Наверное, нет людей, которым нравится общественный транспорт. Как набьются в салон люди, что не остается ни пяди своей территории, моментально становится душно, наползает раздражение всем и всеми, и возникает только одно желание – оказаться как можно дальше от этого салона. Что касается меня, то я сразу чувствую, как начинает мутить, иногда только при одном воспоминании о салоне автобуса. Мне кажется, что стоит только войти и вклиниться в толпу, и все – сейчас, думаю я, меня вырвет. И все же я вхожу. Но хлопают двери, и начинается движение в этом зыбком покачивании, а я все стою, и ничего со мной не случается. Потом начинает болеть голова, давит в висках, как будто какие-то шутники надели мне на голову обруч, потом я уже ни о чем не думаю, а жду своей остановки. Но, чаще всего так и бывает, я схожу гораздо раньше нужного мне места и иду пешком. Правда, самый распространенный транспорт в Поти, это маршрутное такси. А что, неплохая вещь – сел у окна и едешь как в собственной машине. Но только эти наивные мысли у меня были до первой поездки. Я, помнится, сел на конечной в Набаде. Тут же водитель, этот абориген, врубил магнитофон на полную мощность и, естественно, итальянцев, самое на то время модное направление в музыке. Как они, эти итальянцы, с тех пор мне надоели! Я уже заочно ненавижу и Лоредану Берте, и Рикардо Фольи, и этого толстомордого Пупо. Но что я мог поделать тогда, и первую свою поездку в маршрутном такси? Пришлось слушать, но это только полбеды. На первой же остановке набились в салон столько людей, что моя голова оказалась, зажата двумя грузинскими задницами. Я потерпел несколько минут, но когда стало в салоне жарко от скопления человеческих тел, я стал мечтать о просторном автобусном салоне, где пахнет только паленой резиной. Но это были мечты. Вылез на следующей остановке и с неописуемым наслаждением слушал, как затихает скрипучий голос Лореданы Берте, и машина скрывается из вида. Потом я поплелся в часть пешком. А моя амбулатория расположена в самом дальнем конце бригады, за всеми дивизионами. Все не, слава Богу!

В общем, не нравился мне общественный транспорт. Помню, как-то я возразил одному местному водителю в этом самом маршрутном такси.

– Почему у вас цена провоза указана двадцать копеек, а по всему Союзу – только пятнадцать?

– Не хочешь платить, не надо! Ходи, дорогой, пешком!

И не стал со мной разговаривать. Но от меня трудно отделаться.

– Вы хам! – говорю ему.

А водитель в ответ:

– Э, дорогой, кто тебя звал? Уезжай обратно, не нравится, да?

Хотел я ему ответить, что в этих благодатных краях появился я не по своей воле, так не поймет, что с ним говорить.

Вот так. Но зато после двух лет службы ноги у меня стали крепкие и выносливые, как у спортсмена.

Но есть в маршрутном такси одно место, где можно кататься с комфортом, это место рядом с водителем. Если успел сесть впереди, то едешь, действительно, как на своей машине, и двадцать копеек не жалко. Я как-то даже побеседовал с водителем по душам. Водитель поставил кассету, включил магнитофон и спрашивает меня, мол, кто это поет? А я слышу, что поет женщина. А черт его знает, кто поет. Поперебирал я в памяти, кого знаю из женщин исполнительниц. Потом обратил внимание, что поет на английском языке. Ну, думаю, Дженис Джоплин, так у той голос сорванный, а эта поет приятно. Сюзи Кватро, так у нее тяжелый рок, а тут что-то легкое, ну, и так далее. Пауза затянулась, я и говорю:

– Это Катрин Денев!

Грузин уставился на меня, как на восьмое чудо света, и говорит:

– Но она же не англичанка!

Во, поддел меня парень, в самую точку.

– Ах, извини, – говорю ему, и опять фамилию от фонаря называю, – это Роберта Флак.

Грузин глаза вытаращил, не знал, значит. А тут мне выходить, время подошло, и, слава Богу. Выбравшись из такси, стал вспоминать, правильно я назвал фамилию певицы или нет, и, конечно, вспомнил, что Флак не женщина, а мужчина, и зовут его Роберта, а не Роберто. Да черт с ним, проехали.

