делать. Так нет, сначала с Олегом свои условия разбирали, а потом уже дали возможность мне. Машка, конечно, обиделась, черт с ней. Потом, когда уже отослали задачу в Севастополь, поехали сами. Как же – ежегодное учение. Я, если честно, не придавал ему никакого значения – чему они смогут меня научить? В общем, поехали всем составом. Я, Олег и Кешик. Кроме того, в нашу группировку затесался еще один каптри с первого дивизиона, я его не знал, но частенько попадался его портрет в городе примерно в таком обрамлении: он, в отутюженной военной форме, жена с килограммом шпатлевки на лице и колясочка, на которой верещит киндер.

Я и Олег, как караси в области воинского звания, обращались к попутчику по званию – товарищ капитан третьего ранга, а Кешик, как равный – эй, Гаврила!

Когда мы были наедине, то есть, я, Олег и Кешик, я спросил у командира, что за типа к нам подсунули? На что Кешик ответил в своем стиле:

– Не-е, не пьет!

Пока доберешься до Севастополя, нужно сделать несколько пересадок, я эти перекладные уже знал наизусть. Тогда поехали несколько кружным путем: через Тихорецк, потом Краснодар, а далее до Севастополя. И только тогда оказались на месте. Но сначала в Цхакая. Пока дожидались поезда, решили посидеть в духане. Инициатор, как водится, Кешик. Тут и Гаврила за нами потянулся. Ладно, тоже человек. Сели мы в самом углу, заказали купаты и по бутылке вина из расчета бутылка на портрет. Гаврила тоже в список вошел. Только выпили дозу, как официантка подносит сразу шесть бутылок.

– Что такое? – встрепенулся Гаврила.

– Вас решили угостить с соседнего стола, – и стала молча откупоривать бутылки, с таким видом, будто отдирает от поверхности мерзких мух.

Выпили мы это вино, тут дарители решили с нами поближе познакомиться, моряки, видите ли, в Цхакая редко бывают. Ну, познакомились, а потом Олег блевал между вагонами, как наглотавшийся апоморфина. Хорошо, я успел купить полмешка апельсин.

– Вашингтон? – спросил Кешик.

– Да, – ответил я.

– Тогда пойдет, хороший сорт.

В вагоне мы оказались все в одном купе. Гаврила посидел несколько минут, потом и говорит, обращаясь к Кешику.

– Бондаревич…

– Ты, почему меня так назвал? – отозвался Кешик.

– А у тебя нос, как у еврея.

– Это какой?

– Большой и красный! – и заржал, как полоумный.

Во, дебил! Я пододвинулся поближе, что же дальше за цирк будет?

Кешик собрался что-то отвечать, только Гаврила вдруг вытаращил глаза и как закричит:

– Молчи! Все равно ерунду скажешь! – и опять зашелся от смеха.

Кешик осоловело, посмотрел на меня, потом на Олега. В это время припадок у Гаврилы закончился, и он с совершенно серьезным видом произнес:

– А что, в общем-то, мы первый этап выполнили – вырвались с территории бригады! Не выпить ли нам по этому поводу?

Олег, когда услышал про выпивку, тут же поднялся и вышел из купе.

– А что! – согласился Кешик.

Гаврила туг же, достал из своего необъятного баула бутылку водки и огромный шмат сала, луковицу, стал быстро тоненькими ломтиками нарезать и сало, и лук.

В общем, бутылку мы быстро уничтожили. Кешик порядком осовел, и тут я в первый раз услышал, как он произнес:

– Ребята, я пас!

Но Гаврила на это ответил:

– Мы вроде как не на службе? Наверное, бесконтрольно можно еще? – и достал еще бутылку.

Когда от второй бутылки почти ничего не осталось, Гаврила выдал третий перл:

– А мы, ребята, вроде, как и не в родном городе, и никто нас в лицо не знает, давай, Бондаревич, пошлем лейтенанта за водкой?

Кешик с огромным трудом выполз из-за стола и стал пробираться в коридор. Я помог командиру, понял, что Кешик спасается бегством. В общем, когда мы вернулись, Гаврила спал, привалясь к стене.

Кешик пьяно икнул, глядя на спящего Гаврилу, и выдавил из себя:

– У него жена – у-у-у! А сам он не офал, – и завалился на нижнюю полку.

Я не стал командира раздевать, у него брюки и так уже выглядели, как джинсы, стрелку можно было найти только под микроскопом.

Чтоб узнать человека, нужно только спросить у его корешков: «Этот ваш – офал или не офал?» Я не знаю происхождения слова, но значение «офал» таково: «Берегись, не курит, не пьет, значит, какая-то сволочь!».

В общем, Гаврилу, как я понял, можно было не опасаться, раз пьет.

Наутро Гаврила сидел в омнубилляции, то есть, в состоянии с поэтическим сочетанием: «Ни сон, ни явь». Когда маленько в башке просветлело, стал требовать водки.

