Чернец, почувствовавший страх, исходящий от сапожника там, на дороге, на всякий случай решил задержать прохожего. Человек, ежели не виноват ни в чём, пугаться не станет, – рассудил он. Отобрали, не глядя, котомку и крепкий толчок в спину придал ошарашенному сапожнику ускорение.

В город вернулись ближе к вечеру. Замученный после бессонной ночи Клёнка к концу пути еле шевелил избитыми ногами. Грязь пудовыми пластами накапливалась на подошвах, и её приходилось периодически стряхивать, обтирая оставшуюся о траву на обочине. Наёмники тоже выглядели уставшими. На чернеца, напряжённо поглядывающего из-под надвинутого на самые глаза клобука, Смагин старался не глядеть, опасаясь встречаться с ним взглядами. Ему казалось, этот непонятный человек видит его насквозь и уже наверняка знает, кто стащил книги из костра на площади.

Варяги всю дорогу держались позади мрачные и молчаливые. Как понял Смагин, у них только что погибли товарищи в каком-то бою. Само собой, бойцам не до веселья. В пути его особо не шпыняли, воины просто шагали позади, иногда тяжело вздыхая. Будь их воля, думал сапожник, сейчас бы бросили они к чертям опостылевшую службу, потому что у людей с такими мрачными лицами и тяжёлыми взглядами, в которых сквозят почти ощутимые горе от потерь и позор поражения, спокойной жизни быть не может. Только до первого боя, в котором они обязательно сорвутся, и с дуру или по расчету полезут в самое пекло, чтобы наверняка сгинуть. И погибнут. Чем частично смоют стыд и бесчестие бегства. Чернец тоже его ни разу не тронул и не заговорил. Упрятав ладони в рукава, он тяжело вышагивал позади маленького отряда, о чём-то размышляя с мрачной решимостью.

К облегчению Клёнки никого из знакомых в городе они не встретили. По полупустым улицам, беззлобно разбив по дороге стройные цепи детей, игравших в гуси-лебеди на влажной дороге, добрались до терема. Стража пропустила без спроса, бойцы только покосились недобро на Смагина, верно определив в нём пленённого. Сапожник видел их раньше в городе, вроде и здоровались. Но в этот раз его, похоже, не узнали. Видно, Клёнка прилично изменился за последние сутки. И слава богу. Все четверо дружно перекрестились на кресты христианской церкви, лет двадцать назад построенной на месте сожжённого храма Сварога. Новый храм внимательным горожанам сильно напоминал старый. И по восьмигранной форме, и по пристроенному приделу. Возводили-то те же самые мастеровые-русичи. Только вместо плоских фаллических луковок древней веры установили вытянутые на конце с наврешиями из крестов.

Во дворе княжеского терема чернец коротко махнул рукой:

– В подвал его, потом разберёмся, – и сутулая спина, обтянутая чёрной сутаной, скрылась за углом.

Усилившийся ветер поскрипывал петлями распахнутых воротных створок. К вечеру потемнело небо, видно, опять зарождались где-то в глубине тяжёлых туч новые дожди.

Варяги проводили сапожника до деревянной тяжёлой двери. Один отворил её, другой страховал сбоку. Смагин без всяких мыслей, послушно шагнул в полутёмное помещение. Всё было проделано молча. Клёнке не хотелось разговаривать, а стражникам и не положено. Хлопнула дверь, и он остался один. Привыкнув к сумерку, огляделся. Догадался: подвал при княжеских палатах. Бывать не приходилось, но слышал. Недоброе место.

Высокое закрытое решёткой слюдяное окно в дальней стене почти не пропускало свет. В углу – блямба слежавшейся соломы, в другом – ведро для отправления естественных надобностей. Устало опустившись на солому, Смагин подтянул колени к подбородку. Весь ужас создавшегося положения тотчас охватил его. Клёнка понимал: выйти живым из подвалов почти невозможно. Отсюда уходили только на плаху или исчезали бесследно. Как же его так угораздило? Что стоило спрятаться за дерево, и они прошагали бы мимо? Или вообще не выходить к дороге, ведь знал, что опасно. Зачем туда попёрся? Тяжело вздохнув, Клёнка провёл рукой по стене. Каменные стены подвала, сложенные из крупных булыжников, оказались на ощупь сухие, холодные и гладкие. Сколько спин шлифовали эти камни? Сколько судеб сломали эти стены? Сколько его предшественников с призрачной надеждой на спасенье бездумно упиралось в их ледяную гладь горячими лбами. О чём они думали? Он закрыл глаза и, сердясь на себя, изнемогая от бессилия, заскрипел сжатыми зубами.

Похоже, его светлость сон всё-таки свалил пленника, потому как Клёнка не слышал ни громкого взвизга открываемой двери, ни голоса стражника, а проснулся от того, что кто-то сильно, так что дергалась нога, стучал ему по подошве. Сапожник сел, бестолково хлопая ресницами. Здоровый стражник с небольшим факелом, зажатым в огромном кулаке, со слегка приплюснутым лицом, похоже, из мордвы, пинал его.

– Проснулся, наконец, – он равнодушно разглядывал Клёнку. – Здоров ты спать, парень.

