Соседская малышня, посмотрев тётишурин телевизор, умчалась на улицу, а за столом осталась скромная троица: розовощёкий крепыш, лет четырёх, и две девочки-близняшки, чуть постарше.

– Да… Вот и ещё одна семидневка лопнула, – грустно заметила женщинам Александровна. Мало того, что Александровна ворожила – всю правду-матку выкладывала, так она ещё и умелой рассказчицей была. Старушка сидела за маленькой прялкой и из клока шерсти вытягивала и ссучивала нить, наматывая её на веретено, и удивлялась: – Надо же, только вчерась четвериг был, а уж сёдни, смотри-ка, опять четвериг!.. – Поплевав на хваткие пальцы, она продолжала: – Не успеешь оглянуться, а жизь-то уж и пролетела! Дак оно и правда что… Вон хоть Надьку мою возьми: вроде, только что малявкой была, – бабуся покачала головою и шепотком поделилась: – А я сразу сказала ей, что с Генкой у их ничё не получится. Бывало, как на карты прикину, так и вижу…

– Это уж точно, жизнь – вода, – занятая своими мыслями, с опозданием подтвердила тётя Шура. – Веруня, ты садись-ка, детка, поближе. Ага…во-от сюда. – Хозяйка опростала чайник, отставила на шесток, – Талинка, и ты ешь-давай, не модничай… Ну? И чего застеснялась? Кушайте. – Тётя Шура придвинула тарелку с шаньгами, – мягонькие, с творожком. Даниловна вон опять принесла с утречка пораньше. – Женщина погладила всех троих по макушкам и, отвернувшись, прошептала: – Мы с Груней-то уж чуть свет в больницу сбегали: Зоя… совсем плохая. Завтра привезут домой… помирать…

Александровна уронила веретёшко. «Хосподи Иисусе Христе… помирать…»

– Я-то уже от сердца валерьянки напилась, вроде, отпустило маленько, – вздохнула тётя Шура.

«Вот беда-то…» – Соседки заохали, запричитали. Хозяйка вытерла глаза, решительно встала. Оглядела всех и сказала: – Будет вам зевать-то, детей напугаете! Не в нашей она воле… жизнь человечья. Она, что минное поле: кто наступил, тот и… пропал. Давайте-ка лучше сообразим, как нам дальше-то… с Зоей… с детями…

* * *

Зоя, молодая женщина – мать ребятишек. Широкое окно, в середине барака на первом этаже, опутанное лиловым вьюнком-колокольчиком – её окно, с детства. Она рано осталась сиротой. Родителей не помнила, свою бабушку мамой называла. Росла тихой и послушной. Бабулька в ней души не чаяла, сил не жалела – подымала внучку, образовывала. Одна беда: внучка хворала много: то воспаление лёгких подхватит, то бронхит. Как и чем её только ни лечили! И растирания она принимала и бабушкины отвары пила. «Облепиха, говорят, шибко помогает! На облепихе, мол, водку настоять да каждый день по напёрсточку перед обедом – сроду, говорят, болеть не будешь! – приговаривала бабушка. – И все болячки, что есть, сами и повыскочат!» Врачи советовали на лето выезжать в лесную зону, а ещё лучше район поменять, дескать, этот слишком загазованный. Бабушка на всё лето и отправляла любимицу то на курорт, то в лесной санаторий (спасибо, здравоохранение помогало).

Ну а в санаторном-то лесу и, впрямь, хорошо! Бабушке и самой впору бы в нём остаться, да деньги зарабатывать надо. Пройдут они, бывало, с внучкой по зелёным лужайкам, а там… синие и белые цветочки разбросаны. Птички поют. Солнечные поляны с клубникой-земляникой ожидают забредшего: ешь-не хочу! Красными огоньками в тенёчке вспыхивает костяника – манит пробу снять. Над кустиками застывают оранжевые бабочки. Благодать! Раскрасавицы-берёзы приглашают глотнуть своего прохладного сока! И грибочки в прятки играют! И воздух… ой… какой воздух! – Пить его, не напиться! Глядя на эти красоты, радовалась бабушка за внучку.

Из насиженного места им уезжать насовсем было некуда. В деревню? И чего там, в деревне-то, девчонке молоденькой делать? Хвосты коровам крутить, что ли? Деревня – она и есть деревня. А вот в лесном-то санатории хорошо!

Но как-то в заботах и хлопотах незаметно просочилось в никуда время… Зоя повзрослела и забыла о болезнях. Видно, всё же лечение да бабушкины снадобья помогли. После школы без раздумий девушка поступила в торговый институт. Вечерами училась, а днём работала продавцом в книжном магазине напротив. И вот работала она работала, и запохаживал к ней в отдел курсантик безусый!

– Зой, похоже, неспроста парнишка-то зачастил! Как уставится на тебя… глаз не оторвёт! – замечали лукавые подружки.

Так познакомилась Зоя с Вадимом, славным парнем – будущим пилотом. А незадолго до окончания училища Вадим сделал девушке предложение.

– Ну вот и ладно, вот и слава богу! Успела внученьку поднять да в люди вывести! – радовалась бабушка. – Теперь только взамуж отдам, а там уж и… помирать могу спокойно.

Отплясала во дворе дружная свадьба, да такая, что курятник ходуном ходил! Старушка благословила молодых и через полгода приказала долго жить. Внучка от горя посерела вся: «Не могу!..»

