Молодой человек в элегантном чёрном костюме, в галстуке цвета спелой вишни, со вкусом подобранном к розовой рубашке, подходил к дощатому настилу через Ильмень-речку.
Сладили этот настил, чтобы крюка не давать, зареченские мужики на останках бывшего Самойлова моста, давно продавленного грузной нефтяницкой машиной. Виновники щедро рассчитались с местной властью: три моста можно было бы построить взамен, но по причине второстепенности разрушенного моста восстанавливать его не стали.
Сладить настил сладили, только не следили за ним, не всегда меняли даже подгнившие доски. Несколько из них как раз обломились на днях, зияющий провал образовали, и оказавшаяся здесь зареченская тётка Еля на всякий случай предупредила пьяно покачивающегося молодого человека:
– Провалишься, смотри, в яму.
– Ещё чего! – ухмыльнулся тот, мимо неё вперёд шагнул и чуть не угодил в зияющий провал. Хорошо, вовремя отшатнулся. Точнее, хмель удачно мотнул его к перильцам, не дал свалиться на торчащие из воды макушки спиленных свай былого моста.
– Держись! – крикнула тётка Еля. – Сейчас подсоблю.
Помощи не потребовалось. Молодой человек благополучно одолел мосток, по-джентльменски приподняв шляпу, поблагодарил сердобольную женщину и закачался дальше. Возле бабки Егоровны остановился охладиться колодезной водой. С третьей попытки поймал бадейку, но тут же отпустил её, увидев у магазинчика народ.
– Что за маёвка? Дойду-ка, узнаю, – заинтересовался он и направился туда. Ильменёвский ларёк, как окрестили этот магазинчик покупатели, должен был уже открыться, но продавщица Мотя задерживалась. Нетерпеливые мужики вовсю крыли шуструю разведёнку матом. Однако с её появлением разом стихли. Боялись отношения испортить. Нужный она всё-таки для них человек. В случае чего на разлив водочкой опохмелит в долг, а то и целую поллитровку одолжит жалеючи.
– Сообразим, Натоль? – встретил его, на правах дальнего родственника потянул за рукав элегантного пиджака неухоженный мужичонка, успевший первым хватануть поллитровку накануне завезённого вина «Осенний сад».
– Не беспокойтесь. – Анатолий брезгливо отдёрнул руку, отряхнул рукав. – Бормотуху не употребляю.
– Как знаешь. А мы не брезгуем. Нам всё пойдёт, что с ног валит, – с такими словами мужичонка весело зашагал за магазинчик, в заросли разросшихся в человеческий рост лопуха и конопли, где начиналось пиршество местных алкашей.
Анатолий последним, с трудом переступив высокий порожек ларька, бросил на прилавок смятую трёшку:
– Налейте.
– Сейчас, сейчас, Толенька, – обрадованно засуетилась ларёчница, зарделась вся, похорошела разом. С явной косинкой глазки засветились, пухлогубый рот расплылся в улыбке. – Вина, водки?
– Русской.
Мотя набулькала из новой бутылки до краёв гранёный стакан, поднесла Анатолию:
– Выпей на здоровьице!
Трёшку, прогладив рукой, вернула.
– Зачем? – слабо возразил он.
– Ты же намедни на баяне для меня играл.
– Ах, вы про это. Да мне… – Он прервался, медленно выцедил водку, хрустнул поднесённым ларёчницей малосольным огурчиком, продолжил: – Да мне упражняться положено. Если вы уважаете мою игру, приходите сегодня же… Играть буду только для вас.
– Правда? Спасибочки, Толенька! – Мотя растроганно шмыгнула курносым носиком, налила ему ещё стакан, медленно напела мелодию. – Вот этакая мне музыка особенно по душе. Как называется?
– Полонез Огинского. Приходите обязательно, сыграю, – захмелевший окончательно Анатолий, не стесняясь вошедших женщин, чмокнул ларёчницу в пухлую ручку и направился домой, у каждого палисадника давая передышку неверным ногам.
Немного лишь не хватило его. В нескольких шагах от своего дома, резко взяв с тропинки к проезжей дороге, споткнулся он о бугорок, рухнул лицом оземь, разогнав барахтавшихся в золе кур.