Смагин провёл ладонью по лицу:

– Ночь не спал, вот и вырубился.

– Ладно, то не моё дело. Вставай, протоиерей зовёт. – И посторонился.

Смагин медленно поднялся. Покрутил затёкшей шеей, разминаясь. Выходить не хотелось до ужаса.

Отсвет факела прыгал и метался по сумрачным стенам. Тени играли в догонялки, создавая какую-то мрачную картину нави. Следуя за стражником, Клёнка миновал короткий коридор, каменные избитые ступеньки вывели их наверх. Сразу стало светлей. Стражник опустил факел в ведро с водой, и он зашипел как гадюка, придавленная сапогом. Вдоль стен внутреннего коридора покачивались огоньки нескольких свечей. Стражник пропустил Смагина вперед. Через несколько шагов скомандовав остановиться, толкнул крепкую низкую дверь: «Заходи». Клёнка пригнулся и рывком, как в холодную воду, шагнул в помещение.

За круглым столом боком к дверям сидел человек в дорогой шёлковой рубахе с расстегнутым воротом. На груди вышитый воротник скрывала расчёсанная на два клина борода. Блестели смазанные чем-то жирным разделённые пробором чёрные волосы. Незнакомец был носат, с крупными оспинами по лицу. Клёнке показалось, он когда-то видел этого человека, но где – не вспомнил. А вот восседающего в углу комнаты на высоком стуле Никифора в чёрной рясе признал сразу. У Клёнки похолодело внутри. «Ну всё, попался. Теперь не отвертеться». Слабую надежду на то, что его тут не признают, смыло холодным потом, выступившим между лопаток. Остановившись посреди комнаты, скинул шапку. Человек в рубахе, прищурившись, оценил взглядом Клёнку:

– Кто таков? Что делал в лесу?

Смагин опустил глаза. Несмотря на несколько часов бездействия, он так и не придумал, что будет отвечать на этот вопрос. Точнее, на его вторую часть. Кто таков, Клёнка скрывать не собирался – всё равно узнают. И тут в гулкой горнице раздался густой бас протоиерея:

– Да это же сапожник. – Никифор поднялся, опёршись на посох. – Я тебе рассказывал – книги утаил. А мы за тобой посылали. Куда ж ты подевался?

Клёнка словно закаменел. И что теперь говорить? Взгляд заметался по плахам некрашеного пола, узловатые пальцы затеребили шапчонку.

Человек в рубахе по-новому взглянул на неподвижного Смагина:

– Так вот кого я в лесу подобрал?! – недобрая улыбка тронула тонкие губы. – То-то он от страха вспотел аж. Теперь понятно.

Только теперь Клёнка понял, кто перед ним. Чернец! Без плаща и клобука он разительно переменился.

Никифор приблизился к сапожнику вплотную:

– Ну, чего молчишь, как воды в рот набрал?

– А чего говорить-то? – Клёнка сглотнул комок.

– Чего не пожаловал? Звали же.

– Так. Идтить надо было.

– И куда это ты торопился?

– В Коломны.

– Чего там забыл?

– Сродственники там.

– Соскучился? – Никифор шагнул в сторону, постукивая палкой по доскам пола.

Клёнка промолчал. Ответа, похоже, и не ждали. Перед ним остановился чернец. Двумя руками дёрнув ворот рубахи Смагина в разные стороны, зло ухмыльнулся, углядев в разрезе крестик на тонкой бечёвке:

– Ты же христианин. Я видел, как на купала святой церкви крестился. Зачем дьявольские книги от очистительного огня спасал?

Клёнка невольно прикрыл крестик ладонью:

– Они не дьявольские.

– Да ты думаешь, что говоришь? – возмутившийся протоиерей пристукнул посохом. – Может, у них – язычников и празднества не дьявольские? – он с подозрением скривился.

Смагин опустил голову, решив больше вообще ничего не говорить. А то и так уже про Коломны проговорился. Как-то уж очень легко сболтнулось, как будто пьяный был или под наваждением. Этот чернец, похоже, на него как-то влиял.

– Куда книги дел? – чернец, ухватив Клёнку за палец, начал выкручивать его кверху. – Говори, пособник язычников.

Смагин выгнулся и сквозь нарастающую боль неожиданно увидел ответ, письменами, повисший перед ним в воздухе, как на доске мелом. Будто невидимая кисть нарисовала перед глазами белесые буквицы:

– Я их в лесу зарыл. У-у-уу, – на приметном месте.

Страшная рука отпустила палец:

– Место найдёшь? – пристальный взгляд уткнулся в лицо Смагина, словно чернец пытался прочесть мысли сапожника.

Клёнка ухватил ноющий палец ладонью. Всё-таки он очень сильно скрутил, может, даже сломал:

– Найду.

– Ты ему веришь? – Никифор выставил голову из-за плеча чернеца, тоже внимательно посмотрев на Клёнку. – А если набрешет?

– Набрешет, кровью умоется, сразу там, на месте, – чернец отвернулся от Смагина, сразу потеряв к нему интерес. – Завтра с утра пойдёшь, покажешь. – Он устало присел на лавку. – Никифор, позови бойца.

Протоиерей молчком толкнул входную дверь:

– Кузьма, – в коридоре отозвался гулкий голос. – Подь сюды.

