На брёвнышках, аккуратно подкаченнных к аржановскому забору, курили мужики, с поминной водки о покойном Григории толковали:

– Не гляди, что с детства горбом придавлен был. Всё имел: жену, детей, хозяйство справное… Внучки вон его бегают. Ничего, здоровенькие.

– Не спился ведь, как другие дефективные. До шестидесяти вытянул. Пенсию отхватил, будь здоров. Дюже хорошую для учётчика.

– Незаслуженно ему начислили. От бухгалтерши слышал, председательские премии горбуну зачлись. Стукаческие.

– Какие, какие?

– Стукаческие! Умел он материалец подать, не открутишься. На себе спытал. Так и эдак прикидывал. Выходило, кроме Григория некому было.

– Не надо бы так о покойном. Доказательства есть?

– Какие ещё доказательства? Один он свой любопытный нос всюду совал.

– И правильно делал. Ты же, будучи сторожем, полфермы домой на выпивку сволок. Не так, что ль?

– Согласен, за дело меня с фермы турнули. Не пройду я мимо дармового добра и выпить люблю. Но ведь Григорий и на уважаемых колхозников замахивался. На язык неосторожных, к примеру. Ты вот партейцами командовал, а он и над тобой тешился до приятного зуда в горбу. Своими глазами видел, как ты краснее варёного рака от председателя выполз. Скажешь, болтаю?

– Не скажу. Только наш председатель без всяких доносов жару всем даст. Зачем зря на Григория показывать. Для колхоза он старался. Никак на отдых не хотел уходить. Так и ездил бы на своём дамском велосипеде по фермам, удои да привесы телят записывал…

– Да ещё подслушивал и подглядывал. Только не понадобились его стукаческие услуги при новом акцерном обществе…

– Акционерном!

– Вот я и говорю, как обозвали колхоз, Григорий и растерялся. Сплошная пьянка и растащиловка пошла. Закладывай любого, не промахнёшься. Председателя первым можно. У него возможностей больше. Но разве против него попрёшь? Вот и сломался Григорий, смысл жизни своей потерял.

– Вряд ли сломался. С характерцем он был, земля ему пухом. Мог и на председателя куда следует капнуть. Сам говоришь, умел он матерьял подать.

– За дочку, думаю, боялся. Вдруг не выгорело у него. Председатель мигом бы её тёпленького места в конторке лишил. Вдобавок из колхозного дома выгнал. Ищи потом управу. Зять бы хоть надёжнее был…

Как раз к слову Шурик из аржановского двора вышел, к себе домой направился.

– Закончили, что ль? – остановил его любитель выпивки и колхозного добра.

– Разошлись все. Убираются.

– Случаем не осталось водки?

– Не знаю. Тёща командовала.

– Что ж ты, Шурик, тестя не уберёг? Не болел он?

– Да нет. Лёг спать и не проснулся. Нервничал в последнее время. Меня баней замучил. Перекладывали. Тепло не стала держать. Говорил, потом не до неё будет, избу купим.

– Зачем ещё изба-то?

– Я тоже ему так. Сказал, чтобы от колхоза не зависеть. Мы и брёвнышки эти вот на всякий случай привезли, и шифер выписали…

– Так, так… Точно с председателем поцапался.

– А я что говорил.

– Ну, я пошёл, – зевнув, попрощался Шурик. – Вставать рано.

– И нам пора на боковую, – поднялся бывший партийный начальник. – Нечего кости покойнику перемывать. Пусть себе лежит спокойно.

– Может, на пару бутылок наскребём. У ларёшницы дома в заначке всегда водка есть, – предложил мужикам любитель выпивки и колхозного добра. – Помянем ещё раз Григория, чтобы не обижался на трепотню нашу.

Не наскреблось.

– Ладно, сидите. Сам схожу к ней, авансом за дроблёнку договорюсь.

Пока инициатор дальнейшего выпивона ходил к ларёчнице, мужики о Шурике перемолвились:

– Тяжеловато ему без тестя будет. Всё же Григорий хорошо присматривал за ним.

– Ничего. Скорее на ноги встанет, своей головой думать начнёт. Видать, не такая уж и пустая она у него, как болтают.