К нему из дома вышел худощавый старик, незлобиво шикнул на осмелевших кур, вновь начавших гнездиться рядышком с храпевшим уже вовсю Анатолием. Он покачал белой головой, щёлкая семечки на удивление крепкими зубами, никогда не знавшими зубной щётки с пастой, постоял в задумчивости, вернулся к избе, присел на завалинку поджидать первого, кто помог бы ему затащить сына во двор.
Пробегавшие мимо храпевшего дядьки девчонки испуганно остановились возле старика:
– Что с ним, деда?
– Устал, вишь… Отдыхает.
Девочки побежали дальше. По дороге на машине с песнями проехали на вечернюю дойку доярки.
– Шесть, значит, – отметил старик.
Анатолий шевельнулся. Отец тотчас подошёл к нему, потряс его за ворот:
– Вставай, слышь?.. Неча валяться-то.
Сын промычал в ответ что-то невразумительное, повернулся набок, обозначив мокрое место. На его до остроты стрелок отутюженных брюках отчётливо выступило спереди большое пятно.
– Ишь ты. Пьян, а чует, что подмочился, – по-детски улыбнулся старик и, не дождавшись подмоги, направился к старшей дочери от первой жены, приказавшей ему долго жить с годовалой дочуркой. Хворь внезапная нашла на неё на третьем году замужества, задушила. Вторая нарожала ему ещё трёх дочек и двух сыновей. Тоже недавно умерла. Один стариковал он в избе, пока младшенький, Анатолий, после музыкального училища и нескольких лет городской угарной жизни не вернулся домой, в местном клубе баянистом не устроился. Обрадовался ему отец. Всё не один теперь. Вдвоём-то веселее. Когда ещё другого сына дождёшься? Мастерит он на металлургическом комбинате, холостует и нечасто наведывается в родные края. Да и дочерям, хотя и в деревне все живут, не всегда до него, своих семейных хлопот хватает. Помогают они, конечно, при необходимости, проведывают при случае. Чаще старшая приходит, что от первой жены. Не только потому, что ближе всех живёт, здесь же на Ильменёвской улице. Заботливее других она оказалась. К ней-то, сидевшей на скамейке у своего палисадника, и подошёл старик.
– Пойдём, Даша, Толю затащим, – перебросившись с дочерью ничего не значащими словами и сщёлкав горсть семечек, сказал он как бы между прочим. – В золе валяется.
– Опять наклюкался, – не удивилась она. – Соревнуется с моим. Тоже, наверное, где-то отдыхает возле трактора. Испортился вконец. От хорошей жизни, что ли, пить стал? Раньше капельки спиртного не брал… Жду вот, сижу, не дождусь никак. На бахчи с ним хотела съездить.
– Твой ещё ничего, – успокоил её отец. – Не скандальный.
– Твоя правда, папа. Сколько живём, худого слова от мужа не слышала. Руку никогда на меня не поднимал. В этом я благодарна ему. А братец за короткое время успел досадить. Не понимаю, как сегодня мимо прошёл? Похоже, набрался, больше некуда…
Так, разговаривая, дошли они до продолжающего храпеть Анатолия. Напрасно добуживались. На мешковине с трудом заволокли его во двор, уложили на мелкую, зеленеющую весь сезон гусиную травку, старое одеяльце подстелили, под голову фуфайку положили, накрыли сверху.
– Теперь до петухов пролежит, – сказал дочери старик. – Иди уж. Посмотрю за ним. Не впервой!
– Э-эх! Женился бы хоть, – вздохнула она уходя.
Из приоткрытого окна её избы слышалась музыка. Внук на баяне играл, Игорёк, за которым должны были подъехать скоро дочь с зятем из далёкого Подмосковья. С малолетства отдали его родители в музыкальную школу, и он после двух лет учёбы в ней довольно сносно пиликал.
– Дедушка не объявился? – спросила она.
– Нет, – мотнул он головой, не прекращая игру.
– Что играешь-то?
– Полонез Огинского, что дядя Толя разучивает. Не получается пока, как у него. Трудноватая мелодия.
