Вообще-то в тайге никаких углов нет – медвежьих, волчьих, заячьих, лосиных и прочих. И не в смысле геометрии, а как очерченных мест обитания. Это просто придумал кто-то для красного словца. А братья наши меньшие (впрочем, некоторые из них гораздо бо́льшие) живут в ней, где хотят, и ходят там, где им нужно. Конечно, они стараются избегать встреч с людьми и где-нибудь на лесной опушке селиться и даже просто гулять не станут, – если только голод или пожар не выгонят. А в глубине тайги встретиться с ними можно на каждом шагу, и чаще тогда, когда об этом совсем не думаешь. У каждого геолога в рюкзаке полно таких историй, и все они по-своему интересны. Особенно захватывающими бывают случаи свидания с медведями. Это почти всегда опасно, и поэтому избежавшие самого худшего исхода участники таких встреч, вдохновлённые великой радостью избавления, повествуют о произошедшем весьма красноречиво и живописно. Мои товарищи и я не составляем исключения.

В молодости каждый, кто едет в тайгу, втайне хочет увидеть медведя вживую. Во-первых, просто из любопытства, во-вторых, чтобы после было о чём рассказывать. Потому что такой рассказ сразу, по мнению очевидца, должен вызывать у слушателей – а лучше, если у слушательниц – прилив уважения к рассказчику и окружать его в их глазах этаким романтическим ореолом: вот ведь простой с виду парень, а сколько в нём, оказывается, отваги и мужества!.. Мне долго с этим не везло. Одни из моих друзей уже на производственной практике встречались с топтыгиными, другие – в первые же годы работы, а я, хоть и трудился отнюдь не в городских парках, а в таких же горах и такой же тайге, похвастать ничем не мог. И лишь когда время отмотало одиннадцать лет после защиты диплома, медвежье племя снизошло до рандеву со мной. В нём не было никакого драматизма, чем я был, конечно, разочарован. Мы просто шагали с Лютиковым, главным инженером партии, по дороге с полевого участка, где только что задали первую скважину, в лагерь, когда слева от нас в тайге громко зашуршала трава. Лютиков посмотрел на меня:

– Слышишь?

– Слышу. Наверное, это собаки наши бегают, – беспечно ответил я.

Шорох приближался, и вдруг из леса на дорогу выкатился медвежонок. Увидев нас, он тут же дёрнулся обратно в тайгу. Лютиков спросил:

– У тебя пистолет с собой?

– Нет, в лагере оставил. Мы же с вами ненадолго ушли, до буровой и обратно.

И тут, не сговариваясь, увлекаемые тем же стайным инстинктом, который движет рыбьим косяком, состоящим из многих тысяч особей, как единым целым, мы молча ускорились и рысцой потрусили по дороге. Знали: раз есть медвежонок, значит, и мамуля его где-то рядом ходит. На буровую она не сунется, там шумно и народу полно, а вот нами может заинтересоваться: вдруг имеем намерение приставать к её дитяти? Поэтому лучше, как говорится, сделать ноги. И мы их сделали. Но зато теперь я встал в один ряд с теми, кто видел. (Это как в детстве было войти в круг тех избранных, кто летал на самолёте.) Отныне я мог при случае небрежно заметить: «А вот работали мы однажды на Тые…» – и дальше обрисовать во всех подробностях, как это было, и что чувствовал я, и даже что, вероятно, чувствовал медвежонок. Рубикон был перейдён.

Медведи, как правило, не хотят встречи с людьми и, слыша их присутствие, уходят прочь, это в них заложено на генном уровне. Наверное, здорово доставалось им от наших диких предков, ведь больше в природе медведи не опасаются никого. Поэтому ходить по лесу надо шумно и лучше толпой. Но если встреча произошла внезапно, особенно если человек один, ярость глушит в медведе все генетические тормоза. Тогда, говорят, спасаться почти бесполезно. Даже от выстрела в упор медведь сразу не погибнет, а успеет сделать с тобой всё, что хочет, и упадёт только тогда, когда вся кровь из него вытечет. К тому же убить его очень трудно: череп и рёбра толстые, не всякая пуля возьмёт.

