Первая послевоенная зима для Степановых была такой же долгой, как и последние, чудом пережитые зимы военного лихолетья. Ещё только-только пахнуло весной, а хозяйка уже начисто выскребла в ларях все затаённые сусеки. Глава многодетного семейства, фронтовик, вернувшийся домой с полной грудью орденов и медалей, мучительно морщил лоб. Даже изнурительная работа в колхозной кузнице не уводила его от тяжёлых дум. Перед глазами всё время стояли дети, у которых было одно-единственное желание – досыта поесть.

В отчаянии, хлебнув как-то поднесённого хромым Кузьмой самогона, ходил он даже в правление колхоза требовать ключи от хлебных амбаров. Требовал, но понимал, что никакой председатель не решится не выдачу семенного зерна.

Бил он по раскалённому железу в своей кузнице, бил и прикидывал: кому из односельчан покланяться ради ведёрка проросшей картошки, ради мерки залежалой муки? Да и есть ли эта самая мука и картошка у кого в излишке?

Между тем хромой Кузьма в кузницу зачастил. Приходить угадывал к шабашу, когда угасал огонь в горнице, и непременно с четвертинкой самогонки. На удивлённый взгляд кузнеца – откуда, мол, когда есть нечего, – хитро подмигивал:

– Летось дождик прошёл, вот и накапало…

И так же хитро разговоры вёл, сводя их в конце концов на боевые награды. Долго не мог уяснить кузнец, куда Кузьма гнёт. А Кузьма вроде и не спешил. Нальёт – и за ордена слово скажет, другой стакан наполнит – и за медали…

Первым не выдержал сам Кузьма, осторожно намекнул кузнецу о своём намерении. Тот чуть не задохнулся от гнева:

– Боевых наград захотел? В чужие края податься с ними решил, в инвалиды причислиться? Да за это…

– И-и, как тебя хмелем разобрало. Раскалился так, горна не надо! – Кузьма, ожидавший такого поворота, на всякий случай поближе к выходу отскочил, да так скоро, словно и не хромал. Оттуда уже продолжил: – Твоих деток жалеючи, предложил. А ты?..

Скрипнула дверь. Пятилетний мальчонка перевалился через высокий порог, бросился с жалобой к отцу:

– Гришка опять сухарик отнял. А мамка и ему давала.

– Появление сынишки сразу остудило кузнеца. Он как-то неестественно обмяк. Руки, вцепившиеся было в кувалду, разжались. Отломив кусочек от принесённой Кузьмой полгорбушки хлеба, дал сынишке, утёр ему слёзы чистой изнанкой гимнастёрки, выпроводил на улицу:

– Ну?!

– Орден и две медали. За орден – мешок пшенички, за медальку – половину… Хорошая пшеничка, провеянная, – затараторил Кузьма, бочком приближаясь к притихшему кузнецу.

Не дождавшись ответного слова, тронул его за рукав:

– Согласный?

– Две медали…

– И на том спасибо, Митрич! – Кузьма засуетился, вытащил из-за пазухи припрятанную про запас поллитровку. – Вот и магарыч.

– Погоди, не сделались ещё, – перебил его кузнец, не обращая внимания на самогонку.

– Три мешка за них вези.

– По рукам! – Кузьма торопливо, словно боясь, что кузнец передумает, дрожащей рукой забулькал сивушной в алюминиевую, видавшую виды кружку кузнеца. – Полмешка ещё в придачу даю!

Поздней ночью, огородами, привёз он зерно к Степановым.

Увидев такое неслыханное богатство, хозяйка отшатнулась:

– Откуда?

– Не бойся, не краденое, – успокоил её Кузьма. – Своим горбом нажитое.

– Не за спасибо берём, мать, – сказал кузнец, незаметно для жены сунул Кузьме свёрток.

– Когда тот, вовсе не прихрамывая, скрылся в темени, кузнец погрозил ему вслед кулаком и сплюнул:

– Попался бы на фронте мне!

После сытного ужина беспокойная хозяйка глянула на парадную гимнастёрку, висевшую на гвоздике за голландкой, догадалась, чем расплатился муж:

– Как без них-то? А вдруг спрос учинят?

– Учинят – отвечу! – отрубил в сердцах кузнец. – А ему, чёрту хромоногому, боком они выйдут. Умные люди разберутся: вояка он или сволочь последняя? Быстрее бы лишь уехал из деревни, с глаз моих долой…

Всё же тревога жены передалась и ему. Долго не мог он заснуть. Припомнились ему страшные бои. Припомнились так остро, будто и не кончалась она, распроклятая война. Припомнились погибшие друзья и почти незнакомые, но навеки ставшие близкими ему солдаты-однополчане… Разбуженной совестью своей слышал кузнец их приговор:

– Медали продаёшь сегодня, а завтра – Родину…

В холодном поту вскочил он. С минуту посидел, усмиряя заходившееся сердце. Потом бросился в кладовку, выволок мешки, словно пушинки, побросал их на санки:

– Да я лучше по миру с сумой пойду!

Он потащил санки с мешками к светящейся окнами избе Кузьмы, забыв в горячке накинуть фуфайку.