В последнюю, оправдавшую свою високосность зиму приречная улица деревни стала и подавно бабьей, как прилипчиво прозвал её, родную, прижившийся в городе Вадим Бугров. Ещё троих выбило из мужицкого меньшинства.

Первым схоронили Назарыча, при серьёзной шахтёрской болезни вытянувшего всё-таки до семидесяти лет.

– Чуть что, водярой его глушу, самогонкой сверху придавливаю. На том и держусь! – любил Назарыч выказать свой селикоз вразрез скрытно язвившим языкам о сомнительной его принадлежности к угольщикам.

– Да он близко с шахтой не стоял! – упорным шепотком разносилось ими по тряпочному радио. – Документами умершего брата-шахтёра воспользовался.

Вскорости неожиданно для всех скончался одногодок и сосед Назарыча Коньков, Конёк по-уличному, одиноко и не скандально коротавший свои дни на пенсионе, начисленном за бессомнительный тракторный стаж. Только в отличие от Назарыча, перед кончиной с ранних зазимков чахнувшего в постели, Коньку не суждено было даже прилечь. Не успел он, возвратясь из магазина, куда за хлебом местной выпечки ходил, в избу даже свою деревянную войти. Во дворе, на подходе к сараю с погребком настигла его косая и так споро ткнула лицом в наметённый накануне сугробец, что задохнулся он разом и охладел раньше, чем хлебушек в мешочке возле невысокого дощатого крылечка.

– Тёплой ещё была буханка. Как чуяла, зашла, – слёзно повторялась всеизвестная Мотаня, живущая сама по себе полудева-полувдова, частенько бывавшая у Конька.

Родственники вдовствующего третий год Конька не одобряли его приветливое расположение к пьющей и падкой на чужое добро Мотане. Непредсказуемости её боялись. Видели, как легко брала она к себе на постой залётных ухажёров и скандально выпроваживала вскоре с вывернутыми карманами. Могла, как напоследки с ней случилось, даже простить побои пришлому по шабашным делам квартиранту и словно венчанная жена дожидать его, желанного, после тюремной отсидки за кражу, не торопившегося вернуться к ней.

– Не бойтесь, не совращу вашего старпёра, – смеялась она над обеспокоенными родственниками Конька. – Сковородку семечек за ночь слузгаем – и вся любовь. Спасибо скажите за моё внимание к нему, за то, что одиночество его скрашиваю…

Не тягались с нею родственники Конька. Себе дороже будет, думали. Запрошенного «спасибо» тоже не сказали. Растраченных на выпивку пенсионных денег Конька и двух пропавших банок с мёдом не простили. Промолчали они и при кончине Конька. Хотя, может, на этот раз и отблагодарить им не мешало бы Мотаню за её своевременный приход. Не увидь она Конька во дворе, попробуй найди его потом? Мигом занесло бы начавшимся сильным снегопадом и мешочек с хлебом, и самого Конька, упокоившегося в инфаркте.

Родственных, даже отдалённых связей, характерных для глухоманных деревень, Бугров с покойными не имел, но знался с ними довольно тесно. Сызмальства толкался возле, корешкуя с их ребятишками, погодками своими. Подростком, на равных с Назарычем и Коньком, в сенокосную пору добывал нелишние для многодетной своей семьи трудодни.

Не потерял он этих, годами сотканных, связующих нитей и при городской жизни. Приезжая на родину, привозным спиртом смягчал селикоз Назарыча. Подолгу сиживал и с Коньком, выуживая затаённые в нём полезные для своих научных разработок интересные откровения о прошлом деревни.

Потому-то, не подгадавший приехать на похороны земляков, Бугров первым делом, как объявился в деревне, счёл нужным побывать на их могилах. Дружков детства – скотника колхозной фермы Гришу Болотного и вынужденно отдыхающего Андрея Генычева, снятого с трактористов за размороженный им двигатель, – пригласил.

– Нежелательно сейчас на кладбище, – заметил Болотный. – Завалило его свежаком. Классно сыпал, скажу тебе! На лыжах только можно до могил добраться, и то лишь на широких, охотничьих.

– Нельзя, так нельзя, – согласился с ним Бугров. – Где помянем?

– В моём кабинете можно. Как директор базы приглашаю. Классно на сене посидим, земляничным салатом из деликатесных засохших ягод и листочков закусим.

– Не годится на базе. Помины всё же. По-человечески, за столом нужно.

– В мои холостяцкие хоромы, может? – предложил Генычев. – Никого не стесним. Спокойно, чин-чинарём помянем.

Но спокойно посидеть им не дали местные кореша. Дружно заявились, словно поджидали, когда колбаса и солёные огурчики нарежутся. Болотному такое явление не понравилось. Он вылез из-за стола, по-медвежьи, приземисто косолапя, шагнул к незваной полудюжине любителей дармовщины, поинтересовался:

– Чем богаты?

На всех оказалось полбутылки самогона.

– Всего-то?! А, ну, слушай сюда. Пустые – кругом. За выпивкой – марш!

– Отставить! – на правах обладателя спиртного и закуски отменил его команду Бугров. – Проходите, ребята. Присаживайтесь. – Недовольному принятым решением Болотному шепнул: – У меня с запасом. По паре рюмок всем нальётся. Не гоже выпроваживать. Свои же, уличные. Родня, считай.

С лихвой хватило на три налива. При скудноватой закуске и с похмельных дрожжей заметно развезло мужиков. Задымили они дешёвыми сигаретами, загалдели.

– Пора мне, – поднялся Бугров.

– Не спешил бы, Вадь, – попросил Болотный. – Продолжение классное организую.

– Нет-нет. Для помина вполне достаточно выпили. К тому же на день лишь я. Так что без меня продолжайте.

– Жаль. – Болотный нацедил из последней поллитровки две стопки, одну протянул Бугрову: – Давай, Вадь, на посошок тогда. Классную водку привёз. Верно, братаны?

Присутствующие согласно закивали, стали благодарить Бугрова за гостинец. Такое внимание к нему позволило Вадиму внимательнее приглядеться к землякам. «Какие же они запущенные! – подумалось ему. – Небритые. Волосы засалены. Лица помяты настолько, что даже алкоголем не разгладились, как бывало. Болезненность многих несомненна. Чефиркин бледен, потихоньку покашливает в углу. Явный тубик. Смуглый Воронов, напротив, совсем почернел. Сердце, видно, шалит. Иванчиков за голову то и дело хватается. Давление, похоже, его рукой водит… Словом, перестроились, надемократились!» Захотелось ему высказаться.

