Пятница. Удушливый день наконец-то растворился, и вот он – тёплый приятный вечерок! Обитатели курятника, как обычно, высыпали во двор. Оно и правильно. – А, что ещё, скажите, делать после хлопотного дня? Мужики забивают любимого козла, попивают пивко и громко гогочут. А за круглым столом озорные бабки травят анекдоты и азартно, с перепалками, режутся в лото на копеечный кон. «Барабанные палочки!» – с сердцем встряхивая мешок, выкрикивает заядлая лотошница – стряпуха-Даниловна. Рядом в коляске, не обращая внимания на галдёж, сладко посапывает её радость-внучок – сын племянника Юрки и горбатенькой снохи её – Танюхи-Колобка.

В подъезде на чисто вымытом деревянном крылечке сидит дворник-Захар, надвинув по самые брови фуражку, и с удовольствием потягивает крепкую махорку. Рядом на табуретке с вязаньем устроилась Ефремовна. Захар щурится от едкого дыма и слушает разговоры словоохотливой бабки – ничего не поделаешь, старость болтлива. Одноглазый Пузик улёгся к ногам Мартына. Пёс чихает и щёлкает зубами, ловя назойливую мошкару, и поводит любопытным носом – ему тоже интересно, о чём идёт речь-то. За окном, на втором этаже, у тёти Шуры, урчит телевизор. Неожиданно совсем низко встрепенулась диковинная птица. Откуда она в здешних краях? Из каких таких стран залетела? Захар встал и замер, как вкопанный: «… Птица счастья!» – усмехнулся он. Мужчина, затаив дыхание, долго провожал красавицу взглядом, пока птица не растаяла в вечерней дымке. «А, может, показалось?.. – Захар покачал головой, – прямо чудо-чудное…»

– Ак чё я думаю-та… слышь, Захарушка! Давай-ка я тебя за Шуру сосватаю, – не обращая внимания на восторги соседа, ни с того ни с сего вдруг предложила Ефремовна. – Шура… она ведь вдовая, лет сто уж как. И женщина… такая хорошая… да и не гуляща, как некоторые. – Бабка по старой привычке кивнула на Нюрки-почтарихи окошко. – Смотрю, и ты парень домовитый, не верченный какой… не проказливый. Сколь уж бобылём ходить будешь? Айда-давай, а? Шура тоже, думаю, согласится. Из вас ведь ладная пара выйдет. А уж сойдётесь дак, мне и сарахфан новый подарите! – рассмеялась новоявленная сваха.

Ефремовна ещё долго рассказывала, какая Шура самостоятельная, и как ему, одинокому мужику, будет славно с ней. Дворник слушал и иронично кривил губы. Такого разговора он никак не ожидал. Захар выпустил дым, поскрёб кудлатый затылок… Он соседку-то и сам заприметил, почитай, с самых первых дней, как поселился в бараке. Правда, ничего особенного в ней не увидел. Баба как баба, каких полно. Единственное со временем понял, что эта соседка – центр барака-курятника, его мотор! Он активистку тоже зауважал, ну и… вот и всё. А уж, чтобы с этой Шурой закрутить какие-то… ха-ха… шуры-муры, даже в голову не приходило! Вообще, с женщинами у него давным-давно не было ничего основательного… так, разве что, мужскую нужду справить, а на большее… не-ет, увольте! Может, раз-другой сердце и билось чуть посильнее, но… он отгонял от себя всякие мысли – боялся неверного шага: обжёгся уже – хватит.

Дворник был инвалидом отечественной – связистом в конце войны подорвался на мине. Отправили сюда, в Челябинск, на починку в госпиталь. Спасибо, умный хирург сберёг ногу. А то бы прыгать Захару на обрубке! После демобилизации не поехал солдат на родину в Троицк. А зачем? Кровных – никого, детдомовский. Остался в Челябинске, где, получив комнату в бараке-курятнике, стал махать метёлкой во дворах: своего барака и соседнего – в артельной мастерской.

– Все – вертихвостки! как моя Наташка… «Люблю-люблю», а сама… с другим схлестнулась, не дождалась, стерва, – выплеснул он из души старую обиду. – Ух, бабы! Всё ваше племя паскудное… – Сосед щелчком стрельнул окурок, сплюнул.