– Зазря не скажут. Что-то тут есть. Иначе к чему бы Шурику сторониться всех?

– Поживём – увидим…

С кончиной тестя вольнее почувствовал себя Шурик, общаться с деревенскими начал, чего старался не допустить покойный Григорий. Похоже, надеялся он таким образом правду о своём зяте скрыть.

…В отличие от братьев и сестёр ненормальным родился Шурик. Кто знает почему? Никто и не задумывался о том. Кому это надо. Да и самим родителям, обременённым нескончаемыми заботами, не до меньшенького было. Отдали они его в недальний от их посёлка гамалеевский детдом, где и вырос Шурик.

При выписке вторую группу инвалидности ему дали. Умишком слабеньким он оказался на писанину всякую, с цифрами и бумагами не в ладу. Но внешне сносным вышел и силу имел. К тому же послушным и работящим был, чем и глянулся будущему тестю Григорию Аржанову.

На лучшее и не рассчитывал Григорий для засидевшейся в девках дочери с выпуклыми, как у него самого, водянистыми глазами, с нервным носиком на скуластом лице и по-матерински некрасивой улыбкой, выказывающей неровные зубы.

Больше всего Шурику не понравилась худоба невесты.

– Не кормите, что ли? – спросил он при запое. – Как доска.

– Без тебя ссохлась. Теперь быстро поправится, – нашёлся Григорий. – Вот увидишь…

В пастухи личной скотины определил он зятя. До Шурика деревенские поочерёдно пасли, неудобства имели. Обрадовались ему. Не каждому длинный пастуший сезон выдержать, а Шурику хоть бы что, словно для того и родился.

Зимой Шурик дома сидел, тестю крепко помогал по хозяйству…

Отсутствие Григория быстро сказалось на семейном бюджете. В первую же зиму без него пришлось Шурику в колхоз попроситься. Не до уединения стало: девочки в рост пошли, наряжать их надо, сладостями баловать…

На ферму вместо заболевшего скотника Шурика взяли. Временно вначале, наслышанные о нём. Присматривались к нему, с другими сравнивали. К своему удивлению, довольны им остались. Не пьёт, не прогуливает, надои в его гурте заметно повысились. Чего ещё? А то, что умишка не хватает, может, и к лучшему. Не будет права качать. Похваливать Шурика стали, премии давать, в пример другим скотникам ставить.

Те же посмеивались только:

– Работа дураков любит!

– Сгорбатится скоро, как покойный тесть…

Однако забеспокоились вскоре. Зачем им такой дурак-стахановец, из-за которого их привычный уклад рушится? Чуть что не так, заведующий фермой стыдит, начальник кормоцеха попрекает, дома жёны на примерного Шурика показывают. Чистый срам! Зазывать в котельную Шурика стали с народом пообщаться. Понятное дело, к выпивке приучить задумали. С пьющим человеком проще ведь сладить.

– Не буду! – наотрез отказался Шурик от поднесённой ему водки. – Лучше молока выпью.

Заехидничали тогда скотники, мужицкую гордость в нём разбудить пытались, оскорбляли даже:

– Зря брезгуешь. Шарики-то время от времени водочкой заливать надо, чтобы не заржавели.

– Давай трескай своё молоко. Глядишь и бабой станешь.

– Не бойся выпивки. Алкаш проспится, дурак – никогда!

Не обижался на них Шурик, спокойно уходил. Даже на прощание руки всем жал, словно не о нём только что толковали.

И всё же добились скотники своего. Случайно у них вышло. Выписавшийся из больницы напарник Шурика удивился его успехам, похвалил само собой, никак не ожидая, что при этом разулыбается Шурик и в котельную с ним вечером зайдёт, первую рюмку примет. Догадались они, чем держал зятя покойный Григорий. Тоже нахваливать стали, к водочке через это приучать. Помаленьку наливали ему, чтобы самим больше досталось, пошучивали между собой:

– Много ли нашему стахановцу надо мозги затуманить, когда их у него и так не густо.

Постепенно втянули Шурика в свой круг, с него вытягивать стали. Не успевал он бутылки таскать. Правда, после работы лишь пил, на выходные. В рабочее время ничего не могли поделать с Шуриком мужики, словно какую-то важную извилину заклинило в его голове, не расклинить!