– Друзья! – решительно полоснул он по пьяному галдежу, выдержал паузу до установления тишины. – Земляки мои дорогие! Определённо не нравитесь вы мне сегодня. С июньского мальчишника на речке года не прошло, а глядя на вас, кажется, все три-четыре отлистались. Сдали крепко, не в обиду будет сказано. Видно, с похоронами и поминами других о своём здоровье забыли. Не годится, друзья мои! Передых от гульбы требуется. В баньке попариться и отмыться. О мужских своих достоинствах вспомнить, чтобы на нашей Бабьей улице мужским духом запахло…

Искренне говорил Бугров, с юморком вроде бы, но в самом серьёзном намерении задеть за живое, ещё теплившееся в тускнеющих душах и глазах земляков. Не зря, кажется, старался. Потупились мужики. Задумались на минуту, и то хорошо…

– За тебя особо тревожусь, – приобнял Бугров хозяина избы, вместе с Болотным вышедшего проводить его. – Бомжуешь, гляжу, под собственной крышей. Газовое отопление так и не провёл. Электропроводку за неуплату накрученных на счётчике киловаттов обрезали. Сам исхудал дальше некуда. Голодуешь, похоже? Есть, что ли, нечего?

– Ещё чего! – вскинулся Генычев. – В чулане у меня мешок муки, только начатый, ведёрко подсолнечного масла. Картошка в погребе…

– Была! – гоготнул Болотный. – Квартирант твой Иванчиков всю её, классную, к Ганьке-самогонщице сволок.

– Шутить изволите, директор скотобазы? Разыгрываете, насмехаетесь над безработным? Не пройдёт!

– Не знал, что ли? – посерьёзнел Болотный. – А я думал, с твоего согласия тащит. На хвост сесть намерился было к нему, да классно скинул он меня. Пустым от Ганьки он вышел, руками развёл. Мол, извини, Болото, похмелять нечем, еле с долгом расквитался…

– Не верю! – перебил его Генычев. – Пойдём, в погреб слазим. Если твоя правда, сегодня же самовольца взашей вытолкаю.

– Правильно сделаешь, – одобрил Бугров. – Не изба у тебя, а постоялый двор. Кому не лень днюют и ночуют здесь. Гони всех. Марафет наведи, подходящей бабёнке глянься, в хозяйки сагитируй… Всё веселее жить будет.

– Не верю, чтобы всю картошку сволок, – не слушал его, о своём переживал Генычев, зашатался к погребу.

Следом по-медвежьи затопал длинными, выше колен, валенками с галошами, Болотный.

– Погоди, – придержал его Бугров. – Без тебя Андрейка удостоверится в Иванчиковой проделке. В другом бы ты ему помог. Слишком уж тесно его дружки обложили, продыха не дают. Жалко мужика.

– Пусть только попробуют обидеть братка. Пожалуется, любого пополам согну. Есть ещё порох в пороховницах! С Иванчика и начну. Классно за картошку врежу, чтобы другим неповадно было на чужое добро зариться.

– Не совсем верно понимаешь. Не мордобойство требуется, а пригляд за Андрейкой. Точнее, подталкивание к нормальной жизни, о чём тебе, семейному, объяснять не нужно. Понятно теперь?

– Ладно. Потолкую с тракторным начальством на счёт его работы. Простят, может, вернут к трактору. Всё меньше болтаться будет, и зарплата появится. А так с чего ему толстеть-то? Попробую салом подкормить его. Классное у меня получилось сало. В четыре пальца да с мясной прослойкой.

– С питиём бы поаккуратнее.

– С этим сложнее. Сам квасить горазд.

– Тормознись, попробуй. Между прочим, тебе, Гриша, собой тоже нужно заняться. Потихонечку тоже всасываешься болотом.

– Куда денешься. Фамилия у меня такая. Ты, Вадь, классно подметил.

– Извини за аналогию. Не умышленно я, – улыбнулся Бугров. – А если по-серьёзному: тормознуться сможешь?

Болотный замялся.

– Слабо, что ли?

– Не в том дело. – Густые брови Болотного сошлись на переносице. Резче обозначились на лбу морщины. – Понимаешь, никак нельзя на сухую. С ходу авторитет среди уличной братвы потеряю. Само собою и влияние на них. Вон Жарков не пьёт, не курит, от нас шарахается, так братва его за такое уединение открыто игнорирует. При случае насолить не стесняется… Нет, не могу тормознуться. А этот, как его, пригляд за Андрейкой классный организую…

…Небо в одночасье нахохлилось наплывшими облаками, засорило снежинками. Бугров быстро шёл родной улицей, до метра приподнятой от земли обильными снегопадами, по дороге, представляющей собой длинный коридор с отвесными, в человеческий рост стенами. Стены имели боковые ответвления и ступенчатые выходы наверх, ведущие к избам. По ним безошибочно угадывались хозяева изб. Как правило, основательные подходы имели уважающие себя мужчины, и такие ответвления-коридорчики можно было сосчитать по пальцам одной руки. У одного из таких ответвлений задумавшийся Бугров чуть не столкнулся с укутанной до глаз в серую пуховую шаль женщиной.

– Пропеллер в задницу вставил, что ль? Несёшься точно угорелый, – закричала Мотаня, но узнав Бугрова, потишила. – Вадим? Откуда?

Бугров указал на небо:

– Оттуда! Не ждали, Матрёна Власьевна? А мы взяли и нарисовались!

– Как же, ждали, все глаза проглядели. Век бы не видеться! – вновь взвинтилась Мотаня, и не продолжи она, можно было бы сказанное адресовать лично Бугрову. – Серит и серит, засранец, сверху, точно пузо ему прихватило или кишка лопнула…

Смачно, в том же духе продолжила с минуту, стопорнулась виновато:

– Прости, Вадим, за язык мой поганый. Привыкла молоть со своими, что и при тебе не удержалась. Печка всё. Задымила, спасу нет. Жарко в эту зиму топила. Видно, кирпичи от нагрева стронулись, дымоход перекрыли. – Мотаня шумно высморкалась, неспешно вытерлась концом пухового платка. – Прости, Вадим… Прихворнула вот, как назло. Всё же решилась на крышу слазить. Отколупнуть глиняную обмазку трубы хотела, посмотреть, может, сама справлюсь. Не привыкла я просить. Взялась, да, видно, зря всё затеяла. Надорвалась длинную железную лестницу по снегу волочить, а как приставлять её к стене стала, так того хуже, поясницу угробила до хруста, согнуться не могу… Делать нечего, смирила свою гордыню и к соседу через два двора за подмогой пошла. К Машкову, значит. Оказалось, к Сергункову подался и пропал с концами. Я туда. Мать одна. Не знает, где они? Надеялась у Чефиркина застать, замок на двери поцеловала. Куда подевались? Точно снегом занесло мужиков.

– У Генычева они. Оттуда только.

– А-а-а! Теперь понятно. Как же сразу не догадалась. Опять, выходит, мужиков собрал. Слышала, слышала… Хвалят нашенские твои мальчишники. Наливать не скупишься, разговорить умеешь… Вот и слетаются угоститься, точно мухи на мёд. Балуешь ты их…

– Да нет, не собирал я мужиков, – удивился Бугров её осведомлённости. – Летом лишь с отпускных этот самый мальчишник организовываю. Непременно у речки. Непременно с ушицей, с костерком до утра… Остальные сборы стихийные, как и в этот раз. Собрался было на кладбище Назарыча с Коньком проведать, да Болотный отговорил, не пройдём, мол. К Генычеву зашли. Втроём сели, а помянули вдесятером.

– Как там сосед мой?