– Вот те и здрас-сьти!! – осекла его Ефремовна. – Чё ты заладил-та: «стерьвы, стерьвы»! Я ему про одно, он мне – про другое! Рази все одинаковый? Нет. С какой такой стати? Которы бабы – со стыдом, дак те и ждали. Много их таких женщин самостоятельных. И ходить далеко не надо. Вон Шура и есть такая. Все годы ждала супружника с войны. Не дождалась… вместо него смёртна бумага пришла. А ты говоришь… Ты вон щас на себя-ка взгляни, на кого похож: исхудалый, в бородище весь… сам коричневый, как цыганин. Ну и., хорошо ли это, без женского-та глазу?

– Дак ить загар жа, – пояснил дворник и вытер платком потную шею. Пальцами причесал спутанные волосы, провёл ладонью по небритым щекам. – На улице ить с утра до ночи метёлку обнимаю. – Он сунул тряпицу в карман, неторопливо вынул из пачки вторую сигаретку, долго пыхтел. Но вот, наконец, смущённо махнул рукой, – а чё, сватуха, может, ты и права! Но… она сама-то хыть… согласится ли?

– Да ты даже и не сумлевайся! Был с ей разговор – согласится. Она ж ведь тоже истосковалась без мужика-та. Да и не старуха ведь ещё. Это я вон… черепаха, с болячками своими к старости уж приползла.

Ефремовна свернула вязанье, смотала клубок и воткнула в него спицу, что означало: конец разговора.

– Ты присмотрись к Шуре-та… с другого конца – сам поймёшь.

– Присмотрюсь уж теперь, чего там…

Надо сказать, что после убёга жены, Захар, придя с фронта, уже и не помышлял о чём-либо таком, семейном. Ему до сих пор никто не был нужен – неверную свою любил. И, как ему казалось, будет любить её до собственной смерти. «Уж такой я однообразный человек-воробей – серый пером», – говорил он о себе. Но серьёзная его натура жаждала этого семейного покоя, уюта и женской ласки. Рано или поздно, а надо, надо определяться – он и сам это понимал. Как ни говори, не молодой уже.

Поодаль, бесштанный малец в одной майке с удовольствием шлёпал босыми ногами в вечной, никогда не просыхающей луже, сколь бы её Захар ни засыпал. Парнишка гудел паровозом, пуская пузыри из сопливого носа. И было видно, что это занятие – любимое в его коротенькой жизни.

– Айда, Захар, решайся нето… да и не тяни. Время… оно вон… птицей пролетает, – сказала Ефремовна, тяжело вставая. – Ох, старость – не радость. – Она взяла табуретку. – Пойду-ка, завтри рано вставать, внучку в училище спроваживать.

– Алинка-то у тебя в медицинском?

– Ага. На медсестру учится.

– А дочка-то чё?.. Всё лежит?

Ефремовна горестно вздохнула. – Ну. Слегла совсем. С внучкой за ней вот ухаживам. Сильно перживаю… дочка только-только разгон по жизни взяла, а смертушка уж не терпит, за дверями ждёт… – Бабка промокнула глаза концом головного платка. Старуха была большая и лицом рябая. Говорила по-особенному, мягким певучим голосом и, казалось, что вот-вот она то ли запоёт громко, то ли заплачет. – Внучке-та… Алинке, вона, как достаётся: школьницей за соседкой-Зоей присматривала, царство ей небесное – не к ночи будь помянута, – Ефремовна перекрестилась. – Теперь вот за матерью своей ухаживат.

– Мда… жизнь… Ей ухаживать-то сам Бог велел – медсестра ведь без пяти минут. А ты, бабка, про смерть-то… это… зря…

– Врачи сказали, готовьтесь, мол…

Ефремовна, приохивая, уковыляла, а Мартын докурил цигарку, но домой не торопился, всё думал: и о короткой жизни человечьей, и о предложении Ефремовны. Вдруг, откуда ни возьмись, с истошным бром вылетела кошка и на всех парусах понеслась по ограде. Пузик махом рванулся, толканул раненую ногу Захара и с лаем кинулся вслед за кошкой. «Уф-ф…зар-раза! – Захар схватился за ногу. Он смачно выматерился и стал растирать ушибленное место, – да штабы тебя… в душу-то, а!..»