К выходным же своим быстро Шурик привык. Чередовались они теперь с напарником. Когда по дню договаривались, когда и по два, как им пожелается. Своя воля, как говорится. Лишь бы коровы сыты были и молочка больше давали.

Понравилась Шурику такая жизнь. От личной скотины он отказался, при колхозной закрепился на радость скотникам. При равном денежном вкладе пил Шурик меньше других, пьянел и отрезвлялся быстро и всегда был дома, так что при необходимости любого мог подменить.

Почуяв наживу, помимо скотников новые дружки появились у Шурика. Бывало, справившись с домашними делами, выйдет он в свой выходной на улицу, тут как тут они:

– Здорово, Шурёнок! Поддержишь?

– Можно.

– Неси тогда закусь…

Помажут они водочкой Шурику язык, разговорят. Готов, значит, свою бутылочку вынести. Хлебнёт он из вынесенной ещё чуток и упадёт. Дружки же, не обращая на него никакого внимания, допьют остатки и дальше по деревне качаются проспиртованные, пропащие почти.

Проспится Шурик, на лавочку сядет. Глядь, Зинка нарисовалась, колышет богатым телом. Он и прицепится к ней:

– Зин, а Зин, дай за титьки подержаться.

О большем он и не просит, хотя желание всегда имеет. Знает, у Зинки ухажёров что в трехлитровой банке малосольных огурцов, которыми только что дружков угощал.

– Отстань. Не до тебя мне, – сердится вроде Зинка, приостанавливается, хочет узнать возможности Шурика насчёт выпивки. Если найдёт он, с ходу согласится. Жалко, что ли? Не трусики же снимать?

– Ну, что ты, Зин, на самом деле? – Шурик встаёт, руки к ней тянет.

– Ишь шустрый какой! Жену свою лапай, – легонько отталкивает его Зинка, а сама уже остановилась, чует навар.

– У жены малюськи пупырчатые, не сравнить с твоими дынями. Договоримся за самогонку?

– Так и быть, уважу, – словно нехотя соглашается она, а самой-то невтерпёж, горит внутри, похмелиться бы скорее. Проволочную сетку вчера один из её ухажёров выгодно продал, как следует обмыли. И на сегодня он обещался тайком от жены на огородах встретиться. Но далеко ещё до вечера…

Выпьет Шурик с ней стаканчик за компанию, опять рассопливится.

– Подержался и будет! – видя это, говорит поправившая здоровье Зинка, повеселевшая уходит.

И Шурик доволен. Сидит на скамеечке возле дома своего, дремлет. Солнце вперёд прокатится, печь его начинает, а ему хоть бы что. Спит себе, пузыри пускает. Лишку он сегодня выпил, сморило.

Мимо люди проходят, не удивляются. Привыкли. Разве сердобольный какой найдётся, во двор Шурика затащит, пожалеет:

– Хватит ещё солнечный удар. Коров некому будет пасти…

В холодке и долежит Шурик до прихода жены с детишками.

– Вставай, дождик собирается, – разбудит она мужа. – На диван иди ложись.

– А дашь? – интересуется он, дочек своих не стесняется.

– Дурак ненасытный, – обижается она, зовёт девочек. – Пусть полежит. Без него малосольные огурцы съедим.

Сказанное моментально действует на Шурика. Он быстренько вскакивает, хватает в сенцах удочки, кричит в занавешенное марлей приоткрытое окно:

– За карасями пошёл.

Спешит подальше отойти, чтобы жена пустой трёхлитровой банкой не запустила.

Он и следующие выходные примерно в том же духе проведёт, если с утра на рыбалку не надумает. Правда, и на речке могут дружки его достать. Тогда весь улов на выпивку пойдёт. Любителей свежей рыбки в деревне предостаточно.

Не однажды жена с тёщей пробовали приструнить его. Напрасно совестили, нервы свои трепали. Не реагировал он, посапывал только недовольно. Всё же взбрыкнул как-то:

– За дурака меня держите? То нельзя, этого не делай… Возьму вот и уеду от вас насовсем.