– Машков-то? В ударе. Стихи читает.

– Готов, значит. Не до трубы ему теперь.

– Почему же? По-моему, как раз до шабашки созрел.

– Хоть и мальчишествуешь ты с ними, Вадим, а сам даже не знаешь ихнюю психику. Так знай же, с нашими столковаться можно только с похмелья. Когда худо им. Смекаешь? Стопочку для затравки нальёшь – и он твой. Двигаться начинает, потому что вылечиться хочет… При кайфе, как сейчас, бесполезно с ними гутарить. Хоть на колени падай, не откликнутся.

– Интересные наблюдения. Учтём при случае. Всё же дошла бы до Машкова. Зимою с печкой не шутят.

– Ничегошеньки ты, Вадим, не понял. Сейчас сунешься, только себе повредишь. Всё равно не пойдёт, а бутылку потребует авансом. Отдашь – плохо, бегать за ним будешь по отработке. Не отдашь – ещё хуже. Припомнит при случае.

– Не ко времени, выходит, собралась, – посочувствовал Бугров тщательно кутающейся в шаль женщине, неожиданно предложил: – Слушай, а я-то сам на что? Не мужик, что ли? Идём, гляну твою трубу.

– Да пошёл ты! – закричала вдруг на всю улицу Мотаня. – Потереться захотел? Не выйдет! Не на ту нарвался! Посговорчивей ищи!

– Точно больная! – больно воспринял Бугров несуразную выходку Мотани. С минуту он оторопело смотрел ей вслед, потом догнал обидчицу, удержал за рукав: – Зачем так-то? От души ведь помочь хотел.

– Пусти! Не лапай! – вырывалась Мотаня. – Дурочку нашёл. От души, вишь, он. Если и так, кто поверит? Донесут по приезду моему ревнивцу каторжному, мигом насинявит. За ним не заржавеет! Тебе тоже, между прочим, достанется.

– Ну и дела! Чуть было не вляпался, – рассмеялся, заземлил свою обиду Бугров. – Спасибо за выручку, Матрёна Власьевна. Только с трубой-то как? Звать-то всё равно мужиков придётся?

– А где они, мужики? – нервно хохотнула Мотаня. – Твои дружки, что ль, запьянческие? Да им стаканчик сивухи дороже любой сдобной попы. Кто же к ним ревновать будет?

– Скажешь тоже! Ребята, конечно, крепко поизносились, но за себя постоят, не опозорятся перед женской красотой. Даже Машков со своей третьей группой. А Гриша Болотный, уверен, запросто в этом деле твоему хвалёному зэку фору даст. Вон какой медведь! Заломает, будь здоров!

– Ха-ха-ха-ха, – заходилась Мотаня справным телом под плюшевой, потёртой в некоторых местах шубейкой, словно хворь разом от неё отступилась. Ой, не могу. Ой, обсикаюсь сейчас! Да где уж Болоту с моим Жориком тягаться, если всё больше доярок на ферме тащатся от него. Секреты им от какой-то странной радиации Болото выдаёт, в армии, говорит, нахватался, а почувствовал только сейчас. Придумал же, Болото, оправдание, ха-ха-ха! Никак не хочет с Машковым сравняться, которого жена, не раз своими ушами через дворы слышала, несчастным импотентом обзывает. Не хочет, а куда денешься, если не маячит уже. Зря только упорно валит доярок на сено… А ты, говоришь, хват он. Заломает, говоришь, ха-ха-ха-ха!

Бугрову не понравились Мотанины суждения, за мужиков обидно стало, прервать её противный хохот решил:

– С чужой колокольни смотрите, Матрёна Власьевна, на орёликов нашенских. Со своей бы глянуть! А может, уже удосужились оценить их мужские достоинства? Вы же у нас, Матрёна Власьевна, девочка развитая. В любую сторону от золотых своих лет на двадцать захватываете. И с Жориком запросто, и старшенькими, вроде Конька, не брезгуете? Верно?

Попытка удалась. Мотаня оборвала истерический хохот, сердито сузила глазёнки на заплывшем от загульной жизни лице:

– Много будешь знать, скоро состаришься. Но для очень любопытных, вроде тебя, скажу о Коньке. Конёк-то свою фамилию оправдывал и гнал куда шустрее твоих уже совсем пропавших алкашей. Отрысачились они, с какой колокольни не поглянь. Ни на что негодные стали, даже с пьющими бабами тягаться не могут.

– В чём? По количеству выпитого?

– И в этом тоже. Хотя про живучесть толкую я, которая у баб куда выше. Асю, соседку своей бабки возьми. Знатно пьёт, сам знаешь. Частенько до упаду. До бесчувствия, считай. Во все дырки её тогда тычь, ноль внимания. И что же? Проваляется день-другой, глянь, опять колобком в свои шестьдесят по деревне катится. Или покойную тётю Нюру, ровесницу Назарыча с Коньком, вспомни. Намного бы она пережила их, не застрянь прошлогодней морозной ночью в сугробе у Коньковой избы и не засни. От Назарыча шла с бутылкой Конька повеселить. А выпила-то, поверь уж мне, она за свою жизнь поболе, чем Назарыч с Коньком, вместе взятые. Не замёрзни по-глупому, износа бы не было.

– В чём же секрет? – любопытство в Бугрове взяло верх над раздражительностью.

– Просто всё. Бабы после пьянки обязательно чего-нибудь горяченького сварганят и подкрепятся, крепким чаем души согреют. Уберутся – постираются потом, кровь в полезных движениях разгонят, настроение себе поднимут. Не то что тюлени твои, мужики квёлые. Бессемейные в особенности. Лежат в похмелье холодные и голодные, сырой водой животы тощие пучат. За счастье считают, если случайно кто-то из дружков-собутыльников подлечить заскочит. Шабашку ждут. Рвут жилы тогда, сердчишки надрывают. Или же, навалявшись за день, нервы портят на ночном воровском промысле. Опять же ради выпивки лишь. Не насытятся никак. От неё и мрут до поры до времени. Вперегонки на тот свет жмут, точно первым там больше наливают. Э-эх! – Мотаня вновь шумно высморкалась, раскричалась опять: – Чего пристал-то? Холодрынь у меня дома, а он своими алкашами зубы мне заговаривает, не даёт к Петушку зайти…

Казалось бы, ничего нового не услышал Бугров от взбалмошной женщины, но почему-то тревожнее стало на душе. Оттого, похоже, что Мотанины суждения подтверждали его собственные нерадостные наблюдения, ставящие под сомнение исполнение задумки с друзьями детства провести свои остатние годы в родной деревне, в общении с неброской, но до слёз близкой степной природой.

– Сопьются вконец, пока соберусь, – взгрустнулось ему.

С такими мыслями он единоборствовал со снежными заносами: освобождал окна бабкиной избы, пробивал проход на улицу… С такими же мыслями на следующее утро поджидал запаздывающий автобус до города. На продуваемом колким ветром взгорке стоял. Внизу пробуждалась родная улица. Глаза отыскали Генычеву избу.