Впрочем, знатоки кое-что всё же рекомендуют. Можно забраться на дерево, метра на четыре вверх. Медведь в годах выше за тобой не полезет. Хотя старому медведю необязательно лезть на дерево: с не очень толстого ствола он просто может стрясти тебя, как грушу. А вот молодой и сильный достанет на любой высоте. Так что на деревья всё-таки лучше не лазить. Убегать бесполезно, уплывать тоже – догонит и на суше, и в воде. Можно попробовать напугать его – поднять вверх руки, распахнуть куртку или плащ, чтобы казаться больше, покричать, постучать во что-нибудь. Лучше всего, не глядя ему в глаза и не поворачиваясь спиной, медленно начать отходить. Если он всё же напал, надо притвориться мёртвым, и тогда медведь тебя просто пошевелит, хотя при этом может нечаянно сильно помять, – но те же знатоки призывают потерпеть, ведь он сразу есть тебя не будет, а оттащит куда-нибудь и прикопает, чтобы немного подвялить и прийти пообедать позже. Когда же медведь будет тебя кусать и царапать, то надо нанести ему как можно более чувствительные удары: сам ты боли от страха, утверждают эти знатоки, ощущать не будешь, поэтому сможешь смело лупить его по глазам – кулаком или лучше ножом. Если, конечно, до этого он не успеет снять с тебя скальп. А то ещё некоторые советуют сунуть медведю в пасть свою левую руку как можно глубже, и даже если он и не задохнётся, то правой можно как раз вдарить ему по глазам… Ну, не знаю. Хотя, говорят, кто-то видел охотника без левой руки, который вот так и спасся.

Впрочем, внезапность встречи вовсе не обязательно приводит к конфликту. Наоборот, медведь может сам сильно испугаться, отчего у него начинается приступ «медвежьей болезни», а что это такое, наверное, все знают. Работали мы на разведке месторождения в прибайкальских горах. За каким-то делом мне нужно было попасть в посёлок на базу партии. Вертолёт за мной прилететь не смог, и я решил выходить с участка пешком. Многие у нас так делали, ведь в двадцати километрах находилась дорога. Она хоть и не отличалась интенсивным движением, но редкие попутные машины подбирали всех. До ближайшей деревни было около сотни километров по тайге, оттуда до железной дороги километров семьдесят, а там ещё сто шестьдесят до нашего посёлка. Вечером я спустился в долину, переночевал в зимовье и утром двинулся в путь. Часа через два, перейдя вброд широкую, но неглубокую, чуть выше колена, речку, ступил на дорогу. Конечно, я не надеялся сразу же тормознуть машину, но вот уже и полдень миновал, а ни одна не проехала даже навстречу. Я сперва удивлялся, потом вспомнил, что сегодня воскресный день, по работе вряд ли кого пошлют, а по своим делам здесь никто не ездит. О таких трассах говорят: дорога в России – это направление, по которому собираются проехать… Шагал и шагал, остановившись только раз попить чайку. Уже под вечер встретил пару наших «Уралов», вёзших на участок запчасти и продукты.

– Сколько ещё до Куморы?

– Километров тридцать…

Ну что ж, протопал больше, чем осталось, поэтому надо идти дальше. Был август, часов в восемь начало смеркаться, закапал дождик. Шёл я уже, как говорится, на автопилоте – позади было километров шестьдесят пешедрала, ноги гудели, ни о чём не думалось. Тупо глядел на дорогу перед собой и вдруг краем глаза заметил, что справа на склоне в кустах кто-то пошевелился. Я машинально повернулся в ту сторону, и автопилот мой тут же отключился, потому что в серых сумерках я увидел крупного медведя, который, как-то смешно захлюпав, скачками побежал от меня в гору. Видимо, он безмятежно лопал голубицу, а я, резко повернувшись, его напугал. И это хлюпанье, возможно, и было проявлением медвежьей болезни. Но кто испугался больше, ещё вопрос. Я вытащил из кобуры свой пистолет и так, всё время держа его перед собой, шёл дальше, вглядываясь, как бравый опер, в густеющий сумрак и прислушиваясь к каждому шороху. Совсем стемнело, когда сзади засветились фары и под проливным уже дождём меня подобрала вахтовка, которая как раз ехала в наш посёлок.

Или вот шли мы в три пары, в каждой – геолог и рабочий, – параллельными маршрутами в отрогах Даурского хребта в Забайкалье. Оружие – пистолеты и тем более карабины – с некоторых пор выдавать нам перестали под предлогом борьбы с терроризмом и преступностью – дескать, чем его на руках меньше, тем безопаснее. Но этот предлог смешон, просто настала эпоха всеобщего разгильдяйства, и власти расписались в невозможности с ним справиться. При социализме был строгий учёт и контроль всего, что можно, особенно оружия и взрывчатки, а теперь за каждым контролёром должны присматривать ещё двое. Проще лишить геологов казённого оружия. А ходить по тайге с голыми руками очень неуютно, особенно когда натыкаешься в маршруте на свежевырытую в откосе склона берлогу, видишь обломанные верхушки молодых кедров и следы когтей на их стволах – после того как на них порезвились медвежата, – или встречаешь отпечатки могучих лап на глинистом дне недавно высохшей лужи, а ещё хуже – полосы на свежем снегу, оставленные когтями шатуна… Ладно хоть вместо оружия появились у нас портативные рации, какие сегодня есть у каждого полиционера. И вот один из геологов, Вялов, сообщил мне:

– Я медведя в твою сторону погнал, смотри там, будь осторожнее.

