И как же не терпелось свидеться, наконец, с летом после затяжной уральской стыни! А на дворе всё туман да туман уж который день подряд.

Ну вот оно и солнышко! Разгулялось несытое и – сглотнуло разом оснеженные на исходе мая последние задул ины! Из тумана проявились яркие и свежие картинки голубого неба с белыми облаками. Бушует запоздалая весна – торопится наверстать упущенное время! Не успеешь оглянуться, как и сирень заскребётся в окошко!

Зоя покормила детей, поагукалась с ними и уложила спать. Вадим уже неделю в полётах, вернётся с минуты на минуту. Женщина вынесла проигрыватель на кухню, затворила за собою дверь. Шептала тихонько пластинка голосом Владимира Трошина: «Ты не печалься, ты не прощайся, я обязательно вернусь».

«Всё впереди у нас с тобо-ой!» – подпевала хозяйка, простирывая детские вещи. С улицы громко постучали. «Наконец-то!» Зоя наспех вытерла руки, бегом распахнула дверь! На пороге – незнакомый офицер, позади переминался Толик – сослуживец Вадима. «Странно…» Женщина посторонилась: «проходите…» Военные вошли, молча стали у порога: «Не, мы – здесь… спасибо». «Странно», – женщина замерла. Смятенная она, не мигая, смотрела и ждала, что скажут неожиданные гости… И вдруг… Зою осенила страшная догадка… У неё перехватило дыхание, потемнело в глазах. Задавило, заломило сердце до стона, зарвало на куски! И молния! Молния пронзила всё тело! А где-то далеко из ватной темноты плыл голос офицера: «Ваш муж… выполняя полёт…» Что было дальше, Зоя не помнила…

Вадима хоронили в цинковом гробу со всеми воинскими почестями. С салютом, с золотыми буквами на лентах. Зою отпаивали ледяною водой и валерьянкой, а она, бредовая, сползала на свежую могилу, обнимала и целовала сырую землю. «Родно-ой ты мо-ой…» Родному и положила молодая вдова веточку пахучей сирени…

Пожелав, чтобы земля была усопшему пухом, и завершив тризну, поминальщики разошлись.

– Всё… – отчуждённо проговорила восковыми губами Зоя. В чёрном, она, полупрозрачная, сидела, уронив на колени руки. «Не хочу… жить… не хочу…»

– Господь с тобой! – громко испугалась тётя Шура. – Ты чегой-то такое говоришь? Чего удумала-то?! – женщина пристально посмотрела на вдову. Та слушала и не слушала… Тётя Шура продолжала: – Подумай, Зоя, ведь дети у тебя. Да и грех большой – руки-то на себя накладывать! Тебе ребятёшек подымать надо! Поняла-нет? Ты им теперь – и отец и мать – всё сама! Смотри, сколь кругом одиноких-то матерей! Хе! да вон хотя бы… не надо далеко ходить – у тебя под боком – Нюрку-почтариху возьми! Сама видишь: баба тянет безотцовщину. И не одного-не двух – четверых! И не горюет. А сколько их ещё у неё народится! Конешно, государство ей помогает. Дак и у тебя на детей пенсия хорошая будет. Опять же… мы – тут, с тобой. – Тётя Шура положила тёплые руки на Зоины плечи, погладила. – Э-э-э… Зоя-Зоя… – соседка горестно покачала головой, – сколь в войну-то вдов поосталось с ребятёшками мал-мала-меньше. Подумать только: по шесть, по семь штук, а то и поболе… И ничего – вырастили! Тяжело, конешно. Ну а у тебя их всего-то трое. Ты – молодая, сдюжишь! Знаешь, время… оно ведь лечит! Недаром же говорят: «После дождичка всегда выглянет солнышко!»

– Милая, добрая тётя Шура. Как хорошо, что вы есть.

Заскрипела, набирая обороты, вдовья жизнь. Близняшек Зоя определила в детский сад. За Олежкой присматривала та же Ефремовна. А часы на стене из ленты Жизни отрезали уходящие деньки: один месяц сменялся другим. Зоя, порой, забывалась монотонной домашней работой, тогда явь и мысли путались в её голове. Она разговаривала с Вадимом, рассказывала дворовые новости:

– А у Нюры сынок родился. Такой бутузик! Тётигрунин племянник с Севера приехал. А Верунька с Талинкой…

Зоя наседкой хлопотала возле ребят, всегда накормленных, ухоженных. Она жила детьми и надеждой на будущее. В дни отдыха уводила их на свежий воздух в парк у пруда, где когда-то гуляли с Вадимом. А нередко малыши играли в своём палисаднике, а то с другими ребятишками ковырялись в дворовой песочнице.

Зоя окончила институт и уже работала заведующей магазином. Дети подрастали. И снова была весна. Ранняя, тёплая, но… уже без Вадима. Грустная рябина за окном рас кудрявилась, и опять сирень глядела в окно! – Жизнь продолжалась.