И так всю дорогу до самого Севастополя. Только за час до конечной станции Гаврила судорожно стал приводить себя в порядок и на перрон Севастопольского вокзала вышел настоящим капитаном третьего ранга, с несколько помятым, но чисто выбритым лицом и вычищенной от вагонной пыли форме. На троллейбусной остановке мы разошлись.

Потом начались учения. Я еле выбрал день, чтоб заскочить в штаб к кадровику, к этой мраморной морде. И что же? Все произошло по варианту номер два Жоры Мчедия. Старый гипертоник в ответ на мой намек насчет цитрусовых молча нацарапал на листочке бумаги адрес и сказал:

– К двадцати часам привезешь.

Я, естественно, привез. Вошел в прихожую, когда эта рожа открыла на звонок. Ну, думаю, сейчас пригласит за стол, поговорим о моих проблемах. Но не тут-то было, пальцем мне указали место, куда высыпать апельсины, а потом последовал такой невинный вопросик:

– Сколько я тебе должен?

Тут меня зло взяло, я возьми и брякни:

– Тут неувязочка вышла, эти апельсины вам передали ваши товарищи.

– Какие товарищи? – спрашивает, а сам, смотрю, бровями хмуреет.

– А такие чернявые с носами, не помню, как зовут.

Этот старый гипертоник поворочал белками глаз и говорит:

– У тебя хорошее чувство юмора, оно тебе поможет. Ну, прощай, – и протянул, было руку.

Тут уж я не стал пасовать:

– А нельзя ли меня куда-нибудь в Севастополь перевести служить? Уж больно я утомился в плохом климате, и жену никак не могу найти, у меня с местными бабами половая несовместимость.

Кадровик на мгновение замер, потом ответил так:

– Если что-то будет, я тебе сообщу. Прощай.

И закрыл за мной дверь, а в коридоре, мне так показалось, стояла могильная тишина. Я еще подумал, что самое страшное – это тишина. Вот попробуйте пройти в полной тишине мимо хорошо вам знакомого человека? Ведь, действительно, странное возникает чувство, будто ты в другом мире.

В общем, кашлянул я разок-другой, чтоб тишину эту пакостную разогнать, да похромал на баржу, в которой нас всех на время учений разместили.

Если б не эта тишина под дверью кадровика да не его выпученные зенки старого гипертоника, мне бы все, что происходило на учении, понравилось. А что, и дурак будет знать, что делать при настоящей заварушке, если ему все это продемонстрируют. Ну, скажите, кто знал, что перед тем, как заводить тросы, нужно на места давления на корпусе наварить металлические бляшки? Я лично не знал. А стащить судно с мели на волне от крупного корабля? Это ж высший пилотаж! Да, завели тросы на тяжеленный щит, и давай буксиром тащить, но не тут-то было, тогда руководство вызывает крейсер, тот полным ходом идет мимо, и вот волна от него приподнимает щит, и он плавно под действием натяжения троса от буксира снимается с мели и плывет. Красиво. Да, что не говори, а на флоте не одни дураки служат. Мне бы все это доставляло радость, но обидно было после разговора с кадровиком. Но я не отчаивался, я знал об одном своем свойстве: у меня все происходящее откладывается в памяти, буквально все, и когда нужна информация, она выходит на поверхность – бери, пользуйся. Олег рассказал, что так принимают знаки радисты. Вот передача уже кончилась. А радист все продолжает записывать знаки, минуты полторы будет записывать – знаки так быстро идут, что приходится их откладывать в памяти. Вот и я всю информацию откладываю в своей памяти.

Когда дошла на учениях очередь до меня, то главный водолазный врач, уже не помню его имени, стал гонять по особым условиям погружения. Назвал я ледовую обстановку, холодную воду, чего-то еще, а про течение со скоростью свыше одного метра в секунду забыл. Доктор меня так порол, что я думал, подадут документы на увольнение, но случилось как раз наоборот – он пообещал меня перевести в Севастополь. Вот тогда мое настроение и поднялось. Я подошел к Кешику и рассказал о своих мытарствах насчет перевода, а Кешик в своем стиле ответил:

– Зачем ты сюда рвешься?

Я опешил, неужели непонятно? Здесь хочу служить. На что Кешик пробормотал:

– Блажь все это, док! – и ушел куда-то.

Я после разговора с Кешиком пошел в очередной раз пошляться по городу. Вышел на Большую Морскую и тут поймал себя на мысли, что пристально всматриваюсь в лица девчонок. Мужиков я вообще не замечаю, этих грязных созданий, а девушек – другое дело. Но почему я с таким желанием всматриваюсь в женские лица именно здесь, в Севастополе? Может, мутант среди этих местных девчонок есть, который и привораживает? Может, просто вбил себе в голову, что лучшие девушки именно в Севастополе. Вот идет мне навстречу какая-нибудь, мне кажется – богиня, а она на самом деле потаскуха. Но мне наплевать, нравится, и все. В общем, возвращался я в Поти довольный. Всегда весело жить, когда знаешь, чего хочешь!