– До сих пор не разошлись. Солярку, видно, вместо керосина палят, – определил он по двум бледно-жёлтым пятнам окошек. – Полный, Андрейка, безлошадник! Электричества даже не имеет. Права Мотаня: впрямь, хуже бабы…

Как бы в подтверждение Генычевой беспомощности ярко вспыхнули окна соседнего дома. «Кузнечиха встала, – представил он розовую ото сна видную женщину, не сдержался в похвале: – Хороша баба!»

Тотчас вспомнились Мотанины суждения о женской живучести.

«Впрямь, её ни годы не берут, ни алкоголь не старит, – продолжал он восхищаться Кузнечихой. – Лет десять, самое малое, пьёт. Ни муж, которого уже успела похоронить, не мог её остановить, ни учреждение, куда направляли на излечение от алкоголя и на которое она наплевала с первого дня после возвращения, не помогло, ни дети, живущие отдельно от неё своими семьями, не усовестили. Отмахнулись почти: будь что будет!»

Двухсотка в Кузнечихиной избе погасла. «Решила ещё подремать, – позавидовал ей продрогший Бугров. – С удовольствием бы сейчас к ней под одеяло нырнул… Молодчина! Пьёт-попивает, о здоровье не забывает. Генычеву бы так. Не спит вон, воняет соляркой. С таким отношением к жизни долго не протянет…»

Сказал так Бугров, приговорил словно. Только уехал он, только было его деревенские тревожные мысли затушевались городскими заботами, как с новой силой возвернулась к нему тревога звонком живущего рядышком, здесь же в городе, земляка и друга с детства Вити Мишина:

– Андрейка Генычев умер.

– Отмучился, бедолага, – почти не удивился печальной новости Бугров. – Ещё больше обабил родную улицу. Что с ним?

– Алёша звонил из Токаревки. Точно не знает. То ли головой ударился, то ли ударили… Сказал, что в деревню едет. На месте разберётся и похоронить поможет. Одноклассники они, как-никак… Мне тоже проводить бы надо. Негласно пусть, но брательником считался он мне по отцу.

Бугров посмотрел на часы:

– Успеваем на ночной. Собирайся. Свяжусь вот с начальством и к поезду.

– Не рискну. Вирус какой-то не ко времени подцепился, голову надвое разламывает, температуру под сорок нагнал… Давай на утро отложим.

– Не опоздаем?

– Не должны. Алёша говорил, на обследование Андрейку в город повезут. А это, сам знаешь, только в одну сторону семьдесят. Туда-сюда проедешь, дня нету. Глядишь, не сразу и справку дадут. Так что, думаю, в лучшем случае послезавтра хоронить будут и то, если Андрейкина сестра приедет.

Выехали только в следующую ночь. Состояние Мишина не позволило раньше. Бугров попросил у проводника вагона стаканы, достал водку:

– Помянем? Не противопоказано твоему вирусу?

– Рискнём. Наливай.

Выпили, не чокаясь и без закуски. Завспоминали о Генычеве. Им не мешали. Единственный по купе попутчик вышел вскорости. Больше к ним не подсаживались.

– Надо же так бесславно закончить земное, – сокрушался Мишин о Генычеве. – А ведь красиво начинал! В город вслед за невестой-студенткой выбрался. По душе работу выбрал. В своём строймонтаже лучшим электриком был. Руку и голову имел. Женился, квартиру получил, отцом стал… Живи да радуйся, казалось бы. Нет же! К ещё более, по его разумению, красивой жизни тянулся.

– Водкой увлёкся – вот и вся тяга!

– Не скажи, Вадь. Не выпивка для него вначале главной была. Независимости, свободы действия во всём он желал, чего, конечно же, не мог иметь при строгой и требовательной жене. Чтением книг увлёкся, что опять же не на пользу семейному ладу. К мужскому товариществу тогда прибился, само собою, не мыслимому без выпивки. Водка же, став постоянной спутницей для него, к разрыву с женой привела и в деревню направила, где он и сфинишировал вот окончательно…

До деревни добрались удачно. В тёплом автобусе ехали. Вышли на взгорке. Бугров отыскал взглядом Генычеву избу:

– Вот те на! Темны окошки-то. Точно опоздали!

– Не привезли ещё с города, – уверенно возразил ему Мишин. – При несчастном случае там хлопот с обследованием хватает. С такими безлошадными, как Андрейка, и вовсе не спешат. Вдобавок день-другой в платном морге подержат. Для поправки бюджета. Их порядки сам недавно испытал, когда братишка залился.

– Помню. В ту июльскую пору как раз отдыхал в деревне. Но тот случай, Витя, особый. Долго твоего братца не могли из воды вытащить. Почернел он до неузнаваемости. Опознание долгое потребовалось и всё прочее… Впрочем, зря спорим. Вон мать Сергунка у соломенной скирды возится. У неё и спросим.

– Вчера похоронили, – огорчила она приезжих, коротко и без излишних эмоций ответила на их вопросы. – Возили в город, спрашиваете? Возили. В тот же день вернулись. Так что ночь, как и положено покойнику перед похоронами, Андрейка в своём доме переночевал… Как умер? Всякое болтают. На Гришу Болотного больше всего валят. Может, и правильно. Почему так думаю? Сын о нём пьяно буровил что-то нехорошее, и сама видела, как Гриша волок Андрейку по дороге. Издалёка, правда. Верёвкой обвязал за шею и тянул… Кто из родни приехал? Сестра здесь. Жена и дочь, спрашиваете, были? Нет, не приезжали… Как хоронили? Хорошо хоронили. Снег возле дома и на кладбище бульдозером расчистили. Народу много собралось. Товарищ, одноклассник Андрейкин, начальник из района говорил. Поминали в колхозной столовой. Я не ходила. Не люблю на помины ходить. Сын говорил, всем и водки, и еды хватило… Как мой сынок-то? Спит. Угомонился под утро лишь. Поминали всё…

Бугров поблагодарил её за подробную информацию, извинился за отвлечение от дел. Знал, что этой пожилой, сухощавой, не по годам подвижной женщине после смерти мужа и повесившегося по пьянке придурковатого зятя приходилось разрываться на два двора. У себя хозяйствовала, не получая серьёзной помощи от сына, в свои тридцать пять с гаком не помышлявшего невестку привести матери на подмогу. Каждодневно и у овдовевшей смолоду дочери, оставшейся с двумя девочками, кружилась.

– На таких вот работящих, непьющих бабах и держится наша Бабья улица, – кивнул Бугров на понёсшую во двор весомый навильник соломы женщину. – Без них, семидесятилетних и чуть старше, мигом многие дворы захиреют, огороды одичают…

– Да, некрасиво получается, – согласился с его доводами Мишин. – Нет должной поддержки старым. Моих возьми. Братишка мой второй наконец-то после долгих скитаний по свету прибился к родному берегу, но без матери пальцем по дому не шевельнёт. Даже посаженную ею картошку не вырастит: сорняк задавит или жук съест. У бабы Веры ещё веселее. Детьми и внуками любого калибра полон дом, а на ней одной, почти девяностолетней, всё держится. Откуда только силы берёт?