«Ну спасибо, – думаю, – что предупредил, но зачем ты его на меня погнал?» Идём вдвоём с Константином настороже и посматриваем, и прислушиваемся. Ничего, обошлось, где-то стороной прошёл мишка. А вечером Вялов рассказал:

– Только собрался я точку наблюдения описать – выходит он из-за куста. Небольшой, но и не ребёнок уже. И остановился, не знает, что дальше делать. Я тихо так говорю ему: «Давай-ка разойдёмся по-хорошему, ты меня не трогай, и я тебя не трону, будь умницей…» Ну и так далее, вежливо так говорю. Сам потихоньку отхожу за дерево. А он послушал-послушал и ушёл в твою сторону.

Все мы читали и Арсеньева, и Федосеева, чьи герои с почтением относились к хозяевам тайги. Вот и Вялов, по примеру Дерсу Узала, уговаривавшего тигра, то же самое применил к медведю – и тот понял. Выходит, доброе слово не только кошке приятно.

Хорошо, если медведь, почуяв присутствие человека, уходит и старается держаться подальше. Но иногда они очень мешают друг другу, и тогда – кто кого… Один из отрядов нашей партии занимался в прибайкальской тайге проходкой разведочных канав на взрыв, но живший неподалёку медведь почему-то не пугался взрывов и почти каждый день наведывался в эти места. Вообще это был отпетый зверюга – однажды геологи нашли рядом с участком прикрытую ветками тушу другого медведя, которого завалил, конечно, тот, больше было некому. Чего они там не поделили – добычу или территорию, но расправа была жестокой… И вот этот тип повадился контролировать разведку. Уйдут люди вверх по склону на работу, займутся своими делами, но вдруг, как рассказывал мне старший геолог участка Саша Баглей, мимо него вниз, в лагерь, в панике пронесётся кто-нибудь из горняков, следом вприпрыжку бегут остальные. Оказывается, медведь пришёл, шуршит поблизости, рычит – какая уж там проходка! Дошло до того, что все стали отказываться подниматься на канавы. Время дорого, а работа стоит, что делать? Начальник участка Володя Мотыга предложил застрелить его. Карабина в отряде не было, пошли вдвоём с пистолетами: у Мотыги ТТ, у Баглея наган. Безрассудство, конечно, но повезло: оба с первых выстрелов попали куда надо. Кто-то из них потом подарил мне коготь этого медведя, из которого я сделал брелок для ключей.

Здесь, наверное, они поступили правильно, потому что встреча с медведем всё равно когда-то состоялась бы, уж больно он был настырным и непугливым, и могла эта встреча кончиться трагично для людей. А вообще лучше всегда помнить, что мы в тайге – гости, а звери, от медведя до бурундука – хозяева. А в гостях надо держать себя вежливо. И зачем убивать даже мышь, которая шмыгает по твоей палатке и норовит то стащить кусочек печенья со стола, то распотрошить кедровую шишку, которую ты решил привезти из тайги как сувенир? Лучше убери подальше и шишку, и печенье, а сам просто понаблюдай за забавным зверьком, который с большой опаской выглядывает из-за полена или ящика. Сиди и не шевелись. И вот мышка, осмелев, начинает исследовать пол палатки – то есть попросту землю, где эта палатка поставлена. Находит какие-то крошки и тащит их в рот. А при малейшем шорохе быстро юркает куда-нибудь в укромное место, а то и на глазах у тебя прямо домой, в норку, которая, оказывается, здесь же в палатке и находится. И ты, получается, не только пришёл к ней в дом незваным гостем, но ещё и порядки свои хочешь установить. Нехорошо.

А животные, бывает, и самой смертью своею за это мстят. Убили как-то наши знакомые геологи медведя, который, как потом оказалось, был заражён трихинеллёзом. Мало того, что сами наелись мяса, так ещё и в посёлок привезли, многих угостили. А через месяц самые активные едоки почувствовали разные недомогания. Это коварная болезнь, когда в кровеносные сосуды и мышцы проникают личинки мелких паразитов, которые образуют вокруг себя известковый скелет, и тогда их трудно нейтрализовать. Всем пришлось долго лечиться, но до конца эта штука не вылечивается, и ещё неизвестно, как она проявит себя потом.

Нередко при встрече с человеком медведи нарушают законы своего поведения, которые люди установили для них и считают незыблемыми, но, как часто оказывается, в этом заблуждаются, потому что не всё о них знают.