Уже знакомый Клёнке стражник равнодушно затоптался у входа, ожидая распоряжений.

– Отведи этого. Поживёт ещё. До завтра.

Не меняя выражения лица, стражник посторонился, пропуская Смагина. Довольный, что отпустили, сапожник почти вылетел из горницы. «Кажись, на сегодня проскочил. До утра есть время придумать, как быть завтра».

Обратный путь показался Клёнке уже не таким мрачным, и даже отблески факела на стенах теперь представились ему более жизнеутверждающими.

Стражник дёрнул ручку деревянной двери, обитой железными полосами, петли снова взвизгнули.

– Когда только смажут. Говорил же.

Смагин с облегчением шагнул через знакомый порог. Дверь захлопнулась, и он снова остался один в кромешной темноте. Но звуки с воли сюда долетали. Звенели сверчки за окошком совсем рядом, вдалеке разводили хоры болотные жители – лягушки. Клёнка упал на солому, закрывая глаза. Смерть немного отложили, он был рад и тому. В его положении любая отсрочка казни – уже победа. «Что же мне делать завтра? Как выскользнуть из лап чернеца? Только бы он не пошёл завтра сам. Нет, не должен, не его уровня забота. Наверняка пошлёт каких-нибудь гораков. Боже, дай везения, без него не справиться. Впрочем, мне же только что повезло. Может, и завтра Боже без помощи не оставит». Мысли метались в голове, словно спугнутые с потолка пещеры летучие мыши. Он попытался представить, где завтра укажет место, но лесные картины начали заливаться тяжёлым туманом, деревья терять чёткость, листья расплываться. Клёнка вздохнул шумно, и богиня Дрёма навалилась на него тёплой грудью, погружая в глубокий, освежающий сон.

Утром ему принесли тарелку с пшёнкой и кружку воды. Он с удовольствием поел. Вскоре уже новый мрачный стражник вызвал Клёнку на выход. Перекрестясь на посветлевшее оконце, за которым виделся один из крестов церковной маковки, Смагин шагнул в коридор.

Низкое солнце ослепило, и он прищурился. Под стрехой чирикали воробьи. Где-то в стороне, за бревенчатым тыном, раздавались громкие голоса, оттуда доносилось ржание многих лошадей. Чья-то лужёная глотка кликала неведомого Тимошку.

Стражник подтолкнул в спину.

– Чего встал? Иди уже.

Прикрывая ладонью ещё непривыкшие к яркому солнцу глаза, Смагин легко спустился с крыльца. Во дворе уже перебирала ногами пятёрка оседланных лошадей. На четырёх восседали княжеские дружинники, пятый вороной с пустым седлом покачивал мордой, отгоняя мух. Его окликнул показавшийся знакомым голос.

– Садись живей, а то роса уж скоро высохнет.

Смагин поднял голову. Жеребца оседлал тот самый десятник, которого он встретил на дороге после выхода из города. Он с тайной надеждой скользнул взглядом по остальным дружинникам. Двоих видел в городе, третий незнаком. Никиты нет, жаль. И то, окажись он здесь, это было бы уже чересчур. Вчерась Клёнке и так шибко повезло. Когда-то удачная полоса должна закончиться. Она и закончилась. Десятник тоже узнал его:

– А, старый знакомый. Я ведь так и понял тогда, что нашкодить хочешь. По волнительности твоей понял. Да усталые были, вот в прошлый раз и проскочил. Ну, видишь, от судьбы не уйдёшь. Раз повезло, второй повезло, а третий – перебор, – он проследил взглядом, как Смагин уселся на жеребца, и кнут небольно стеганул по крупу десятского коня. – Но, пошел, родимый.

Смагин тоже ударил своего пятками. Лошади тронулись. Его определили ехать вторым, сразу за десятником. День был будний, и на улицах встречался только мастеровой народ. Люди сторонились стражников, стараясь не поднимать глаз. Смагина это полностью устраивало. Пятеро всадников без происшествий выехали из городских ворот. Десятник обернулся на ходу:

– На лошадях до твоего приметного места доедем?

«А, была-не была».

– До половины доедем. А потом пешими.

– До какой версты?

– Вёрст пять-шесть. Точнее не определюсь.

– И того довольно, – он повысил голос. – Пафнутий, смотри за ним внимательно, а то ещё дёрнет.

Из-за спины Смагина раздался густой басистый голос:

– У меня не сбегёт. Враз по башке обухом схлопочет.

Позади хохотнули.

– Нашёл, Микола, кому доверить. Конь шагнёт в сторону, а энтот подумает, что сбежать наметился, и копец нашему видаку. У него не заржавеет.

– Ты за себя думай, – пробурчал Пафнутий.

– Разговорчики, – прикрикнул десятник. – А тебя, Фрол, не спрашивают. Правильно он говорит, за собой смотри.

– Да я смотрю, смотрю. Шуток не понимаете, что ли?