– Работа их подпитывает, словно аккумулятор какой. Не могут они без работы жить. Без повседневной, посильной, не дающей крови до всяких там тромбов и прочего старческого загустеть, – сильно сказал Бугров. – Не менее важно для них осознание своей полезности и нужности, что вряд ли свойственно мужчинам. Потому-то, возможно, мужики, даже непьющие, раньше женщин затухают. На длиннющую нашу улицу, если прикинуть, одному лишь мужику за семьдесят, и то носа не кажет, больше в лёжке дни остатние проводит…

Предпоследнее февральское утро не торопилось разжигать тронутую бледной синевой тяжёлую ещё темень. В такую рань поднимать до нервной устали замотанную дорогой и похоронными хлопотами Андрейкину сестру Марину, пусть и одноклассницу, Бугров не решился. К тому же, после бессонной ночи, им самим, в особенности прихворнувшему Мишину, требовался отдых. Они так и сделали.

На кладбище отправились в полдень вместе с Мариной и её родственником Толяем, главным организатором скорых похорон.

– Не думал, что за день можно управиться с освидетельствованием. Как умудрился? – удивился вёрткости Толяя Мишин.

– У колхозного начальства измором выбил лучшую машину. В городе тоже не стеснялся во все нужные двери стучаться, – охотно отвечал польщённый похвалой Толяй. – Пришлось, правда, и горячительного кое-кому с пользой плеснуть.

По пути из ворот крайнего дома к ним вынырнул неопределённого возраста лысый дядька, с ходу подключился к разговору, словно участвовал в нём изначально. В прошлое лето Бугров смог приглядеться к этому, осевшему у местного бизнесмена, шабашнику, отменному плотнику и не менее искусному прощелыге-наглецу.

– Шёл бы ты своей дорогой, Игнатич, – попытался он оттеснить его, но поддержки, к удивлению, не получил.

– Идём с нами, – сказала Марина.

– Хорошо, что встрелся, – обрадовался даже Игнатичу Толяй. – Забегал к тебе, пригласить хотел с нашими вот гостями на кладбище сходить. Не застал.

– А я видел гостей. Догадался, пойдёте к моему другу. Поджидал здесь. Заодно тут и хозяевам помог. Пригодится при случае. – Игнатич повернулся к Бугрову для пояснения. – Денежки, скажем, понадобятся. С ними в деревне туговато. Не допросишься в долг. Мне же дают, не отказывают. На гроб Андрейке и на его помины нашёл с лихвой…

По расчищенной бульдозером дороге прошли вглубь кладбища, к могиле вновь преставившегося Андрея Генычева. Его похоронили рядом с матерью, с торца, почти впритык к могиле тестя Бугрова.

– Чуть левее бы взяли, тёщу – дай ей бог здоровья! – не поместить, – не сдержал Бугров своего недовольства.

– Виноват. Не углядел, – признал промашку Толяй. – Без меня рыли. А тёща твоя пусть живёт подольше. Помереть успеет, а если надумает, поближе к мужу подкопаем. Слово!

Постояли у свежей могилы, по-привычному помянули. Одной поллитровкой водки из взятых трёх ограничились. Под горячее, приготовленное Мариной, оставили. На обратном пути о случившейся с Андрейкой трагедии говорили. Тут уж и без того языкастый Игнатич оказался вовсе неудержим.

– Да не части, толком обскажи, – не однажды подлавливая на явных противоречивых, останавливал говоруна Бугров. – Мелешь путано. Не запомнил, видно, спьяну?

– Обижаешь, дядя Вадя! Капитальный отруб мой позже случился…

…Просто по нему, Игнатичу, выходило. Оказывается, как обычно, собрались в «директорском кабинете» Болотного, представляющем собой укромный уголок базы с бетонным полом, с двумя, разделёнными дощатой перегородкой «комнатами». В первой, большой – «зале», с разновидными ящиками вместо стола и стульев, – пили, во второй – «спальне» – после излишних возлияний культурно отдыхали на сене. Втроём в тот раз пили. Как всегда, не хватило выпивки. Игнатич раскошелился на самогон. Генычев сходил. Пока Болотный за перегородкой выбирал в сене земляничные листочки с засохшими ягодками для закуски, Игнатич готовился к разливу, никак не мог вытащить из горлышка газетный кляп. Генычев, подав Болотному кружку с водой для отмачивания земляничного деликатеса, нетерпеливо кружился возле разливальщика. Вдруг он зацепился за один из ящиков и, потеряв равновесие, грохнулся затылком о пол. Не будь Игнатич занят бутылкой с застрявшей пробкой, подхватил бы Андрейку. Появившийся Болотный поднял Генычева, попытался усадить на ящик. Не получилось. Генычев, невнятно мыча, всё сползал с него. Разозлившийся Болотный дважды как следует тряхнул неподатливого дружка и отволок на сено: «Пусть малость отдохнёт…»

Вдвоём, до появления Чефиркина с Вороновым, они одолели весь самогон. Угостившись принесённым ими таким же зельем, они о Генычеве вспомнили. Посмеялись над его быстрым отрубом. Чефиркин вызвался отвести Андрейку домой, но его не могли поднять.

– Пусть ещё поваляется, – пожалел дружка Болотный. – Скоро силос привезут. Раскидаю его по кормушкам и сам братаном займусь. Обещал же я Вадику Бугрову приглядывать за ним…

Так виделось случившееся с Игнатичевой подачи.

– Дальше не помню. Кажется, понесли Андрейку, – продолжал он сыпать словами. – Оклемался лишь под утро я в Генычевой избе. Гляжу, Андрейка рядышком посапывает. На другой койке Иванчиков храпит вовсю. Холод ему нипочём. А я к такому климату непривычный. Хотел плиту растопить, наколотых дровец не оказалось. Плюнул с досады, на улицу выскочил, прямо на Мотаню, и под её маток рысцой в свою баньку припустил. В бане я живу, – пояснил он Бугрову. – В аренду на зиму хозяин сдал мне баню эту. Кроме субботы, естественно, живу в ней, когда, само собой, он банится с домочадцами. Марафет там я навёл такой, не стыдно и гостей принимать. Приходи как-нибудь.

– Давай ближе к делу, – попросил Бугров.

– Сделаем ближе. Отчего же не сделать, – лисья улыбка скользнула по тонким губам Игнатича. – Скажу только, телевизором и холодильником обзавёлся. Электричество с линии беру, можно сказать, ворую… Так вот, значит, прибежал я к себе, в печку берёзовых поленьев накидал. Разомлел в тепле, богатырским сном уснул. Не разбуди Толяй, и похороны бы друга проспал. Не простил бы себе такое.

– От Чефиркина о случившемся узнал, – продолжал Толяй. – В колхозных мастерских он меня нашёл, огорошил: «Андрейка не дышит». По верному адресу он обратился. Кроме меня, ближе нет у Андрейки родни. Тётка Рая не в счёт. Она сама в помощи нуждается. Первым делом фельдшерицу привёл. Потом стал голову ломать по деньгам. К Игнатичу обратился. Не отказал, и за гробом в райцентр съездить согласился…

– А как же не помочь-то… – вклинился было Игнатич, но Толяй не дал ему развернуться.