Была история у нас на Северном Байкале, о которой писала местная газета. Туристы сидели на краю леса у костра и варили себе ужин, громко разговаривая и смеясь. Тут заметили вдали на лугу медведя, но испуга ни у кого не было – все знали, что он боится громких звуков, а огня тем более. И даже когда медведь двинулся в их сторону, все просто с любопытством наблюдали за ним. Но медведь шёл, не боясь, прямо к костру. Когда он совсем приблизился, туристы стали кричать, хватать из костра головни, а кто-то снял с огня ведро с горячей водой и плеснул ему в морду. Ничего не помогло, и люди начали разбегаться, только от медведя не убежишь. Одного он догнал, человек погиб… Скорее всего, это был хищник, который однажды уже попробовал человечьего мяса и теперь совсем не боялся людей, а наоборот, знал, что это лёгкая добыча.

Ещё один «противозаконный» случай произошёл со мной и моим напарником Виктором Григасом на Бирюсе, когда мы с ним прокладывали и размечали в тайге профили для детальных поисковых работ. Обычно Григас шёл впереди, выдерживая по компасу заданный азимут, и срубал по ходу движения мелкие деревца и кусты, а на крупных деревьях делал затёсы. Получалась узкая просека, или визирка. К его поясу был привязан мерный шнур длиной пятьдесят метров, в левой руке он держал связку пикетажных колышков, которые втыкал в землю по моему сигналу. А я давал ему такой сигнал, держа второй конец шнура, когда доходил до уже поставленного колышка. По пути за Виктором я подчищал визирку своим «мачете», добавлял затёсов, и так мы двигались два километра до заранее прорубленной магистральной просеки. Отступив по ней сто метров, прокладывали параллельный профиль, возвращаясь назад. По этим пикетированным профилям мы потом проводили геологические маршруты, отбирали пробы, а геофизики ходили с приборами и тянули свои провода.

В один из дней шли мы очередным профилем. Виктор вышел на край склона и остановился в нерешительности. То на меня оглянется, то снова вниз посмотрит. Потом махнул мне рукой, подзывая, и вдруг отпрянул назад. Я понял, что там, за перегибом склона, творится что-то интересное, и стал подходить, вытаскивая недавно купленную видеокамеру. Но успел увидеть только, как в чащу убегает большая желтовато-бурая медведица и рядом с ней семенит медвежонок. Досадуя, что не успел ничего заснять, говорю Виктору:

– Что ж ты раньше не мог махнуть?

– Да я сам сначала ничего не понял, – стал взволнованно объяснять Григас. – Я пригляделся – кто-то в кустах шевелится, посчитал, что это изюбрь, позвал тебя, чтобы ты на камеру его снял. И тут вылезает она, а следом два медвежонка. Заметила меня и на задние лапы встала. Ну, думаю, сейчас кинется. Нет, опустилась на все четыре и побежала. Видел её?

– Только спину да одного мальца.

– Здоровенная, падла. Интересно, почему она не бросилась? Говорят, если медведицу с детёнышами встретишь, то всё. Она не будет разбираться, в чём дело, сразу нападёт. А тут не стала.

– Да, простила нас почему-то.

Дальше мы, конечно, не пошли, а вернулись в лагерь. Вечером, слушая наш рассказ, все недоумевали, почему медведица с медвежатами сама убежала, – каждому было известно, что всегда бывает наоборот. Некоторые удивлялись до такой степени, что приходилось уточнять:

– Вы, кажется, жалеете, что мамаша не задрала нас на месте?

Следовало горячее опровержение, и только после этого прежние отношения восстанавливались.

Похожее было на речке Харалге в Забайкалье. Мы в уазике-«буханке» ехали по лесной дороге к себе в лагерь, как вдруг водитель выдохнул: «Медведь…» Остановили машину, и я вышел, взяв фотоаппарат. Метрах в пятидесяти, на другой стороне поляны, торопливо слезал с дерева, осыпая когтями кору, медвежонок, а внизу его дожидалась мамаша. Видимо, услышав звук мотора, они поняли, что рядом – опасность. Пока медвежонок спускался, медведица металась под деревом и поглядывала в нашу сторону, а едва он слез, они бросились убегать. Жаль, что снять их мне не удалось – солнце светило прямо в объектив.

Много позже довелось прочитать, что у медведицы, вообще-то, сначала проявляется материнский инстинкт, и лишь потом – инстинкт хищника. По возможности она старается увести медвежат от опасности, а нападает, только когда чувствует явную угрозу, защищая их. А если встаёт на задние лапы, то для того, чтобы лучше разглядеть, а вовсе не напасть.

Значит, и на Бирюсе, и на Харалге было так. Хотя могло быть и по-другому. Как говорил один плюшевый медвежонок, набитый опилками, разве знаешь, что придёт им в голову. Он, правда, говорил о пчёлах, но к медведям это относится в той же степени.