Кони неспешно перебирали длинными породистыми ногами. Двигались размеренным шагом. Дорога большей частью подсохла, лишь кое-где на полёвке блестели линзы луж. Приближался лес. Первые редкие ещё деревья раскачивали высокими вершинами по обочинам. «Версты через четыре, перед самой рекой спешимся, – рассуждал Смагин, – и что дальше? Что же дальше? Ну войдем мы в лес, пойдем – там, кажись, гнилой лиственник начинается – по этому бурелому. И что потом?» Мысли крутились колесом вокруг одного вопроса, словно вокруг оси, но ответ, как ни старался, не находился. Дружинники позади болтали о походе, в который собираются сегодня их товарищи, и Клёнка прислушался.

– Говорят, – подал голос тот, имени которого Смагин ещё не знал, – на каких-то татей сам Тагр поведет. Ох и злой он. Будто они гораков и варягов два десятка положили где-то в горах. А несколько израненных вместе с чернецом вчерась вернулись, еле живые.

– Да эти наёмники в бою ничего не умеют и не дюже сильные. Их любые тати побьют, даже если они бабы, – Фрол хохотнул над собственными словами.

Его никто не поддержал.

– Не скажи, – не согласился третий дружинник. – Есть среди них несколько хороших бойцов, тот же Рядок. Видел, как он с нашим сотником Таргом на мечах рубился?

– Хороший боец, – полуобернулся десятник. – Ну он, может, лучший. Остальных в деле не видел, не знаю.

– А я что говорю, – Фрол оживился. – Кто их в бою-то видел? За столом-то они крепко умеют, а вот как-то в деле? Правильно, Никола? Видел же…

– В общем, не знаю, как там они на самом деле бились, – перебил его третий дружинник, как оказалось, Никола, – но, говорят, досталось им крепко, и вроде даже в плен кто-то попал из них.

– Не брешешь? – снова обернулся десятник.

– То я не знаю. За что купил, за то и продаю.

Клёнка мог бы внести ясность по поводу количества вернувшихся варягов, но, поразмыслив, понял, что лучше помолчать. Они, может, скоро убьют его без всяких угрызений совести, поскольку приказ такой наверняка получили, а он будет с ними беседовать. Не дождутся! Зато для себя сапожник точно определил, откуда возвращались наёмники. Наверняка с того побоища, о котором говорят дружинники, и топали. То-то они такие смурные были.

Проехали поворот на слободу. Вспомнив Вавилу, Смагин мысленно позавидовал другу: живёт себе и в ус не дует. А тут, считай, в плену. Едешь, а куда? Может статься, на погибель. Пригорюнившись, Клёнка едва не пропустил место, где повстречал на свою беду возвращающихся бойцов с чернецом. Тогда он всего саженей триста не дошёл до спасительной реки. Почти тут же в густые лесные ароматы вклинился запах большой воды. Послышались крики пугливых куликов, разноцветные гаги переругивались сквозь шум водяных бурунов ниже по течению.

– Ну что? – десятник придержал коня. – Где твоё место?

– Приехали почти. Сейчас у реки коней оставим. Я от неё замечал.

– Смотри мне. Если надуешь, у меня приказ с тобой не цацкаться. Голову сразу долой.

– Да что ты, я себе враг, что ли? – Смагин насколько смог истово перекрестился.

Десятник подозрительно покосился на него.

Деревья расступились перед самой водой. Солнце висело высоко, почти над затылками, и бегущая вода рябила и блестела в лучах полуденного Хорса. У берега покачивался привязанный паром. Из кустов выглядывал остов старой лодчонки. На пригорке под прокопчённым котелком потрескивал весёлый костерок. Над ним с ложкой в руке склонился разбойного вида перевозчик. Он был лохмат, с волосатыми сильными руками, густыми бровями и острым взглядом из-под них. Услышав подъезжающих лошадей, мужик повернул голову, не переставая помешивать в котелке.

– Здоров будешь, – десятник легко спрыгнул с коня. – Перевозчик?

Тот вытащил ложку из варева. Тщательно облизав, ответил:

– Ну перевозчик. На тот берег, чё ли?

– Нет, у нас тут дела.

Перевозчик, потеряв интерес к пришлым, снова занялся кашей.

Дружинники тоже спешились. Собравшись в кружок, о чём-то негромко переговаривались. Сполз с коня и Смагин. Тревожно огляделся, поглаживая морду послушного жеребца. Пока на него не обращали внимания, сапожник лихорадочно попытался сообразить, куда же вести дружинников. В противоположной стороне от перевозчика тянулся густой тёмный ельник вперемешку с лиственницей. А перед ним на краю заросли шиповника и крапивы. «Может, повезёт, заплутаем и оторвусь как-нибудь». Мысленно он попросил у Господа помощи. Поколебавшись немного, призвал в заступники также Даждьбога и Перуна.

– Ты этого видел давеча? – десятник присел рядом с костерком на корточки.

– Кого? – не понял перевозчик.

– Вот этого, – он оглянулся. – Эй, Смагин, покажись.

Неловко вывернув из-за коня, Клёнка остановился, опустив голову и теребя шапчонку. «Эх, маху дал!» Если он вчера туточки прятал книги, то перевозчик увидел бы. Клёнка почувствовал, как запылали уши.

– Этого? Не, не видал. А когда он здесь был?

– А когда ты здесь был? – десятник, поднявшись, будто невзначай положил ладонь на рукоятку меча.