– На всякий случай в районную администрацию позвонил Андрейкиному однокласснику. Правильно сделал. Большой он там начальник, ускорил с гробом. В деревне у нас давно гробы не сколачивают. Обеднял колхоз при новых порядках, доски даже не имеет…

– Для друга нашёл бы материал. – Игнатич всё же взял верх над Толяем. – Только сбить всё равно не смог бы. Дрожь пробила, аж трясло всего.

– С похмелья бывает, – усмехнулся Бугров.

– Да нет, дядя Ваня, не страдаю я пока, тьфу-тьфу, с перепою. Переживал сильно. Скорешковались мы с Андрейкой. Из-за него-то и остался я в деревне, в баньке Бузотёра, как уже говорил, хозяина моего, прописался, хотя Андрейка обиделся на это. Мой дом – твой дом, говорил… А гроб дорогой. Не у всякого большие деньги займёшь. Мне же не отказывают. Знают, Игнатич не бала-бала какой-то.

– Я, извиняюсь, – не выдержал Мишин трескучего бахвальства. – Если вы такой умный и красивый, почему же не позаботились о друге? Не в баню свою бежать бы надо, а к врачу. Может, успелось бы. Как же так некрасиво получилось?

– Да я… Да он, – забормотал Игнатич, явно не готовый к ответу. Толяй выручил его:

– Не успелось бы. Слишком сильным был удар. От Болота всего можно…

– Нет-нет, Андрейку никто не бил, – перебил его пришедший в себя Игнатич. – Зряшное, Толик, не выдумывай. Упал он. Зацепился за ящик и грохнулся.

– Всего можно ожидать от этого Болота, – продолжал Толяй, словно не слышал Игнатича. – Редко какая пьянка с его участием заканчивается без последствий. Зверь зверем становится.

– По пьяни точно, дичает, – согласился Бугров.

Случай ему вспомнился, подтверждающий эту самую дикость. Сидели они как-то прошлым летом у речки. Спиртишком, привезённым им, баловались, родниковой водой запивали. Потихонечку набрались как следует. Болотный подбил на борьбу. Постепенно шутейное переросло в настоящую схватку. Интеллигентному горожанину с деревенской закваской дважды удалось взять верх над лучшим уличным силачом. Оказавшись на лопатках во второй раз, пьяный Болотный ожесточился и в бешенстве стал душить противника, рвать уши, пустил в ход ногти и зубы. С трудом вырвавшись из объятий озверевшего дружка-соперника, Бугров счёл нужным уйти подальше от греха…

Вспомнил и продолжил:

– Но, уверен, черепная травма Генычева не от его руки. Не в правилах Гриши бить более слабых. Тем более, если нет повода, как было в тот злосчастный вечер. Верно, Игнатич?

– Всё путём было, и нечего выдумывать всякое. Упал Андрейка неудачно башкой и всё там. Чего уж теперь-то! – гнул своё Игнатич.

– Убийца получит своё, – тоже на своём стоял Толяй. – Участковый наш уже пытал Болотного. Для заведения уголовного дела ему лишь заявление нужно в письменной форме от сестры пострадавшего. Тогда всё по полочкам разложится: и как Болотный пьянку организовал в рабочее время, и как бил Андрейку, и как добивал, волоча по кочкам…

– За такое волочение действительно судить нужно, – вырвалось у Бугрова. – Надо же дойти до такого!

– Не стану настаивать на следствии, – вздохнула молчавшая всю дорогу Марина. – По пьянке всё случилось. Она ведь привела к трагедии. Её бы, пьянку эту, и осудить по самой строгой статье.

– Золотые слова, Марина Николаевна! – И тут всех опередил Игнатич, как показалось Бугрову, разом повеселевший: – Поддерживаю. Вот отмечу Андрейкину годовщину и сам завяжу с питиём…

За столом ещё одну щекотливую тему развили. Толчком послужило недоумение Мишина по поводу забывчивости о жене и дочери Андрейки:

– Денег на телеграмму не нашлось, что ли?

– Сам не догадался, другие не подсказали, – оправдывался Толяй. Он доразлил остатки первой бутылки, отвинтил пробку другой. – К тому же Андрейка, сколько помнится, со мной о них никогда и не заговаривал. А может, и хорошо, что не потревожили. Было бы за чем ехать. После Андрейки, кроме вот этой саманки, ничего не осталось. Денег на дорогу прокатали бы больше, чем выручили от её продажи.

– Зачем избу продавать? Лучше мне отдайте, – неожиданно для всех прозвучало обращение Игнатича к Марине. – Не насовсем, если жалко. В аренду как бы. Отремонтирую я её, как друг мой хотел. Память о нём останется, Марина Николаевна, и приезжать куда будет. Как на это смотрите?

– Ловкач! – засмеялся, заходил вывалившимся через брючный ремень животом Толяй. – Только ловчее видали. Живи уж в своей благоустроенной бане, пока Бузотёр держит… Ишь чего захотел! Кто же при живой родне чужому избу отдаст. Память об Андрейке будет крепче и дольше, если свои в его избе жить будут. Дочку с зятем приведу, к примеру. Нечего нам тесниться вместе.

– Я, извиняюсь, о дочке Андрейкиной забыли, – вмешался Мишин. – Без неё, прямой наследницы, вопрос об избе просто-напросто не разрешится.

Ему возразил Толяй. Игнатич подлил масличка. Заспорили.

Бугров, вслед за Мариной, поднялся из-за стола, помог ей вынести грязную посуду, кивнул на расшумевшихся мужиков:

– Расходились-то как! До драки не дошло бы.

– Шкуру неубитого медведя делят. Дом на бабке числится. За своей пьянкой братец вряд ли удосужился переоформить его на себя. Тем более без денег не оформили бы. А где они у Андрейки? Так что единственной наследницей по праву являет бабкина дочь Рая. После уточнения в райсобесе и решим с ней по избе. По всей видимости, она переедет сюда из своей развалюхи, на которую всё равно зарятся родичи её умершего мужа.

– Одна живёт?

– Одна. Не дал Бог деток. Давно бы ей в материнский дом перебраться. Глядишь, под её приглядом и Андрейка кормился бы нормально и пил меньше.

Бугров закачал головой.

– Сомневаешься, что ли?

– Никаких сомнений. Правильно ты говоришь… О другом я. Одним мужиком меньше стало, ещё одной бабой пополнится улица…

После компота Бугров с Мишиным, поблагодарив хозяйку за поминный обед, стали прощаться.

– Торопитесь? А я, Вадим, хотела с тобой о встрече с одноклассниками потолковать. Круглая дата в этом году. Собраться бы?!

– Зайду попозже, – пообещал Бугров. – Потолкуем.

Они направились к Болотному на базу.

– Хорош Толяй! Умышленно не отбил телеграмму жене и дочери Андрейки. Побоялся, помешают ему по-своему распорядиться освободившейся избой, – возмущался Мишин, ещё не остывший от жаркой перепалки за столом. – И Игнатич этот, опарыш залётный, нагло цепляется за дом, точно покойный ему завещал оставшееся.