Она смахнула выступившие слёзы, загорюнилась: «Может, зря отдали Игорька на музыку? Выучится вот, подрастёт, а там свадьбы, вечера всякие… Зазывать начнут. Толя на них-то и притянулся к выпивке. Не дай бог, и внук на „водочную“ дорожку встанет. Хватит мужа и братца! Зять вроде держится, не злоупотребляет. Хотя, кто знает? Далеко живут. Может, при них лишь он скромничает? Может, скрывает дочь, расстраивать её не хочет?»
Ларёчница жила за четыре двора от Анатолия и вскорости после стада собралась к нему. «Отрезвел, поди. Достаточно времени прошло», – думала прихорашиваясь.
– Толя дома? – спросила она у старика, пощёлкивающего семечки на завалинке. Безбоязненно спросила. Почему бы ей, свободной женщине, ненамного ушедшей от Анатолия возрастом, не встретиться с ним? Пускай и не красавица она, но и не уродка. Фигуркой ладненькая, ласковая…
– Отдыхает, – ответил старик, не поинтересовался даже целью её прихода.
– Обещался поиграть, – сама она объяснила. – Огинского.
– Вряд ли получится. Разбуди попробуй. Во дворе он.
Мотя прошла в калитку, присела к Анатолию. Он лежал на спине, без храпа уже спокойно спал. Она полюбовалась его красивым лицом, тронула рукой, которую он поцеловал в ларьке, тонкие приоткрытые губы.
– Проснись, Толенька. Пришла я, – нашёптывала она, всё сильнее и сильнее теребила его гладкий с приямочкой подбородок. Анатолий не реагировал.
«Зря ему давеча второй стакан налила», – обругала себя Мотя. Анатолий с первого взгляда глянулся ей. Подступиться вот только к нему всё не могла. Смелости не хватало: такой он всегда начищенный, видный и недоступный мимо ларька проходил. С недавних пор лишь, как прознала про слабость его водочную, осмелилась, наконец-то, словами с ним перекинуться, рядышком на завалинке посидеть, слушая его игру…
Так и не добудившись Анатолия, лишь растревожившая себя, Мотя вышла на улицу.
– Возьмите на похмелку ему, – сунула она старику принесённую на всякий случай водку, медленно побрела к себе.
– Где это шастаешь? – окликнул её частенько наведывающийся к ней в последнее время известный деревенский бабник Пронька.
– Тебе-то почто знать? – огрызнулась Мотя.
– Соскучился, – жадные Пронькины руки потянулись к её тугому, жаждущему мужской ласки телу. – Пойдём ветлу на огороде проведаем.
Моте вспомнились длинные пальцы мягких рук Анатолия, его поцелуй, до сих пор горячо чувствовавшийся на руке.
– А ну, катись отседова вместе со своей ветлой! – Она вкатила вдруг Проньке, дотянувшемуся-таки до неё, такую знатную оплеуху, что у того даже кепка слетела.
– Ты чё это? – опешил, отряхивал об своё колено кепку Пронька, настроенный на скорый сговор с Мотей.
– А ничё! Вначале в сельсовет на роспись своди, потом и лапай сколь хошь…
Анатолий пробудился за полночь. На удивление голова не трещала, неплохо припоминался прошедший день. Как, гладко выбрившись и приодевшись, ездил он в райцентр по вопросу перевода преподавателем в музыкальную школу, как отказался, сославшись на престарелого отца, как на автовокзале встретился со знакомым художником, затащившим его в свою мастерскую в Доме искусств. Оказалось, они не только в одном городе учились, но и к водочке там интерес общий поимели. Отсюда и началось…
Повспоминал Анатолий, оглядел себя, вывалянного в золе и подмоченного, поморщился, по двору заходил.
Подошёл отец, протянул водку:
– Хвораешь? На-ка похмелись.
Анатолий удивился невиданной им доселе щедрости отца. Бывало и рублика несчастного у него не выпросить, за что и гонял не раз по пьяни.
– Что с тобой случилось? Раздобрился, смотрю.
– Со мной ничего. Мотя-ларёчница заходила. Какого-то «нагинского» ты обещался ей сыграть. Не добудилась, оставила вот.