– Знаешь, Зоя, горюй не горюй, а жить надо, – рассудительно сказала тётя Шура. Она вдовой вековала одна в своей комнате. Грелась радостями, мучалась горестями сторонних жизней. Соседи уважали тётю Шуру за доброту и сострадательность. У кого, бывало, стрясётся чего – к ней бегут, знают: не оставит!

– На всё воля божья, – вздохнула тётя Шура, – бабушка, царство ей небесное, погостила на этом свете, на сколь её Создатель отпустил, а тебе, дева, ещё жить да жить, – она аккуратно подправила Зоину прядь под траурную косынку. – У тебя семья, и ты – мужняя жена. А значит, есть о ком заботиться, тем боле, что Вадим-от твой, как и ты же – сирота одинокая. А там, бог даст, детишки пойдут. Ну… чего ты? Господи, да у вас же вся жизнь впереди! Эх, мне бы ваши годы…

Всё случалось у молодых: и любовь, и короткие ссоры. А кто похвастает, что никогда не ругался? Вот именно! Зато мирились-то как сладко! Вадим учился в двух часах езды, часто наведывался домой. Зоя по-прежнему работала в магазине, успевала в институте.

Январь дремал. На улице мороз, и – ни снежинки! Бесстыдной оголенкой лежала продрогшая земля. Наконец, в крещенскую ночь сонный ветерок запорошил снежком. И, уже разгулявшись, он, недобрый, куролесил метелью всю ночь! А под утро ветер утих, небо размякло и вывалило на город весь запас накопленных сугробов! Днём курятник облетела приятная новость: Зоя родила аж сразу двух девчонок! Встала задача, как назвать.

– Ксюхой и Симой окрестите, – разминая сигарету, сквозь кашель хрипло предложила Евдоха, – сеструх моих сводных так зовут.

– Да назовите, как самим нравится, – резонно вмешалась соседка Зои по квартире – в очередной раз беременная Нюрка-почтариха.

Счастливые родители назвали дочек Верой и Галей. С вечернего отделения молодая мать перевелась на заочное. Попросила старуху-Ефремовну присматривать за дочками, сама вернулась в магазин. Ну а Ефремовне-то лишняя копейка не помешает, она и рада-радёшенька!

А время бежит, не остановится! Вот уж у девулек и первые зубы полезли! Одинаковые, в задорных косыночках, из-под которых дрожали реденькие кучеряшки, пуговки-матрёшки с блестящими зелёными глазами развлекались игрушками, пуская изо рта весёлые пузыри.

– Гляди, какие они хорошенькие! – приглушая слёзы, шептала Зоя бабушке на фотографии. Та смотрела на правнучек и улыбалась.

Невестушкам-забавницам было уже по три года, когда родился сын. Нарекли Олегом – в честь Вадимова отца. Подрастал мальчишечка и, правда, становился копией деда-Олега, невозвратно ушедшего на войну. Молодой папаша любил дочек, но сына обожал! «Ну чего бурлишь? – первым делом спрашивал он, приезжая домой. – Маманьку-то нашу не мучаешь?» Малыш в ответ радостно калякал на своём языке, тянул к отцу руки. Вадим, наскоро пообедав, просил: «Зой, одень Олежку, пойдём-продышимся!» И мужички шли в дальний парк у старого пруда. А впереди, свернув рогулькой хвост, показывал дорогу весёлый Пузик. Он изредка оборачивался, смешно сопел и шевелил ушами, прислушиваясь к радужным отзвукам шумной улицы. Пробежав чуток, безучастно садился, деловито выскребал лапой ухо и снова бежал дальше.

Лето! Красота! Светило, возлежав на пушистом облачке, благосклонно кивает круглой головою и радует всё живое теплом. Дивные бабочки, как расписные цветочки, порхают с места на место. Петухи окрест всполошились – на разные голоса кукарекают! Пруд взбодрился! На парной глади шныряют туда-сюда паучки-трудяги, оставляя «ёлочки»-бороздки. Мамаши-утицы степенно ведут по зеркальной протоке свои выводки. Дерут глотки амурными переливами скороспелки наливные – царевны-лягушки, давно готовые к встрече с прекрасным прынцем!

– Несётся развесёлая песня из транзистора на соседней лавочке. Гвалт, веселье на пруду! Враз… словно по команде, квакушки-чаровницы замолкают и – шлёп-шлёп в воду! Это хозяин-аист обходит владенья, собирает горластую дань. Кругом радостное лето! Теплынь. И хорошо! «Смотри-ка, сын, благодать-то какая!»

– А я загадал наперёд, – как-то размечтался Вадим, – девчонки вырастут, замуж повыскакивают и разлетятся в разные стороны, а Олежка с нами останется, опорой будет.

– Хорошо бы, конечно. Только не больно-то дети сейчас с родителями киснут, – возразила жена. – Оно и правильно, наверное, кто знает…

Вадим закончил учёбу, работал при лётном училище и со дня на день ждал нового назначения. Зоя сидела в декретном отпуске. Интересно, почему говорят: «в декрете сидела»? Вроде, и правда, «декрет» – дело нехитрое: сиди себе-посиживай, но разве с малыми детьми посидишь? Столько хлопот! За день так наломаешься, что к вечеру уже с ног валит – только бы до подушки головушку донести… А за ночь сколько раз встанешь? Вот и мать обиходила ребят, справлялась по дому. На «посидеть»-то и времени не оставалось. Да ещё же готовилась к отъезду – паковала вещи. Молодые в ожидании скорых перемен мечтали, строили планы…