– Езжай! – в сердцах бросила ему тёща. – Не пропадём. Подумаешь, кормилец нашёлся…

– Можешь не возвращаться, – добавила жена. – Не приму!

Сказала так, чтобы остановить мужа. Раззадорила лишь. Уехал Шурик, характер проявил.

Две недели пропадал. Родители его привезли, разобраться хотели, но жена единого словечка против Шурика не сказала, с радостью приняла. За разлучные дни хорошенечко она подумала. Куда уж ей с детишками при такой зыбкой жизни хорохориться. Пусть не все у Шурика дома, пусть покоя не даёт своей половой несдержанностью, но всё, считай, на нём держится. Он и кормов наготовит, и огородом охотно занимается, всегда при картошке и солениях, и ей помогает стирать, в избе прибраться… Без Шурика и мать её как без рук. Брательник подрос, но по хозяйству не шибко разгонится. Больше книжки почитывает. Разбаловал его покойный отец, жалел, на Шурике выезжал.

Расчувствовалась она, с примирения третьего решилась родить, наследника, как пожелал Шурик. Угодила мужу, сыном обрадовала. Хорошо, Бог смилостивился, прибрал на втором году калеку полного.

Шурик не унывал.

– Ещё сделаю, – говорил он дружкам, явившимся выказать ему соболезнование и на третий день после похорон.

– А мы и не сомневаемся, – дружно соглашались те, довольные отсутствием в доме хозяйки. – Давай по этому поводу ещё пузырь раздавим.

Во дворе пили. Там и оставили они быстро захмелевшего Шурика. Уходя, вывешенные на просушку несколько связок лука прихватили с собой. Переселенцев много понаехало в деревню, не раздумывая, за бутылку-другую возьмут.

Чуть было не застал с поличным эту тёпленькую компанию зав. фермой, что с фотокором районной газеты на мотоцикле подкатил.

– Нефотогеничен, – пошутил фотокор, осторожно предложил: – Может другого снимем? Пьяниц не желательно бы.

– Горе у него. Сына похоронил, – заступился за Шурика зав. фермой. – Завтра как штык на работе будет. Случая не было, чтобы прогулял.

– Завтра и подъеду, раз такой случай, – извинился фотокор, что плохо подумал.

– При стаде и щёлкнете нашего героя. – Зав. фермой оглядел просторный ухоженный двор, взял с тележки с резиновыми колёсами фуфайку. Шурику под голову подложил. – Вот ведь как бывает. Казалось бы, что с него взять, недоразвитого? Оказывается, очень нужный он для колхоза человек. Трудится примерно, скотину не обижает. Где сейчас из молодых такого добросовестного пастуха найдёшь? Бесшабашная пошла молодёжь, бесполезная в большинстве. – Зав. фермой даже плюнул с досады. – Юрку Михайлова возьмём. Всем ведь взял. И лицом, и умом не чета он, извиняюсь за выражение, дураку этому Шурику. И ведь руки золотые! А в итоге что? Пшик один! Пошабашит где придётся и пропьёт разом заработанное. Никакой пользы от него ни колхозу, ни матери, которой к тому же покоя не даёт на старости лет, на её пенсионные деньги постоянно зарится… Нет, никак нам нельзя без Шуриков.

Не слышит Шурик добрый монолог о себе, но сильно обрадуется, как на весь район пропечатают его фотографию в газете. Ещё лучше трудиться станет. Пока же лежит он, мечтать о том не смеет.

– Вставай. Простудишься, – тормошит его жена.

– А дашь? – коронно спрашивает он.

– Дам, дам, – говорит она. Знает, зачем приезжали на мотоцикле. Приятно ей. Надеется, после этого Шурик опять пить бросит.

– Не обманешь?

– Сказала же!

– Вот это по-моему. – Шурик поднимается, пошатываясь заходит в избу следом за женой, валится на кровать…

Назавтра, чуть свет, бренча уздечкой, он уверенно идёт в конюшню, взнуздывает свою лошадку, ловко взбирается в сильно потёртое седло и правит к летней ферме.

За высоко поднявшимися за речкой вётлами угадывается солнце.

Время выгонять коров.