– Я? Обещал? – Анатолий силился вспомнить. – Пил в ларьке, помню. Постой, постой… Точно, обещал. Ещё ручку поцеловал ей, ларёчнице этой… При болтушных бабах притом. Какой позор! Тьфу на тебя, змий проклятый!
Он схватил ненавистную из-за Моти бутылку за горлышко и что есть силы хрястнул ею об камень, аж стёклышки зазвенели в установившейся ночной тишине.
– Руку порежешь, – то ли пожурил отец, то ли похвалил его за разбитую бутылку.
– Ладно, сейчас я ей сыграю! – Анатолий быстро прошёл в избу, вынес баян и заиграл «Полонез Огинского».
Отец спокойно наблюдал за сыном, заметил только:
– Поздно уже. Всех поднимешь.
– Ничего, батя. Пусть потешатся надо мной! Пусть узнают, что для ларёчницы играю! Услышит сейчас, прибежит…
Мотя действительно услышала, явилась вскорости запыхавшаяся вся:
– Проснулся, Толенька? Для меня играешь? Вот спасибочки! Потише только, Толенька, ладно?
– Жаль, громче не могу. Пусть все слышат, как я для тебя стараюсь, тётя Матрёна! В последний раз играю! – Он закончил аккорд и прервал музыку. – Всё! Уходите, тётя Матрёна! Немедленно!
– Толенька… Почему же? Да что же так-то, Толенька, миленький? – Мотя подступилась к нему вплотную, лишь баян их разъединял.
– Уходите! – закричал Анатолий. – Кому сказано! Уезжаю я. Водкой купили вы меня. Соблазнили! Опозорили!
Закрыв уши ладошками, в слезах, Мотя выбежала на улицу, как слепая натыкаясь на штакетники и столбы электролинии, добралась до своего дома, упала лицом на подушки…
…Анатолий весь день стирался, чистился, гладился и уехал вечерним автобусом, даже на работу не зашёл, не сообщил директору клуба о своём неожиданном решении. Разум, поражённый алкоголем, а пуще того, себялюбием, командовал им.
Прошло два года.
Как неожиданно уехал Анатолий из деревни, так же неожиданно появился в ней с молоденькой женой Иринкой.
К тому времени здесь произошли большие перемены. Умер отец Анатолия, спокойно и тихо, как и жил. Скончался и брат в городе от какой-то запущенной кишечной болезни. Ларёчница Мотя, сильно изменившаяся, присмиревшая с его отъездом, взяла к себе на квартиру заехавшего сюда подзаработать столярных дел мастера и бракосочеталась с ним, пожилым уже, побывавшим в местах не столь отдалённых. Недавно совсем в новом доме своём на другом конце деревни новоселье они справили, отчего она и ларёк ильменёвский оставила, в мужнином строительном ведомстве кладовщицей устроилась.
Анатолий привёз жену в родительский дом, к счастью, сёстрами без него не проданный, но и не ремонтированный. Без того неказистая изба заметно поблёкла красками, обветшала. Двор зарос диким бурьяном и лопухами. Успели подняться настырные молоденькие кленки. Огород использовался родственниками и соседями. В сентябре, после уборки выращенного урожая, они вспахали его и в наилучшем виде передали прибывшему хозяину.
– Слава богу, женился. Образумился, похоже, – радовались за Анатолия сёстры, от всей души помогли на первых порах, полный погреб овощей и солений натаскали, понанесли невестке посуды. – Пускай живут!
Только не захотел Анатолий хозяйством себя обременять. От предложенной скотины наотрез отказался, кленки и те с горем пополам еле вырубил.
– Не к чему мне скотобазу разводить. Баянисту руки беречь нужно, иначе пальцы чувствительность музыкальную потеряют. Жену можете загружать. Пусть возится, раз необразованная, – высказался он трезво на первом же родственном сборе.
Ирина старалась. Маломальский уют в избе создала, чеснок в огороде посадила на зиму, пяток курёшек с петухом для начала взяла, о поросёнке подумывала… Но без поддержки мужа, пропадающего в клубе, быстро скисла, лишь провожала-встречала его да книжки почитывала.
– Что же ты за него вышла-то? – спрашивала её огорчённая Дарья, ежедневно заглядывающая к ней подмочь по-матерински. Видела, неладно живут. Не так бы должно.