– Напрасно нервы тратишь. Андрейка не хозяином в избе жил, а обыкновенным постояльцем, наравне с Иванчиковым, считай. За покойной бабкой она числится, и прямой наследницей получается тётка Рая. Её-то и собирается Марина сюда перевезти.

– Серьёзно? – не сразу поверил Мишин. – Красиво, ничего не скажешь! Эх, Андрейка, Андрейка…

Болотного на базе не застали.

– Недавно через огороды двинул напрямки, – подсказал им встретившийся Чефиркин. – Затаренный был дроблёнкой. Значит, вернётся скоро… Курнём?

Мишин достал сигареты, щёлкнул зажигалкой. Задымили. Само собою, о Генычеве разговор повели.

Чефиркин начисто отрицал несчастный случай.

– Грохнули его, – утверждал он. – Непонятно только – кто же? Кроме Игнатича с Иванчиковым вроде бы некому. За что? – тоже вопрос.

– Болотного не берёшь в счёт? Не он ли Андрейку по мёрзлым кочкам волок? – удивился его уверенному обвинению Бугров. – На Иванчикова, гляжу, крепко накатил…

– У Гриши три алиби. Во-первых, при Андрейкином падении он отсутствовал. Во-вторых, Андрейкина голова скособочилась только к утру. Вечером же, своими глазами видел, вполне нормальная была и шейные позвонки целы. В-третьих, с вечера, как приволок Андрейку, в Генычевой избе он больше не заявлялся. Иванчиков же как раз командовал здесь ночным парадом. С него и спрос, да не спросишь: пропал Иванчиков, в город, видели, укатил. А всё-таки больше на Игнатича думаю. Не случайно, ох, далеко не случайно носило его ночью. Не могла Мотаня обознаться, хотя винные градусы основательно её мотали. До белой горячки ей ещё далеко…

– Про шейные позвонки сочинил, что ли? – засомневался Бугров в правдивости услышанного. – Толяй словом о них не обмолвился.

– Да ну его, Толяя! Похоже, не стал он дожидать осмотра, бумагу попросил подходящую нарисовать, что и сделали ему с его же слов. При деньгах и выпивке такое не проблемно.

Чефиркин стрельнул ещё одну сигарету и откланялся, оставив друзей в полном недоумении.

– Настоящий детектив получается. – Бугров увидел на огородах повернувшего к базе Болотного. – Может, Гриша, разъяснит?

– Очень некрасивый случай. – Мишин допалил вторую сигарету, закашлялся. – Ни за что мужика убили…

– Не убивал я, – простыло гнусавил в своём «директорском кабинете» Болотный. – Не видел даже, как он упал. О чём говорили? Не прислушивался. Мололи что-то вперемешку с матюгом. Трудно было подозрительное уловить – говорливые оба… Почему волок Андрейку? Не всю дорогу. Почти донесли мы его с Игнатичем. Немного совсем осталось, как напарник просил передохнуть. До ветру ушёл и исчез куда-то. Одному неудобно было нести, вот и воспользовался верёвкой, что всегда при мне. Сено для дома ею увязываю… За шею не цеплял. Дурак, что ли? Под мышками пропустил и потихоньку доволок до избы. С Иванчиковым занесли его, аккуратно на кровать положили. Пару минут передохнул и на базу вернулся…

Расспрашивал Мишин. Бугров слушал, при сумеречном уже свете, просачивающемся в единственное окошко закутка, оглядывая место происшествия. В его воображении медленно вырисовывалось случившееся. По всему услышанному за день выходило, что между Игнатичем и Генычевым произошла перебранка, кончившаяся падением последнего…

– Покажи, где лежал Андрейка? – попросил он Болотного и, когда тот указал место падения на приличном расстоянии от ящиков, сказал: – Так я и думал. Не без помощи Игнатича это случилось. Твоей вины здесь, Гриша, не вижу.

– Спасибо, Вадь…

– Андрейкину сестру благодари за то, что заявление на тебя не подала. А надо бы, за волочение травмированного человека по кочкам!

– Спасибо ей. Вам спасибо, братаны, что не отвернулись от меня. Пришли вот, поддержали. А то впору было верёвку достать и петлю свить, – чуть не плакал Болотный, уже изрядно выпивший. – Не откажите за такое по рюмке принять. Не самопальная водка, заводская. У порядочных людей взял. Не откажите!

Бугров глянул на часы:

– Уже не могу компанию поддержать. Вдвоём посидите…

Февральский вечер сгустил свои краски до темени. То тут, то там засвечивались окна изб. Подключённая к электролинии Генычева теперь изба ничуть не уступала по яркости окон Кузнечихиной.

Марина к приходу Вадима успела прибраться. За какие-то считанные часы изба буквально преобразилась. Прикосновение женской руки чувствовалось во всем. При ярком электрическом свете, не включаемом здесь годами, перемена казалась особенно зримой.

– Не ошиблись ли мы случаем? – Бугров остановился в дверях передней. – В Генычевый дом попали?

– В Генычевый, Генычевый, – довольная произведённым эффектом в тон ему откликнулась Марина. – Не стесняйтесь, проходите.

На большее её не хватало.

– Только Андрейки нет дома. Съехал он. В другой дом съехал и навсегда! – дрогнула она голосом. Пожалуй, первая за два последних дня подкрасившая было губы улыбка притухла. Из потемневших глаз выкатились слезинки, готовые скатиться по припудренным щекам к заметно обозначившимся морщинкам возле рта. Не успели.

– Всё! – промокнул их своим платком Бугров. – Всё! Хватит слёз!

Он обнял Марину, бережно усадил на один из двух чудом сохранившихся в этой разграбленной избе стульев с высокой спинкой:

– Всё! Достаточно горевать. Сам он себя туда торопил. Не хотел в таком вот домашнем уюте жить.

Он снял свои руки с её переставших вздрагивать плеч, прошёлся по поскрипывающим половицам, одёрнул скатерку стола, выставленного на середину, спрямил загнувшийся уголок оконной тюли.

– Не обвыкнусь никак, – вновь польстил он хозяйке. – Надо же такую красоту навести! Как умудрилась только?

– Кое что из городских излишеств прихватила для тётки. Сгодилось как раз. Каждой безделице применение нашлось, настолько избу подчистили эти… как их лучше назвать-то? – Марина подбирала более точное слово.

– Квартирантами, может? – предложил Бугров. – Они же безвылазно дневали и ночевали здесь. Иванчиков, продавший свой дом на пропой… Игнатич, бывавший здесь чаще, чем в своей бане…

– Не то… Не подходит. С квартирантов польза какая-то бывает. А с этих что возьмёшь? Одни расходы, сам видишь. Даже штор, повешенных мною в предыдущий приезд, не оставили. Закусывали, что ли, ими?

– Шторы, говоришь, на закусь пустили? Сжевали без приправы? – не сдержался, рассмеялся Бугров, довольный улучшением её настроения.