Боль постепенно утихла. Дворник прошёлся к воротам. Хозяйским глазом осмотрелся: улица пуста, и на остановке – ни души. Конечно, все отработались да по домам сидят, отдыхают. У Захара тоже рабочий день закончился уж два часа как. Но привычка проверять, всё ли в порядке, с детства не даёт покоя. Видно, в крови у него такое. Он плотнее прикрыл ворота. У забора артельной швейки подобрал кем-то выкинутый газетный лист и направился к своему подъезду.

– Захар! Айда, тебя не хватает! Да и пиво щас прокиснет… – это доминошники.

– Не, мужики, я – домой. Настроение чё-то…

Ну да, он, конечно, мог присоединиться к компании, но не сегодня. Он решил серьёзно обмозговать предложение Ефремовны.

По молоду был Захар дюжий, мощный. Как, впрочем, и теперь. Широкая грудь, плечи! – не обхватишь! Волосы густые кучерявые. А уж на гармошке играл, дак куда там! – Девчата за ним табунами ходили. Но он симпатизировал самой красивой – Натусе. И силища молодецкая у парня через край пёрла, хоть лопатой отбавляй! Ну и, как, бывало, взбушует у Захара в нутрях медведь, то уж – берегись! Тогда уж он, не помня себя… как начнёт кулачищами махать налево да направо с такими же уличными горынями! Только пыль столбом летит! Да… было дело… Но всегда победителем выходил. Всегда. А уж Натуся от него – ни на шаг! Он же ведь и рукастый был, недаром соседи подначивали: «твоим рукам, Захарка, впору памятник ставить» – к свадьбе такой дом отгрохал – ого! Всем на зависть, да и чтобы невесту в новые хоромы привести. Правда, любил Захар и выпить с устатку и по праздничкам. А назовите того на Урале, кто откажется? Нет, всем парень был хорош, ничего не скажешь. Незадолго до войны свадьбу сыграли. Неплохо жили, в достатке. А вот детей не нажили. Кто виноват, так и не поняли… Бог не дал. Несмотря на свои не совсем уже молодые годы, Захар и сейчас оставался таким же могучим, только ссутулился маленько.

* * *

Наутро, после разговора с Ефремовной, Захар с удочками собрался на пруд. Есть нынче рыба или нет, он толком не знал. Да и рыбак-то он был не ахти какой. Но видит: народ ходит, и он решил. И, правда, чего дома сидеть в чистое светлое утро? «Хоть природой подышу». Не успел на крылечко подняться, слышит: вопли из соседнего подъезда! И выскакивает растрёпанная молодайка с роскошным фингалом под глазом: «Кар-рау-ул! Люди добрые! О-о-ой! Убивают!» Баба увидела дворника. – «Дядя Захар, спаси, за христа ради!»

Захар глыбой врос в землю, ожидая молодухиного мужа-обидчика. Глядь, тряся волосатым пузом и поддерживая обеими руками кальсоны, босиком выныривает свирепый хозяин с большой плюснутой головой, похожей на тыкву, из которой торчит слипшийся кучерявый кустик.

– Ах ты ж, гадина, а! Жалко тебе на опохмелку дать? Мужу родному? – истошно орал он на жену. – Я ж тебе только вчерася всю получку отдал! И уже нету?! – Пузан скакнул к Захару, за спину которого спряталась женщина. – А ну, коза, где деньги заныкала? – Он сбавил голос: – Да иди же сюда, зарраза, не боись! Иди, горрю, по-хоррошему, а то хужей будет!

Молодушка вся трясётся, хватает Захара за спину.

– А ты, хрыч старый, не встревай в семейную жизь, понял? – визжит бузотёр дворнику, стреляя на него заплывшими глазками, – не встревай, горрю и бабу мою отпусти, а то… ща и тебе врежу… по ссоп-патке! – Буян сунул под нос Захара свободный от портков жирный кулак, – чуешь… чем пахнет? Лучше не зли меня, сказал!

Курятник мигом очнулся от сладких снов и прилип к окошкам! На Захара наплывала глухая злоба. Он мрачнел…

– Ты… перед кем это кулачишкой мельтешишь, а? вьюн ты чёртов… Перед Захаром?.. – дворник сжал руку злыдня так, что, казалось, из руки вот-вот соки польются. – У-убью, сволочь! Я те покажу, как над женщиной издеваться!