– Быстро всё случилось. За месяц какой-то! Ослепил он меня и родителей моих своей игрой на баяне и манерами. Показаться сумел. Годами к тому же меня обманул, на десяток сбавил. Кто думал? Выглядит ведь молодо! Предложение сделал. Я просила подождать немного, до ноябрьских праздников хотя бы. Не то чтобы сомневалась в нём, просто хотела немного поневеститься с ним. Я ведь только-только школу закончила, потом бабушке помогать в деревню ездила. Вернулась и с Толей познакомилась. На вокзале с ним встретилась. Он проводить вызвался, и я не отказалась – сумки больно тяжёлые были. И что греха таить, понравился он мне сразу же, – делилась Иринка, совсем ещё девчонка и видом, и мыслями. – Так вот, значит, поневеститься хотела… Не удалось. Толя упорство проявил, и родители на его сторону быстро встали, с радостью выдали. Их можно понять. После меня, старшенькой, ещё четверо невест в доме…
Повздыхала Дарья.
– Для чего так поступил Анатолий, непонятно, – откровенничала Иринка. – Только здесь-то начинаю узнавать его настоящего. Там он словно под какой-то маской скрывался. Ладно бы, если любил. Так не чувствую я её, любви этой, совершенно, извините, даже в постели. Холодный он, Толя… Что не сделаю – всё не так, всё не по нему… Зачем привёз?
Пробовала Дарья с братцем начистоту поговорить. Не получалось. Уходил Анатолий от серьёзного разговора: отшучивался, если в настроении был, или же откровенно посылал подальше в сердцах, мол, не лезьте, сами как-нибудь разберёмся. Хуже того, видела внимательная Дарья, после каждой её попытки поговорить с Анатолием, мрачнела Иринка. Видимо, на ней он после отыгрывался.
Дальше и вовсе наперекосяк пошло. Пить начал Анатолий. По-чёрному! Словно упущенное за немногие трезвые дни свои навёрстывать взялся. Придираться стал к жене, к столбу каждому ревновать. Скандалы эти всё чаще заканчивались синяками на Иринкином всё больше и больше мрачнеющем лице. Не жаловалась она, терпела. Да и чем ей могли помочь родственники мужа, если он откровенно выгонял их из отцовского дома? В себе боль носила, пока однажды, когда после очередной скандальной сцены Анатолий свалился, выдохшись, она потихоньку собрала свои нехитрые пожитки и незаметно вышла на дорогу…
Утром, не обнаруживший жену в постели, Анатолий чуть свет пошёл искать её по родственникам, со сжатыми кулаками дома дожидался её появления, не отлучаясь, работу забросив.
– Концерт сорвём, – убеждал его образумиться директор клуба. – Оскандалимся!
– Идите вы к чёртовой матери! Жена пропала, а вы тут с репетициями в душу лезете, – наорал Анатолий на невинного человека, который, между прочим, хорошую службу ему сослужил, в районе за него хлопотал, не хотели простить Анатолию выходки двухгодичной давности.
Хорошо, письмо на имя Дарьи пришло от Иринки, с извинениями за тайный уезд. Сами сёстры, даже адрес её зная, не догадались бы с ней или с её родителями списаться. Всё же не во всём они доверяли Иринке, нет-нет да и подумывали, что от жизни такой с Анатолием и с шофёром каким-либо московским, приезжавшим на уборочную, могла она махнуть, познакомившись близко на току, куда ходила в горячее время зерно лопатить. И такое случалось в деревне.
– Сбежала! Ну, это не пройдёт ей даром, – понятное дело, возмущался Анатолий, просил сестёр: – Одолжите денег. Поеду, привезу её.
Денег ему не дали, отговаривали ехать:
– Не время ещё. Пускай одумается. И тебе не мешает обдумать всё хорошенько на трезвую голову. Не сахарная её жизнь была здесь… Досадил ты ей, прямо скажем, будь здоров!
– Без вас обойдусь, и на советы мне ваши бестолковые плевать! – ругался он после каждого отказа и шёл к местным алкашам заливать своё «горе».