В общем, после двух лет службы у меня кое-что в жизни изменилось, не только ноги стали крепкими и выносливыми, как у спортсменов, но и посыпались неприятности как орехи с дерева, которое трясут.

Начинается всякая беда, как в рыцарских романах: «Однажды блистающим летним утром он вышел на бой…» Вот так же блистающим, только осенним утром, когда деревья сбросили свою листву, и только эвкалипты, эти цари, лениво пошевеливали своими ветками, в часть приполз Кешик. Издали было видно, что командир сил своих не рассчитал. Кешик закрылся в своем кабинете, ясно, что завалился спать. Все, как обычно, делали вид, что ничего не видят, и ничего не произошло. Воронин сидел за стенкой от кабинета Кешика и что-то конспектировал, Олег шлялся по пирсу и покрикивал на матросов, мичмана забились в кубрик на баржу и играли в «шеш-беш», а Кешик дрых, как сурок. Но через некоторое время, наверное, через час, не более, к штабу подкатил «бобик», из которого выпрыгнул начпо. Начпо выскочил из машины и прямым ходом к кабинету Кешика. Стал стучать, но в ответ из-за двери раздавался только разухабистый храп.

Точно начпо решительно приказал взломать дверь. Его шофер, огромный такой матрос, по виду из западных хохлов, двинул плечом всего один раз, и дверь распахнулась.

Кешик спал, раскрыв рот и раскинув в стороны руки. Стали будить Кешика, но безрезультатно. Тогда начпо приказал мне разбудить командира любыми средствами. Я сбегал за нашатырем, смочил ватку и поднес к ноздрям командира, потер виски. Но Кешик только мотал головой из стороны в сторону и просыпаться не думал. Начпо стал на меня наседать. Мол, сделайте что-нибудь, чтоб прекратить это безобразие. Вот чайник, а разве не безобразие людей из наркоза раньше времени выводить? Да черт с ним, этим начпо, я человек подневольный. В общем, решил я использовать ветеринарный прием: смочил ватку нашатырем, да так, не жалея раствора, единственно что, так это из ваты не текло, а так хорошо нашатырем пропиталась, и положил этот мокрый комок прямо Кешику на нос, да так, чтобы и рот вата прикрыла. Положил и жду, когда Кешик сотворит первый вздох. Точно, только Кешик вдохнул, как началось раздражающее действие. Кешик резко мотнул головой влево, потом вправо, а затем стал так неистово размахивать руками, будто ему в нос попала раскаленная стрела. Все отскочили по углам, все, кто присутствовал, когда сознание у Кешика включилось, он открыл глаза и сел на койке. Обвел всех присутствующих мутным взглядом и стал улыбаться, будто все происходящее не более чем шутка. Начпо, когда убедился в трудоспособности Кешика, приказал всем выйти. Что происходило за закрытыми дверями, не известно, хотя я догадывался, что. Но когда рев «бобика» возвестил о том, что начпо, наконец, уехал, я выскочил на крыльцо, чтобы убедиться, увезли Кешика или нет? Нет, не увезли, да и кому он нужен? От дороги возвратился разъяренный капитан третьего ранга Бондаренко. Он подошел ко мне и сказал:

– Кто меня заложил?

Я пожал плечами и рассказал, как все было. Кому-кому, а Кешику я не смог бы соврать. Кешик выслушал, а потом посмотрел по сторонам и процедил:

– С начпо зам уехал! Если это он меня заложил, то я не завидую ему, но если ты (пауза), то я дал приказ точить ножи.

И ушел в кабинет и закрылся, вылез только вечером, когда стемнело, пьяный в стельку.

Но вот тут-то все и началось. Все начинается с какого-нибудь одного случая. На тебя обратили внимание, а с этого все и началось. В общем, я понял, что здесь действует какой-то дурацкий закон, который не открыть никому и никогда. Пока тебе везет, живи, как живется, а как споткнулся, нужно сворачивать процесс. Все зависит от удачи. Кешику везло аж пока не получил звание капитана третьего ранга и еще несколько лет. Но процесс закрутился, уже через неделю состоялось партийное собрание, на котором Кешика исключили из партии. Исключили тихо и мирно, без всякого шума и помпезности. Жаль, я хоть и не член партии, но Кешика мне жалко. Ну, чем он отличается от Воронина? Да что говорить, камень столкнули с горы, и он покатился все быстрее и быстрее. Да и Кешик, как человек в жару, спешил непонятно зачем? Предвидя исход собрания, выпил определенную дозу и притащился к коммунистам на глаза. Как я понимаю, это облегчило Воронину задачу. Позже, примерно через неделю, Кешика сняли с должности командира группы АСС и назначили на должность водолазного специалиста – что было понижением, притом явным. Обычный, как мне кажется, произвол. Даже я, например, удивился. Могли целого капитана третьего ранга просто в другое место перевести.