Пузан вскричал! Извиваясь червяком и отмахиваясь второй рукой, он выпустил кальсоны. Исподники упали, открывая голую задницу скандалиста. Пытаясь подцепить подштанники ногами, он запутался в них и повис на ручище Захара. Зрители из окон грохнули дружным смехом, засвистели, захлопали в ладоши. – «Правильно, Захар!», «Поддай ему!», «Во цирк-то с утра пораньше!» Захар разжал ладонь. Дебошир, прикрывая мужскую гордость, лежал в пыли, тяжело дышал и сплёвывал грязную слюну. Он злобно поглядывал на своего судителя в ожидании удара. Тут… встрепенулась молодайка! замотала патлатой головой и вдруг заревела благим матом, испуганно мигая красным фингалом: «Дя-адь Захар, только не бей его! Не бе-ей! – И тут она заколотила Захара кулаками, – да не трогай ты его, сказала! Он же больной весь… да ты чё сам не видишь, что ли-и!..»

Захар окинул брезгливым взглядом обоих. «Да пош-шли вы! Руки об вас марать… А ты, сукин сын, запомни: ещё раз вылезешь на двор со своим погонялом… Короче, не обижайся». Он поднял рыболовные снасти, оброненные в разборке, и направился к своему подъезду. На пруд идти расхотелось.

Парочка «циркачей» вселилась в курятник всего две недели назад, и это был их первый дворовый концерт.

На крылечко вышла наблюдавшая из окна тётя Шура с полотенчиком и с полной чашкой пирожков. Разложила на прикрылечную тумбочку скатерть-самобранку, ласково пригласила:

– Пробуй, Захар – от Даниловны гостинец. Да и успокойся. – Соседка поставила тарелку, а сама с удовольствием подумала: «Ну и разошёлся – ни раз не видала таким! Вот это – мужик! Не зря Ефремовна хвалит». А вслух сказала: – Да уж, правильно говорят: «Милые бранятся, только тешатся». Сам знаешь.

Знает Захар пословицу-то, знает. Уже приходилось ему здесь силушку свою применять – Кольку-Косого утихомиривать, а теперь вот и этого… А жёны… дурочки – удивительное дело, жалеют своих палачей. Конфузясь от внимания соседки, Захар присел на крыльцо, размял было сигаретку, но отложил – курить не хотелось.

– Сядь со мной, Шура. Душу теснит чё-то, так поговорить охота…

Сели – сидят. Женщина пирожок подаёт. Захар ест. А у неё слёзы наворачиваются от жалости и умиления. Она же только теперь подумала: «А чем же он, одинокий, питается-то? Господи…»

– Щас за чайком схожу. А… может, ко мне подымемся – там и поговорим?

– Да нет, Шура, айда тут посидим. Ты гляди, какая нынче погода-то хорошая, на удивленье прямо. И паровоз не чухает, не коптит. Ты…это… не суетись, я к сухомятке-то привычный. Поговорим давай.

По небу плыли серебристые облака, и пахло жасмином. А на крылечке – слово за слово, да слово за слово текла неторопливая беседа людей, хлебнувших жизни. Время шло, а они всё говорили и говорили… Незаметно на курятник опустилась вечерняя прохлада. Пузик, целый день носившийся где-то, опять улёгся у ног Захара, и как-то уютно стало всем от прохладного ветерка, от выкликов стряпухи-Даниловны: «барабанные палочки!», от гогота доминошников. Покусывая сигаретку, размышлял Захар о фронтовых друзьях-товарищах, что сидят в его сердце и будут там до последних его дней:

– Нету их уже, Шура, в земле они. Часто снятся. Я вот ночью, бывает, раздумаюсь… да всё пучусь в окно… Час, вроде как, сплю, а другой час – пучусь… А тут котяра со стаек начинает орать – гарем созывает. Пузик их гонять возьмётся – не уснёшь опять… Вот так моя ночка и проходит. Ночь-собака, длинная – обо всём успеешь передумать. Всё в голову лезет. Заодним и мамку свою, покойницу, вспомню. Взгляд у неё был тяжёлый, ух! Бывалочи, как гаркнет! Так у меня, у шпингалета, трезвон в ушах полдня стоит! – мужчина засмеялся. – А я вот, вроде, спокойный – во мне отец мой сидит. И дед-сапожник – такой же молчун. Не-ет, по молоду-то я маленько… дурковатый был – боролся со всеми, где надо и не надо. – Захар перехватил сочувственный взгляд соседки. – Да, Шура. А то вот… Митяй встанет перед глазами – молодой мужик, вместе в госпитале врачевались. Его, кавалериста, ударила в лицо ошалевшая от воя сирен и взрывов собственная лошадь. Он упал без сознания. Долго-нет лежал – не помнил, но отошёл, очухался. Как потом Митяй говорил, что лошадь-то рядом стоит, и – тишина в башке… Митька весь в крови, кой-как заполз на лошадь, и она, виноватая, принесла его, окровавленного, в ближнее село. Митьку срочно – в госпиталь. А там… ой, без содрогания на парня и не взглянешь – не лицо, а месиво. Жена его из письма узнала про ранение. Ну и всё. «Не вертайся ко мне такой, я, мол, уже замуж вышла». Конечно, зачем ей, учительше, урод? Ох, бабьё… – Мартын сплюнул досадливо. Обычно, неразговорчивый и угрюмый, его сейчас, словно, прорвало – он говорил и говорил, словно хотел выговориться за все годы молчания. – Да… и друга детства-Виленку… тоже лошадь долбанула… ветврачом он был на фронте… Но там любимая его – Зина верной оказалась. – Захар волновался, и щёки его пылали. Шура внимательно слушала, не перебивая. – Вот стих есть: «Жди меня, и я вернусь, только очень жди!» Знаешь, Шура, а я всё же верю стиху этому. Ждали ведь, и до сих пор ждут, хоть и война давно кончилась. Ждут… Ну не все же… как у меня-то или у Митьки вон. А на днях, так же вот у окна… друзей посчитал, всех по пальцам… да заплакал… Заплакал, Шура, хоть не бывало у меня… такого мокрого дела, раньше. И чё-то пусто вдруг стало… ослабло что-то во мне, раз у меня, у мужика, слезы полились. Слёзы жизни что ли? Под старость-то жить ещё больше охота. А тут как-то утром несу в гараж Игнатки Рыбина ведро с картошкой варёной – для его чушки, а сам дышу, дышу… и вкуснее этого морозного воздуха-то, будто в жизни ничего и не знал… – Захар затянулся дымом, шумно выдохнул. Мимо в подъезд проскочил бесштанный малец из любимой лужи – мать позвала спать. Захар кивнул в сторону мальчишки:

– Вот подрастает молодежь, будет кому помереть за родину нашу-матушку, если что… – дворник умолк и задумался. Женщина смотрела на него с почтительным удивлением: она никогда не видала Захара в таком возбуждении. А Захар через минуту продолжал: – Знаешь, Шура, вот тяну я, словно бурлак волжский, две работы: здесь – в курятнике, да на швейке, а для кого всё? Для кого мантулю-то и сам не скажу…

– Ох, да знаю я, Захарушка, знаю, – тётя Шура вздохнула, – у меня-то ведь тоже… Непразднично мне. И ночь бывает длинной да страшной, и день – серым, нерадужным. Иной раз так прижмёт-приспичит, госсподи, что и не сообразишь, делать-то – что? Будто сидишь на камне у трёх дорог… и не поймёшь, котору-то из них выбрать?

Так они переговаривались каждый о своём. И радовались, и удивлялись: как же они хорошо-то понимают друг друга, надо же! Чего ж это раньше-то… эх… Захар слушал женщину согласно кивал головою и смотрел куда-то в сторону Вдруг… откуда ни возьмись, как и в прошлый раз, вылетела диковинная птица в красных перьях и долго-долго кружила в небе над курятником. Шура говорила, а Захар вглядывался и вглядывался в небеса… Он уже не удивлялся редкостной страннице. Он точно знал: это она! Да-да, это Она – его Птица Счастья.

Конечно, свадьбу играли всем бараком! Ну, а как же? На главном месте сидела Ефремовна в новом сарафане и громче всех кричала: «Го-о-рько!»