– В мае же приеду, тётку сюда перевезу. Иначе полный разгром избе учинят. Рамы повыдёргивают, двери поснимают…

– С них станется. Ничего святого. Никакой души. За бутылку спиртного на всё готовы. Резкий разлом в жизни произошёл. Напсевдореформились! Надерьмократились! Разве таким было это же поколение буквально десять – пятнадцать лет назад? Разве о таком «светлом» будущем мечтали мы на выпускном балу?

– Как давно это было, а словно вчера. Собраться бы всем нашим выпуском, друг на друга посмотреть и послушать. Пока все живы, кажется…

С добрый час они вспоминали своих одноклассников, разъехавшихся по всей стране, теперь, после преступного сговора в Беловежской Пуще трёх псевдопатриотов, помимо расстояния, разделённых ещё и границами и национальными распрями. Первоначальные действия по задуманной встрече наметили.

Незаметно к личностному повернули. По старой дружбе откровенно, не скупясь на хлёсткие выводы, говорили.

– Так и думала, не всё тебе удалось, – посочувствовала Марина неудовлетворённому сделанным Вадимом. – Из-за любимой жены, между прочим. Как знала! Помнишь, перед женитьбой ещё предупреждала, что не пара она тебе. Не послушался. Одомашнила, заземлила она в тебе творческое, крылышки посвязывала…

Бугров не стал поправлять Марину. Не столько из-за осознания довольно веской её правоты, сколько из-за нежелания показаться удачливее её.

– Моему жизненному предназначению не сравниться с твоим. Бог с родителями не дали мне таланта. Но даже установленную на посильной высоте планку не преодолеваю вчистую, – бичевала она и себя. – К тому же радиационный Чернобыль мужа вконец обессилил. Ни работы теперь у него, ни здоровья… Орден лишь взамен, как в насмешку вместо денег, недавно вручили. На чёрный юбилей вспомнили…

Вадим вглядывался в её кругловатое милое лицо с чуть вздёрнутым прямым носиком под золотящимися при ярком электрическом свете зеленовато-карими глазами, пытаясь угадать желанное волнение. Но эта желанность ничем не выдавалась, что сдерживало его, и только при уходе, в тёмных сенцах, осмелился он, робея по-мальчишески, почти наугад коснуться её пухлых губ своими и шепнуть:

– Может, оставишь?

– Нет! – категорически, слишком поспешно выдохнула она, выдав наконец-то своё волнение. Не сдержавшись, не справившись с ним, прильнула к Вадиму сама. – Не обижайся… Нельзя… Только не сегодня…

– Может…

– Иди…

Мороз успел набрать хорошие градусы. После тёплой избы, выпитого и волнительного состояния Бугров не сразу почувствовал морозную колкость. В распахнутом полушубке он довольно долго стоял у закрытых на запор дверей в напрасной надежде на их открытие. С огородов резко дохнул порывистый ветер, заставил запахнуться и повернуться к нему спиной. При развороте по глазам полоснул свет из окна соседней избы. Стёкла, как бы специально не зашторенного до конца окна, начинали только ткаться узорами. Через них Вадим увидел готовящуюся ко сну Кузнечиху.

«Не постучаться ли? – дёрнуло его бесовское. – Не пропадать же такому аппетитному добру?» Он было шагнул к зазывному окну, но тотчас тормознулся. «Вот, оказывается, какой ты бабник!» – обругал он себя в тоне жены, устыдился и, быстро развернувшись, вышел со двора на улицу.

Окна Генычевой избы были темны.

– Умаялась, – польстил Бугров своему мужскому самолюбию, уязвлённому отказом Марины сблизиться. – До того ли ей, право…

Всё же осадок неудовлетворённости оставался. Требовалась его срочная вытравка, и Вадим в буквальном смысле заставил себя переключиться на другое, совсем противоположное. О мужиках родной улицы вновь задумался. Об их коротком веке, уготавливаемом ими самими. Подсчётом занялся. Неутешительные для мужиков итоги подвёл. До сорока лет баланс между противоположными полами как-то ещё соблюдался, хотя хилость мужчин уже начинала просматриваться без врачебного взгляда. Рядом с деревенскими мадоннами с цветущими лицами, богатыми телами, их мужья выглядели просто пацанами. После сорока лет картина становилась удручающей. Один мужик на пять баб! К тому же и тот через одного непоправимо квёлый…

Настоящее исследование получилось, достойное широкой огласки, отражающее жизненный и духовный уровень населения Бабьей улицы в последние десять – пятнадцать лет, в первую очередь, мужского.

Рассуждая таким образом, Бугров прогуливался по родной улице. Время было позднее, никто ему не мешал. Лишь у Назарычевой избы его окликнула Мотаня!

– Вадимчик! Как хорошо, что встрелся! – обрадовалась она ему. – Будет кому душу излить.

Она дыхнула устоявшимся перегаром, пустила слезу:

– Мой-то писульку прислал. Не приедет. К другой прикобелился. Пить вот с горя заставляет. Зашла к Назарихе, в долг попросила. Не даёт, старая карга. Найдёшь двадцатку, Вадимчик? Выручишь?

– Домой тебе надо, Мотя. Отдыхать, – пытался урезонить её Вадим. – Бай-бай надо.

– Так и сделаем. Возьму сейчас бутылку и пойдём ко мне. Теперь я свободная женщина.

– Нам не по пути, – построжал Бугров. – Бывай!

– Пожалел деньги, – закричала Мотаня. – И ты, оказывается, такой же, как наши мужики-жмоты. За бесплатно лишь норовите…

Вадим поспешно сунул в её руку полсотни:

– На вот. И на выпивку, и на похмелку.

– Какой ты… настоящий мужик! – потянулась к нему Мотаня.

– Иди, пока не спит Назариха. Не пустит потом.

– Пустит! За деньги никуда не денется…

Бугров решил проводить Мотаню. Мороз сильно поджимать начал, чего доброго, замёрзнет. Но в последний момент передумал: выкинет ещё какой-либо фокус, объясняйся потом, что не верблюд, быстренько отступил за горку сдвинутого бульдозером снега.

– Вадимчик? Где ты? – окликнула его вышедшая с двумя поллитровками в руках повеселевшая Мотаня.

Постояла, озираясь.

– Убежал. Побрезговал мной, чистюля хреновый. Как и мой тюремщик отказался. Ладно. Не пропадём! Мотя ещё ничего баба. Мотя ещё найдёт себе. Пойду выпью как следует. Отосплюсь. Баньку истоплю и в район поеду, на базар. Жениха искать. Найду. Обязательно найду…

Продолжая бормотать, она направилась к своему дому.

Бугров повернул к себе. «Здесь не соскучишься, – подумал он. – То ли ещё будет!»

Далеко заглянул он в своих рассуждениях, но не знал, что действительность превзойдёт все его жестокие прогнозы. Никак не мог предвидеть он, что так скоро, летом уже, захлебнётся кровью Чефиркин, что в зиму смертельно скорчится на холодном полу опившийся Воронов, что настырная Мотаня привезёт-таки мужика из райцентра, но и тот буквально через полгода прикажет долго жить подготовившимся уже следовать за ним поредевшим мужикам с Бабьей улицы…