– Вечером поздно, второго дня. Темнело уже.

Десятник снова повернулся к перевозчику:

– Так чаво?

Оставив ложку в котелке, перевозчик снял посуду с огня.

– Второго дня? – накрыв котелок деревянной крышкой, выпрямился во весь рост.

И только тут Смагин увидел, что мужик необычайно высок. Наверное, все три аршина. А плечи, как два крупных булыжника, так и перекатывались под старенькой рогожей с заплатками. «Как же такой здоровяк на пароме-то умещается», – мелькнула мысль. Заинтересованно на перевозчика уставились и дружинники. Пафнутий даже сделал шаг в сторону, чтобы лучше разглядеть его.

– Так я откель знаю. Я же на том берегу ночую. У меня и заимка там. А здесь я только днём обитаю. А ты чего интересуешься? Натворил парень чего?

Десятник проигнорировал вопрос.

– Фрол, оставайся с лошадьми. А ты, Смагин, давай показывай, куда топать.

Клёнка, только что незаметно переведший дух, молча, чтобы не выдать себя охрипшим от пережитого волнения голосом, указал рукой на заросли.

– Веди, – десятник занял место за спиной Смагина.

Клёнка понуро завернул к лесу. С первых шагов под ноги попалась тропинка, наверное, натоптанная высоким перевозчиком.

Разросшуюся крапиву преодолели с шумом и руганью. Тонкая и жалючая, она достала открытые места кожи каждого дружинника. Смагин вообще залез в неё двумя руками, и кожа загорелась так сильно, что он еле стерпел. И дальше шагал, уклоняясь от широких колючих еловых лап и обтирая руки сорванной травой. С первых же шагов навалилась мошка. Едкая мелочь лезла в глаза, уши, рот. Люди отмахивались от неё и руками, и сломанными ветками, но разве от тучи отобьёшься? Вскоре все лицо и шея покрылись мелкими зудящими ранками. Позади ругались дружинники, десятник терпеливо сопел за спиной, размахивая еловой метлой. Клёнка попробовал чуть прибавить шаг, но напоролся на грозный оклик:

– Не балуй, а то свяжем и понесём.

Смагин вынужденно сбавил. Тем более тропка быстро пропала, куда-то свернув, и пошла старая гарь, заваленная длинными полуобгорелыми стволами. Для себя Клёнка решил, что будет идти до тех пор, пока не остановят. Может, что и подвернётся. Не привыкший к заданному самим темпу, Смагин быстро вспотел. Тут ещё эта мошка, как её люди терпят? Силы стремительно таяли, ещё бы чуть-чуть и Клёнка сам остановился и, наверное, признался во всех грехах, настоящих и выдуманных, но тут десятник рывком дёрнул Смагина на себя, да так, что тот чуть не упал.

– Тихо, Смагин. Не шевелись, – пропыхтел он одними губами.

Медленно подняв любопытный взгляд, Смагин застыл, поражённый зрелищем. Саженях в трёх перед ними шипела, припав на передние лапы, крупная рысь. Она была так близко, что Клёнка разглядел серые кисточки на ушах и белёсые оскаленные клыки. Он даже увидел, что один клык, слева, надломан.

«Чего ей надо?» – изумился Клёнка. Он хоть и не считал себя знатоком лесных хищников, но догадывался, что бросаться одной рыси, даже такой крепкой, как эта, на трёх вооруженных бойцов и одного невооруженного – самоубийство. А поведение зверей, по его мнению, гораздо более разумно, что ли, нежели людей. Просто иногда эту разумность с точки зрения человека сложно просчитать. Слишком разные мы.

Под её лапами кто-то пискнул. Рысь опустила морду в траву, нос дёрнулся, кого-то там подталкивая, и хищница снова подняла голову, оскалившись. «У неё там котята», – понял Смагин. Похоже, это дошло и до дружинников.

– Тихо, тихо, кошечка, – десятник чуть попятился.

Не спуская яростного взгляда с людей, дикая кошка толкнула котёнка мордой под себя. И тоже отступила на пару вершков. Она не хотела воевать с людьми. Лишь предупреждала, чтобы они не ходили дальше. Неожиданно зацепившись пяткой за торчащую корягу, десятник со всего маху грохнулся на мягкое место. А в следующий миг рысь бросилась. Она почему-то не обратила внимания на Смагина, стрелой мелькнув около его ноги. В следующий миг зверь накинулся на застывшего в неудобной позе десятника.

«Бей её!» – услышал Смагин его сдавленный крик. За спиной нарастал шум схватки, лес залило злобное рычание, крики людей смешались со звериным рыком. Смагин втянул голову в плечи и… сорвался с места. Он помчался так, как никогда в жизни не бегал. С ходу перепрыгнув несколько поваленных стволов, по наитию свернул в чащу. Ему кричали, но Смагин ни разу не обернулся. Потратив большую часть оставшихся сил на первый рывок, дальше бежал через «не могу». Стиснув зубы и хрипя надрывающимися лёгкими. Выдохнувшись, он уже не перепрыгивал завалы, а переваливался через них. Почему-то позади стихли крики, скорей всего, там уже все закончилось, и теперь дружинники мчались следом. Смагин знал, что его не оставят в покое, не махнут рукой. Им самим не сдобровать, если вернутся в город без Смагина. А потому будут ловить пока не поймают или окончательно не потеряют след. Сейчас он их опережал, но надолго ли? Крепкие тренированные воины наверняка скоро его догонят. Сообразив это, Смагин наддал из самых последних сил. Вокруг шумел лес, скрипели стволы, по щекам хлёстко били ветки, и где-то недалеко протяжно кричала, приветствуя нового обитателя чащи, кукша.