Кешик произнес после получения приказа только одно:

– Раз выгнали, значит, сами и служите!

Но разве может что-то происходить просто, как в арифметике? Через несколько дней рано утром ко мне в дверь позвонили. Я посмотрел на часы – полшестого утра. Ну, думаю, опять к Важе какой-нибудь брат ломится. Важа на звонки не реагирует, глухой, что ли? Поэтому поднялся я, открыл дверь. Смотрю, стоит дочка Кешика. Она сунула мне записку и тут же убежала, и не сказала ни слова, во – ребенок!

Ну, естественно, в записке была просьба срочно зайти. Что еще может меня попросить Кешик? Я быстро оделся и пошел к бывшему командиру домой.

Улицы днем многолюдные, а рано утром пустынны и прекрасны, и таинственны, и все только по одной причине – нет людей. Я шел по совершенно пустынной улице Руставели, потом свернул на Бараташвили, и все никого не встречал, красота! Вот бы жить без людей. Сейчас я не помню, но тогда я позавидовал Робинзону. И, тем не менее, к Кешику домой я добрался, позвонил, как положено, хотя из-под дверей пробивался свет. Открыла опять дочь. Я еще подумал, что раз такая малявка второй раз в такую рань попадается мне на глаза, то что-то не так в семье Кешика. Хотя слухи давно ходили по бригаде. Я даже однажды обратился к Кешику с нравоучительной беседой, мол, нехорошо, чтоб семья распалась. На что Кешик в своем стиле мне ответил, что еще не известно, кому повезет, если семья распадется. Туча, а не человек, ничего про него не ясно, хотя вроде все на виду. Так вот, вошел я в квартиру и вижу – Кешик стоит на кухне и держит у лица полотенце. Я заглянул в комнату, там жена командира что-то гладила, а когда обратила на меня внимание, то улыбнулась.

Я вернулся на кухню и попросил Кешика рассказать, что же случилось. Почему он вызвал меня в такую рань? Кешик вместо ответа убрал от лица полотенце. Мне даже стало не по себе, ведь у Кешика через все лицо от корней волос у левого виска через лоб и заканчивающееся у переносицы тянулось глубокое рассечение.

– Понимаешь, завинчивал лампочку и ударился об угол стола, – пояснил Кешик. – Запиши в мою медкнижку, что я болен, не могу с такой рожей на службу показаться.

Кешик подсунул чистую медкнижку, и я записал все, что нужно в таких случаях. Не повезло командиру, сначала получил от командования, а теперь вот еще и от своей неповоротливости.

Ну, куда идти? Кешик, впрочем, ему было не до этого, даже стаканчик чая не предложил. В общем, выперся я на центральную площадь, прошелся по парку. Мимо протрусил джоггер. Я хоть развеселился, здесь можно увидеть все, что угодно, только не спортсмена в почтенном возрасте. Этот обрюзгший тип протащился мимо меня, я вдохнул и чуть не закашлялся, такой за бегуном тянулся перегарный шлейф. Видимо, начитался мужик классиков, бегом хмель выгоняет. В общем, кофе утром здесь не подают, а вот вина или водки запросто. Духан, что возле базара, уже работал, или еще работал, не знаю. Я зашел в это ветхое помещение, еще, помнится, подумал, что при землетрясении эта халабуда завалится первой. Подошел к стойке и думаю, что заказать, грамм пятьдесят водки или стакан вина? А потом решил, раз меня командир, пусть и бывший, уже видел, значит, на службе могу не появляться. А раз так, то я решил поехать в госпиталь. Заказал кружку пива. Боже, какое дрянное пиво в Поти! Особенно с утра. Хлебнул этого зелья и поставил кружку на стойку. Еще подумал, не предложить ли в госпитале местное пиво больным с запорами, опорожнение будет быстрым и полным, лучше любого солевого слабительного. В общем, поехал я в госпиталь. Не успел переодеться на отделении, как вламывается в ординаторскую главврач, тот самый суицидник, и начинает допрос.