Как-то вечером, из-за безденежности окончательно скинутый собутыльниками с «хвоста», о Моте он вспомнил, подкараулил её одну дома. Мотя чистила на кухне сковородку, когда он заявился нежданно-негаданно.
– Зашёл пригласить «Огинского» послушать, – сказал он ей, пытаясь поцеловать руку.
– Уходи, Толя, – попросила она спокойно. – Пожалуйста!
Не принял он во внимание её просьбу, обниматься полез.
– Уходи! Немедленно! – отстранилась она. – Ты… ты мне противен!
– Это я-то?! – Анатолий, не ожидавший подобного отпора, контроль над собой потерял, «тыкать» начал, на жаргон перешёл, на котором с родственниками объяснялся в гневе своём необузданном. – Это я-то противен? Да ты на себя посмотри, мымра губастая. Да я с тобою рядом и писать не стану, не то, чтобы лечь вместе, пугало ты огородное, недоделанное! И арестант твой полосатый такой же недоносок…
С каждой фразой речь его становилась грязнее и ужаснее, и неизвестно, сколько бы она ещё продолжалась, не врежь ему Мотя тяжёлой чугунной сковородкой по голове.
Оглушённого, она вытолкала незваного гостя во двор, освободить с цепи овчарку намерилась:
– Живо убирайся! Не то натравлю! И, знай, Ваня мой – золотой человек, по наговору попавший за решётку, где тебе бы сидеть…
Этот удар в буквальном и переносном смысле оказался для Анатолия сильнее ухода жены. Иринку он воспринимал как игрушку, не более, и откровенно тешился с ней, словно кот с мышкой, показывая свою безоговорочную власть над беззащитной девчонкой. Ясное дело, и привёз-то её обманным путём не для жизни он совместной и счастливой, а с целью себя в глазах деревенских возвысить, мол, вот, каков я, всё мне по плечу! Внутренне он всё же оправдывал побег Иринки, хотя не так скоро ожидал. Иное дело Мотя. Её отказ от него, причём в такой решительной форме, впервые заставил задуматься о себе, о своих каких-то тридцати шести годах, о почти что загубленном уже баянном таланте… Переоценка в нём произошла сильная. Неожиданно высветилась Иринка, молоденькая, красивая, данная ему жизнью самим Богом, быть может, на исправление. Он почувствовал огромную вину перед ней, как и перед отцом, сёстрами и многими другими, с кем успел пообщаться и сильно обидеть.
«Повинюсь перед всеми, – решил он после мучительных раздумий. – Честно деньги заработаю. К Иринке поеду, на коленях прощение выпрошу. С питиём завяжу окончательно. Смог же приостановиться в последний год. Не всё, знать, потеряно… За баян возьмусь, пока пальцы ещё слушаются…»
После прогулов о месте баяниста в клубе не могло быть и речи. У школьного товарища, колхозного бригадира, совета он попросил.
– К строителям на животноводческий комплекс попробую устроить, – взялся тот помочь ему, поверив исповеди: открылся Анатолий перед ним, как на духу высказался. – У них только сейчас высокие заработки. Годится?
– Согласен.
– Но учти, строгий там начальник. Пьяных не терпит. Знаешь, может, его. Из пришлых он, муж Моти, ларёчницы бывшей на вашей улице.
– Иван-арестант? – невольно вырвалось у Анатолия.
– Сидел. Уточняли. По ошибке, как выяснилось. Бывает…
Строители встретили Анатолия настороженно. Зачем им лишний роток, не специалист к тому же? На баяне, что ли, в перекуры развлекать будет? Иван поддержал новичка:
– Ничего, ничего… И музыкальным пальцам применение найдём.
Анатолия словно подменили. За два месяца работы на комплексе ни разу не выпил он, минуты не прогулял. С индивидуальными заданиями справлялся вовремя. Успевал, по подсказке Ивана, и другим по мелочам помочь.
– Молодец, баянист! – стали похваливать его строители, не догадывавшиеся о том, как, впрочем, и сам Анатолий, что на подобных мелочах и держал новичка их требовательный начальник. Большего не мог он доверить ему.
Иногда на стройку по своим кладовским делам забегала Мотя. Анатолий старался не попадаться ей на глаза. Он понимал, что не скрыла она от Ивана его скандальное появление в их доме, отчего и гнулся теперь взглядом вниз, поражённый их благородством: не отыгрываются ведь!