Смагин с самого начала побега забирал вправо, к реке. Несмотря на отчаянность положения, он не утратил способности мыслить здраво. «Если я где и смогу оторваться от них, – рассуждал он на бегу, – так это только на той стороне речки. Здесь начинаются небольшие пороги, можно попробовать перейти. Тем более что сейчас, в первой половине лета, вода должна спасть. Если и искупаюсь – не страшно, не зима. Давеча, в лесу промокший насквозь ночевал и ничего, даже насморк не привязался».

К реке Клёнка вышел, точнее, почти выполз, внезапно. Вот вроде мохнатые ёлки впереди и дальше тоже они… и вдруг деревья исчезли, а Смагин вывалился на крутой берег, в последний момент чудом удержавшись на его каменистом краю. Заглянув вниз, он убедился, что удобного спуска здесь нет. Не было его и ниже по течению и выше. Везде лес вплотную приближался к крутому склону. Клёнка решил спускаться по круче, другого варианта все равно не было. Упав на пузо, спустил ноги вниз. Руки ухватились за траву. Съехал чуть-чуть, ладони проскользнули, и сапожник полетел на камни. Как он не переломал кости, знают только Боги. Кое-как Клёнка поднялся на ноги.

Речка в этом месте хоть и не широкая – саженей десять, но своенравная. Глазами смерил расстояние до того берега. Пересчитал выглядывающие из воды булыжники. И удручающе кхекнул. Похоже, он переоценил свои возможности. Как тут переходить? Лишь кое-где выглядывали головки осклизких камней, а между ними завихрялись буруны пенной накипи. Клёнка невольно поёжился. Пока позади тихо, но он не сомневался: это ненадолго. Набрав полную грудь воздуха, Смагин вошёл в ледяную реку по колено. Вода плотно обняла ноги, упругие струи, облепив мокрыми штанинами, потянули за собой. Сапожник упёрся тверже, глаза закрылись сами, Клёнка собирался с силами и с духом.

– Эй, парень, не спеши, счас помогу.

Голос раздался неожиданно и совсем рядом.

Вздрогнув, Клёнка потерял равновесие. В последний момент кое-как удержавшись, он поднял испуганные глаза: вдоль берега в лодке спускался перевозчик. Спиной вперед мужик ловко подгребал к мелководью, туда, где стоял Смагин.

– Подожди, – сделав последний мах вёслами, поднял их на борта. – Сигай.

Смагин попробовал пошевелиться. Не тут-то было: в ледяной воде ноги свело судорогой. Когда перевозчик приблизился на достаточное расстояние, Клёнка не прыгнул, а завалился через борт, угрожающе накренив посудину. Мужик, словно не заметив сильный крен, резко ударил веслами. Лодка полетела вниз по течению, шустро огибая выглядывающие кое-где камни. Лёжа на дне, Смагин хрипло дышал. Почему этот непонятный человек помог ему, он пока не думал. Помог и ладно. Потом расскажет.

Быстрое течение споро унесло старую посудину за излучину. Там дружинники при всём желании уже не смогли бы увидеть беглецов. Мужик умерил движение лодки. Он не столько грёб, сколько лавировал. Однако посудина шла шустрее прежнего. Берега ещё пуще зажали реку, и течение ускорилось. Перевозчик завертелся юлой, отворачивая хрупкую посудину от камней. Смагин поднял голову, осматриваясь. Тут булыжников выглядывало больше. Местами они собирались в небольшие островки, и его спасителю приходилось прикладывать всё умение и изрядно силы, чтобы благополучно избежать опасности.

– Немного осталось, – пробормотал мужик, оглядываясь на пенные струи. – Пару вёрст и никто нас не достанет.

Смагин, удерживаясь за борта лодки, перебрался к поперечной лавке. И почти упал на мокрую доску. Лёгкое суденышко тут же качнуло.

– Полегче, не на бабе.

Мимо плыли высоченные раскидистые ёлки и тонкие вытянутые лиственницы, на одном спуске с пробитой между камней тропинки пил лось. Мощный самец с развесистыми рогами даже не поднял морду, чтобы взглянуть на того, кто плывёт по реке.

– Непуганый, – вслух удивился Клёнка.

Гребец махнул правым веслом, уходя от столкновения с очередным камнем:

– Здесь места дикие. Хоть и дорога недалеко. Да сколько по той дороге ходют?

– А ты, правда, перевозчик?

– А чего, не похож?

– Отчего, похож. Только…

– Что? Не поймёшь, зачем тебя кинулся спасать?

– Ну да…

– А мне все, кто против них, значит, наши.

Смагин хотел спросить, кто такие в его понимании «наши», но в этот момент лодка мягко ткнулась в мокрый песок, и Клёнке пришлось снова хвататься руками за борта.