– Что случилось с вашим командиром?

Я понял, что имеет в виду Кешика. Поэтому рассказал, как Бондаренко при исполнении семейных обязанностей по ремонту упал и ударился лицом о край стола. Смотрю, лицо этого мерина вытягивается, а рот округляется, ясно, возразить что-то хочет. Я тактично умолкаю. Тут же полились трели:

– Это обычная ложь всех пьяниц! Как можно удариться лбом о край стола? Рефлекс всегда срабатывает! Это жена его чем-то тяжелым звезданула, чтоб не пил. Ведь вашего Бондаренко выгнали из партии и поперли с должности! Вот его за примерное поведение жинка и отблагодарила. Эх, ты, доктор! – и ушел.

Тоже мне, нашелся психолог, Шарко из Сальпетриера, за собой бы лучше следил, а то по недосмотру в петлю вскочит, раз попробовал, все можно теперь ожидать. Нашел, чем меня корить, кому-кому, но только не его лошадиной морде решать, врач я или нет. В общем, пошептал я угрозы, чтоб никто не слышал, да и пошел осматривать больных. А к обеду выяснилось, что действительно Кешику промеж глаз жена звезданула. Черт его разберет, кто прав, кто не прав. В общем, все плохо. Но если мне плохо, так сказать, в моральном смысле, я бы хотел, чтоб командиром оставался Кешик, я привык к нему, как-то ладил, а к новому теперь привыкай. То Кешику было грустно в плане физическом, после удара от любимой супруги, через некоторое время оказалось, что повреждена одна из глазных мышц, и Кешик стал косить на левый глаз. Пришлось оформлять Кешика на операцию. Вернулся Кешик из Севастополя через три месяца с нормально поставленными зрачками и в очках. Лицо его стало походить на морду черепахи Тортиллы из сказки Толстого. Так казалось не только мне, и за глаза Кешика стали дразнить Кешик Тортиллины очки.

После возвращения из госпиталя Кешик по старой памяти по-прежнему шлялся по пирсу и демонстрировал степень опьянения посредством раздвижки ног, наподобие циркуля. А один раз, когда Кешик был в тоскливо-трезво-злобном настроении, я попался ему на глаза, и бывший командир повел меня по своим «точкам», в которых продавали чачу. Такса стабильная – рубль стакан. После четвертого стакана Кешик осовел и стал на мне виснуть. Я и повел его домой. В квартире помог раздеться и уложил в кровать. Тут заглянула жена и бросила:

– Что, квартиранта привел? – и ушла, хлопнув дверью.

Наутро Кешик пришел в амбулаторию и молча сел на кушетку. И стал, как будто ни к кому конкретно не обращаясь, плакаться на свою жизнь, можно подумать, у кого-то она радостная. Мне было неловко слушать своего бывшего командира. Но Кешик, казалось, никого не замечал, продолжал канючить своим осевшим от хронического дубления «шилом» голосом.

– Она меня спать с собой не пускает… Говорит, мол, иди отсюда, пьяница. Только никому, слышь, никому!

Это Кешик рассказывал тогда, перед, так сказать, концом карьеры. А по первому году я слышал и не такое, я слышал, как, хихикая, Кешик вещал, что застал у себя дома субъекта, как я понял, занимающегося обязанностями Кешика, а жена, по словам Кешика, подскочила к мужу и стала кричать:

– Ну что, ударить меня хочешь? Ну, ударь, ударь!

И Кешик прибавлял, «вот, дура!» А под занавес что-то в нем проснулось, непонятно, что. Стал Кешик переживать не в меру. Ну, прямо как пацан распереживался. Не к добру все это, подумал я тогда. И точно, вечером стало известно, что Кешик находится в комендатуре в отдельной камере, в невменяемом состоянии. Доставил командира недремлющий патруль из одного городского духана. И вот тогда командование бригады приняло решение – провести суд чести офицерского состава.