Зарплату начислили Анатолию очень приличную. Получить их осталось и ехать. Теперь и родственники повернулись к нему. Повинился он перед ними за прошлое своё, слово данное крепко держал. Деньги предлагали:
– Бери. Мало ли что в дороге? Пригодятся.
– На свои поеду, – отказывался он, гордый в своём постоянстве. – Если привезу Иринку, поможете. Не поедет если, устроюсь там по баянному или строительному делу. Рядом с ней буду, добьюсь её прощения…
Перевалило на последнюю треть декабря. Анатолию хотелось попасть к Иринке до Нового года. Собрался уже было ехать, да задерживался расчёт на несколько дней.
«Может, занять деньги, не откладывать отъезд? – подумал он. Всё же решил подождать пару дней. – Ничего страшного. Успею. На свои кровные поеду. Начинать – так начинать!»
На улице не по-зимнему заморосило. Мокрый ввалился бригадир, стряхнул в дверях шапку, ругнулся:
– Ну и погодка! Просить, Толь, зашёл. «Кировец» в ремонт отдаём в «Сельхозтехнику». Не желают срок отодвинуть, ругаются, графики срываем ихние. Куда денешься. Сейчас не отправим – потом не возьмут. Ещё хуже! Придётся гнать… а с оставшимся «Кировцем» омёты не вывезем с поля. Вот-вот снегом их занесёт так, что и с бульдозером не пробьёшься. Степь, она и есть степь! Как назло рук не хватает… Выручи, а?
– Да я же на чемодане сижу.
– Знаю. На день-другой лишь прошу. Я же тебя выручил.
Анатолий не мог отказать ему.
За самые дальние поля взялись. К полудню резко похолодало, и если первые два омёта буквально по лужам волокли, то третий скользил уже по ледку. «Кировцы» пробуксовывали резиновыми колёсами, теряли слаженность в работе, и с четвёртым омётом еле одолели косогор перед гумном. За следующим омётом трактористы отказывались ехать:
– Рискованно… Перевернуться недолго…
Но бригадир настоял на своём:
– Нам каждая ходка дорога. Сделайте потихоньку одну ещё и на сегодня баста!
Потихоньку и сделали. Нормально съездили, дружно на злополучном подъёме полезли вверх. Самую малость осталось, когда один из «Кировцев» тормознулся, угодив колесом в яму. Этого достаточно было, чтобы второй, протянув свою сторону омёта, чуть не перевернувшись, под углом развернулся к первому и заглох в бессилии. Следом и тормознувшийся, виновный, захлебнулся в стремлении исправить допущенную промашку и подтянуться.
– Приехали! – Пожилой тракторист второго «Кировца», оценив ситуацию, не стал ругать оплошавшего молодого коллегу, сказал только: – Самим нам бесполезно выползать. Буксовать лишь будем. Езжай-ка к нефтянику нашему Японцу, проси подмогнуть.
– Так его же, слышал, из нефтяников попёрли.
– Ну и что?! При нём же ещё гусеничный С-100. Не знаешь, что ли? Отсюда видно. Поговори с ним по душам. А я до будки, до фуражира, дойду, пусть бригадиру всё обскажет.
Молодой тракторист посмотрел ему вслед, выплюнул недокуренную цигарку, полез в свой «Кировец», осторожно сдал назад, крикнул Анатолию, придремавшему в тёплой кабине другого «Кировца»:
– Отцепляй волокушу.
Анатолий нехотя выпрыгнул, поскользнувшись, схватился за колесо трактора, стронул его. С трудом удержавшись, он спустился к волокуше, склонился над серьгой. В этот момент стронутый им трактор сполз за ним и смертельно прижал его к прицепной траверсе…
Похоронили Анатолия накануне Нового года. Помянули само собой по-христиански, и всё в деревне пошло своим чередом. Как и всегда Новый год отмечали без нововведений и каких-либо запоминающихся особенностей. Лишь строители, на Новый год собравшись в гостеприимном доме Ивана и Моти, всё удивлялись про себя частой прокрутке хозяйкой пластинки с «Полонезом Огинского».