– Приехали, – затабанив вёсла, мужик выскочил на берег. Напрягая спину, потянул лодку подальше от воды.

Выпрыгнув на землю, Клёнка присоединился. Вдвоём они почти без усилий выдернули лёгкую посудину на берег.

– Давай за дровами, – паромщик извлёк из-под лавки знакомый котелок. – Обсохнуть тебе надо, а то ноги мокрые – простуда в носу, да и чайку заварим.

Клёнка послушно повернул к лесу. Сушняка в чащобе оказалось полно, и он в два счёта насобирал солидную охапку.

Паромщик отложил под руку топор, выдернутый из-за пояса, и надувая, словно меха, впалые щёки, пытался распалить дымящийся мох и кусочки коры.

– Давай сюда, – он махнул рукой.

Смагин кинул дрова. Присев на корточки, выбрал ветки потоньше, собираясь подкинуть в разгорающийся костёр.

– Не суетись, – мужик отобрал сушняк. – Я сам. Ты обувку стягивай, а то ноги совсем простынут.

Клёнка не стал спорить. Паромщик несомненно устроит огонь лучше. Он скинул сапоги. Перевернув, вылил по кружке воды из каждого. Поднявшись, связал пару. Повесив её на ближайшую к костру ветку ели, присел на словно специально уложенное здесь бревно. Голые ноги приятно согрел горячий воздух, исходящий от уже потрескивающего костра. Смагин блаженно зажмурился.

Вечерний воздух быстро густел. Светлые сумерки повисли над хмурой водой. Деревья, утопая в обволакивающей серости, превращались в тёмные силуэты. Тяжёлые ветки елей кидали слабые тени по сторонам. Обычный лес на глазах превращался в загадочный и даже немного страшный. Клёнка, опасливо обернувшись на густые заросли за спиной, чуть подвинулся к набирающему силу костру. Перевозчик воткнул в песок две толстые ветки, на их сцепке над огнём закачался наполненный водой котелок.

Костёр набрал силу. В сгущающейся темноте его всполохи стали ярче и насыщенней.

– Гори, Ярило, пали злые мысли, разжигай добрые. – Паромщик подкинул в огонь несколько веток. – Тебя как звать-то, парень?

Смагин не шевельнулся:

– Клёнка. А тебя?

– А я Верослав. Веру свою славлю, то бишь.

– Родновер?

– Вестимо. А ты?

– Христианин. Хотя, – Смагин задумался, – сейчас я уже начинаю сомневаться. Христианин ли?

– Значит, совесть в тебе не убили. Иначе не сомневался бы.

– Может, и так, – понуро подняв плечи, опёрся локтями на колени. – Скажи, отчего так? Почему мы, русичи, враждуем между собой? Предаём, следим, доносим? А? Наши деды ведь не были такими. Что с нами случилось?

– Эх, парень, парень. Неужто, стал бы я в лесу жить, знай я ответ. Никто того не знает. Но только так я скажу, вера греческая недобрая, раз позволяет другим страдать, тем, кто с ней не согласен. И не наша она. Наша бы своих не мучила, как врагов. В подвалах людей режут, сёла жгут, как будто в них хазары обитают, ведунов до пояса рубить велят. А что они плохого делают? Только то, что людей лечат, да обычаи наши блюдут. Те, которые ещё пращуры наши Даждьбог да Перун установили. Знать, кому-то они помешали. Вместе с нами, русичами. Ну не нравится им, что вольно живём, никому дань не платим, рабов не держим. Своих в обиду не даём. Точнее, не давали, – он глубоко вздохнул. – Вот через это нас, я так понимаю, сничтожить и хотят. Мешаем мы им.

– А кому им?

– Кому-кому… Им! Точнее не скажу, не знаю. Да и никто не знает. Но, думаю, есть такие. И не добра они нам хотят, а погибели, через смирение. Когда ж такое было, чтобы правую щёку наши прадеды подставляли, ежели их, значится, по левой? Наоборот, сразу в ответку били. Только потому мы на свет и народились и живём до сих пор и деток растим, что не дали они слабину. А то бы желающих много нашлось нас обидеть. Не правильно это, словами всё сказать не могу, а душа плачет за родичей. Ведь насильно заставляют греческую веру принять. А по ней мы получаемся не вольные люди, а рабы. Так?

– Ну так. – Смагин чувствовал глубокую правоту перевозчика, но ум сопротивлялся. Не хотелось признавать то, во что веровал с детства. Староверы говорят – греческая вера чужая и злая. Но Христос же не учил злу, о добре проповедовал. Он видел поступки того же Никифора, часто осуждая в душе, но думал, это просто человек плохой, а то, что несёт людям, то верное, хорошее. Ведь в церкви на проповеди поп говорил очень правильные слова про добро, про смирение. Смирение! И то, что он раб Божий, не вызывало отторжения ранее. Действительно, кто Смагин такой по сравнению с Господом, червь, да и только. И только сейчас, слушая горячие слова Верослава, сапожник впервые задумался, что, может, и правда, не всё в греческой вере русскому человеку подходит.