Суд обставлять не стали, пригласили заинтересованных лиц и политотдел в полном составе. Как обычно, зачитали соответствующие бумаги, которые приготовил замполит части, тот самый Воронин. Пока председательствующий читал, его лицо несколько раз кривилось в недовольной гримасе, он делал замечания замполиту за неправильное оформление документов, за то, что указывал секретные наименования и тому подобное. Я сидел как на концерте, да что может быть лучше вида Воронина, которого порют прилюдно.

Потом председательствующий дал слово новому командиру.

Тот начал:

– Знаю Бондаренко несколько лет, за это время проявил себя как прекрасный специалист. Но частенько нарушал режим в отношении спиртного. Предлагаю снять воинское звание на одну ступень. Все, больше нечего сказать.

Воронин, стал меня толкать в бок и все шептал:

– Давай, выступи, раздолбай его.

– Не хочу, – отвечал я. – Я не готовился.

– Как это не готовился? Я тебе говорю, значит, выступай.

Вот дебил, прицепился, как заноза. Пришлось встать и выдавливать из себя всякую гадость по капле.

– Знаю Бондаренко несколько лет, – начал я по схеме выступления командира – за это время он проявился как прекрасный специалист, но иногда нарушал режим в отношении спиртного, за медицинской помощью не обращался, даже совсем наоборот, помогал мне делать перевязки матросам. Предлагаю принять предложение командира.

Когда я сел, то было так стыдно, что хотелось, чтоб пол провалился. Мне казалось, что все на меня смотрели осуждающе.

Тут взял слово Воронин.

– Знаю Бондаренко несколько лет, за это время он окончательно спился, на что неоднократно намекали коммунисты части. Но Бондаренко не внял словам коммунистов. Предлагаю уволить капитана третьего ранга из Вооруженных сил, чтоб такими людьми не позорилось высокое звание офицера.

Председатель:

– Товарищ капитан третьего ранга, на какие вы деньги пили? Ваши сослуживцы сообщают, что вы ежедневно на территорию части в нетрезвом состоянии. Сколько же вы денег приносите домой?

Кешик сидел, как нахохлившаяся птица. Когда ему задали вопрос, он вытянул голову и сказал:

– Я все домой приношу жене, до копейки!

– А на что пьете?

– Я все приношу!

Голос из зала:

– На хвостах сидит!

Смех.

Председательствующий:

– Пусть ответит, на какие деньги пьет, ведь всем известно, сколько стоит одна бутылка водки.

Голос из зала:

– Чача дешевле!

Председательствующий:

– Кто нарушает порядок? А? Прошу соблюдать выдержку.

Голос из зала:

– А суд у Бондаренко первый?

Председательствующий:

– Да.

Голос из зала:

– Тогда зачем человека мучаете? Зачем эта расправа? Дайте ему срок исправиться!

Начпо оглянулся и спросил:

– А как ваша фамилия, молодой человек?

– Лейтенант Моисеев!

– Это не тот Моисеев, чьи документы на увольнение послали? Не помню, в который раз?

– Тот!

– Тогда понятно, – повернулся к председательствующему, – продолжайте.

Председательствующий:

– Кто желает еще выступить?

Поднялся начпо:

– Я считаю, что с пьянством мы должны бороться все вместе…

Через полчаса суд офицерской чести закончился. Решили ходатайствовать о снижении Кешику воинского звания на одну ступень, если не бросит пить.

Кешик после собрания сказал:

– Я слышал, что вы все обо мне говорили! – и ушел.

Да, если б Кешик бросил пить, тогда настало бы страшное время для местных алкашей. Ведь Кешик все ходы и выходы в духанах, все точки и забегаловки знал, и буквально через месяц он бы раздал всем алкашам по взысканию и свел число прогулов на почве пьянства на нет. Начальство бы заметило его рвение, тем более что Кешик посвежел бы лицом, и стал бы быстрее прибавлять в весе. Жена Кешика не нарадовалась бы на трезвость мужа, очень скоро Кешик купил бы машину и стал вполне приличным офицером. Перестал бы ходить ко мне в амбулаторию и клянчить «шило», а когда видел бы мои веки как при блефарите, после нарушения режима, то порол бы без зазрения совести. И примерно через полгода поставили бы Кешика на прежнюю должность, а то бы и перевели куда-нибудь с повышением.

В общем, надо было Кешика спросить, хотел бы он сам такого. Но теперь не спросишь.