– Получается, нас в рабство продали, а нашего мнения на то не спросили, – продолжал перевозчик рассудительным и твёрдым голосом. – Что это, как не предательство? Князья да бояре продали нас, внуков Даждьбога, гуртом попам, а мы и не вякни. Да когда ж такое видано было, чтобы вольного человека свои же взяли за шиворот да на невольничий рынок свели, как скота безропотного. А нам, значится, только мычать разрешили, да и то тихохонько, что б никто не слышал.

Поднявшись, Смагин перевернул сапоги другим боком к костру. Вода в котелке покрылась мелкими пузырьками, закипая. Верослав извлёк из котомки пучок сухих трав, среди которых Смагин разглядел и какие-то корешки. Кинув в воду, достал туесок.

– Каша осталась, почти и не поел, – плотней прижав берестяную крышку, поставил туесок поближе к костру. И поднял глаза. – Ты не дал.

– Как я?

– Да как? Смотрю, повёл дружинников прямо к рыси в гости. Давно она там живёт, я иной раз подкармливал. А недавно котята у кошки народились. Ну, думаю, похоже, знает куда идёт. Откуда узнал-то?

– Да я не знал, повезло просто.

– Нет, брат. Просто так Боги никому не помогут. Значитца, на твоей они стороне. Вот и подсказали путь. Просил же их помочь?

– Просил.

– Ну вот, видишь. А говоришь, случайно. Чего хоть искали-то?

– Книги. Я им сказал, что здесь где-то закопал.

– А книг здесь нет?

– Нет, конечно. Они у хорошего человека схованы.

– Уважаю. Что хоть за книги?

– Хорошие, про славные дела наших предков. Я их из костра вытащил. Никифор объявил старые книги дьявольскими и спалил на площади. А я успел две вытащить.

– А кто-то увидел и доложил, так?

– Похоже, так, – повесив голову, Смагин впервые задумался о том, кто бы это мог быть. По всему выходило, что любой мог, даже Куча Мамин. Но в такое верить не хотелось. Он тряхнул густой шевелюрой, отгоняя грустные мысли.

– Теперь таких, которые даже на брата свово готовы напраслину возвести, всё больше и больше, – гудел голос перевозчика. Он наклонился вперёд, заглядывая в приоткрытый туесок. – Люди сильно переменились. Наши деды говорили: «Раньше люди были божики, мы – уже тужики, а после нас родятся пыжики». Как в воду смотрели. Готова каша. На ложку.

Смагин, принимая грубо выструганный инструмент, вспомнил родичей из Коломен, где почти все ели похожими ложками:

– Не все переменились, в сёлах по-прежнему по старой правде живут.

– То так, – не стал спорить с ним Верослав. – Надолго ли? Если в леса на севере они не суются, то тут, под городами, скоро всех под одну гребёнку причешут. А ты про какое село говорил-то?

– Про Коломны.

– Хорошее село. Родичи там, что ли?

– Родичи.

– Ну, давай, помолимся перед трапезой.

Русичи опустили головы, и каждый зашептал слова молитвы. Смагин перекрестился, Верослав положил на чело руницу. Морщась от налетевшего дыма, бросил в костёр щепотку каши – Яриле. Ложки с глухим стуком встретились в туеске.

После горячего и необыкновенно вкусного, как показалось Смагину, чая, начали укладываться. Достав из котомки запасной мятль, перевозчик кинул его Смагину, уже подмерзавшему в одной рубахе. Клёнка, благодарно кивнув, закутался. Оглянувшись, он присмотрел подходящее место для ночлега между двух мощных сосновых корней, уходящих в песок берега. С выдохом облегчения прилёг на тёплую землю. Поерзав, подтянулся головой на шершавый корень. Жестковато, но терпимо. С другой стороны сосны расположился Верослав. Тревожно шумел лес, где-то в глубине чащи ухал филин, потрескивали догорающие головёшки в костре. Прежде чем позволить Дрёме взять над собой власть, Клёнка поинтересовался у соседа:

– Что завтра будем делать? Мне, наверное, в Коломны надо. Дорогу только не знаю.

– Утро вечера мудренее. Завтра обсудим, – вяло отозвался тот.

Клёнка согласно промолчал.

Поднялись на рассвете. Туман заливал густую тёмную реку. Было зябко и как-то неспокойно. Что-то тревожило Смагина, он никак не мог сообразить что. Верослав, собирая котомку, вытягивал шею, прислушиваясь. Похоже, ему тоже было не по себе. Наконец, он не выдержал.

– Клёнка, давай-ка поторопимся, что-то у меня на душе неспокойно, как бы наши друзья за нами вслед не пустились.

– Мне тоже не по себе как-то.

Пристально глянув на товарища, Верослав решительно закрепил на поясе рядом с ножом топор:

– Видишь, даже ты, гражданин, что-то такое чуешь. Значится, идуть за нами. Потопали быстрее, пока гости не заявились.

Уже опуская за спиной ветку, Смагин услышал подозрительный плеск на скрытой туманом реке. Может, сом, а может, весло. – Он прибавил шагу, пристроившись за широкой спиной перевозчика. Тот шагал стремительно, иногда перепрыгивая поваленные деревья. К счастью, их пока попадалось немного. Всё, что оставалось Клёнке, это не отстать.