Поликарпычу не спалось. Он беспричинно вздыхал, в каком-то нехорошем предчувствии ворочался на перине, терпеливо сносил ворчание жены. Наконец, раздосадованный дурацкой бессонницей, встал, влез в шаровары, сунул босые ноги в подшитые с обрезанным верхом валенки и вышел в тёмные сенцы. Нащупав запорный крючок, толкнул наружную дверь во двор, закрутил цигарку, жадно задымил, при каждой затяжке высвечивая шрам на простоватом, тронутом оспинками лице.

Ночь заметно переламывалась к утру. Розоватая полоска зари чётко наметилась на июньском небе. До звона в ушах созревшая тишина, характерная для сохранившихся в степной глухомани деревень, ждала петушиного боя.

Предрассветное это состояние успокоило Поликарпыча. Он хотел было уже вернуться в избу, как вдруг в проулке, у колодезного сруба, увидел своего Митяйку с дочкой Федотыча, с которым у него пятнадцать лет уже табачок врозь.

– Эгэ-гэ, эдак и породниться недолго, – не на шутку встревожился он: прошлое, незабытое, всколыхнулось в нём с новой силой.

Дождавшись сына, он полоснул его по широкой спине подвернувшейся под руку уздечкой. Большего не успел. При втором его замахе Митяйка выхватил её, звякнувшую железками, сплетённую из сыромятного ремня, забросил далеко в сторону, тихонько, но твёрдо сказал:

– Не прав ты, батя. Они же хорошие: и Полинка, и Федот Федотович…

Вскоре, не выдержав бурчания отца, уехал Митяйка в город, слесарем на кирпичный завод определился.

В сентябре по деревне поползли настойчивые слухи о Полинкиных сборах к Митяйке. Тут уж Поликарпыч не выдержал. Достал из обитого железом сундука праздничный костюм, любимую сатиновую рубашку, до блеска начистил хромовые сапоги…

Митяйка встретил отца с радостью, не знал куда посадить, чем угостить. Поликарпыч по-хозяйски оглядывал общежитейское сыновнино жильё, неспешно рассказывал домашние новости, всё не решаясь перейти к главному, ради чего и приехал к сыну в такое горячее для деревни время. Его крупные крестьянские руки непривычно лежали на столе и рядом с нарядной коробкой конфет казались особенно неуклюжими.

– Подарочек, – упредил Митяйка вопросительный взгляд отца, – нашей табельщице купил. На двадцатилетие пригласила.

– Вот-вот, – зацепился Поликарпыч за подарочные конфеты, повеселел сразу. – Познакомил бы с ней. Глядишь, и свадебку сыграем. В твои двадцать три в самый раз, а?

Митяйка усмехнулся:

– Замётано. На ноябрьские и справим с… Полинкой.

Увидев помрачневшее лицо отца, упрямо добавил:

– Против будешь, всё равно распишемся. Здесь, в городе…

Поликарпыч возвратился домой несолоно хлебавши. Ещё больнее припомнилось ему прошлое, незабытое. Вспомнилось со всеми подробностями, словно вчера это случилось.

…На совесть они тогда вкалывали. Без передыха. Всем сердцем желая деревню, да что там деревню, саму жизнь на ноги поставить. О районной премии и не мыслили. Но когда за несколько дней до завершения зябки подсчитал Поликарпыч свои перепаханные гектары и сравнил её со сводкой, напечатанной в районной газете, огорчился сильно: ненамного обскакал его тракторист из соседнего колхоза. А премиальный сатин, ох, как позарез был нужен его многодетному семейству! Надумал схитрить он – недостающие гектары у Федотыча одолжить. Ему-то, Федотычу, жалко, что ли? На следующий год он с лихвой ведь должок вернёт. Ан нет. Не вышло. Федотыч возьми да засовести его. Ладно бы наедине, а то при всём честном народе отказал и высмеял. Помутился при этом разум у Поликарпыча. Досадно стало. В драку полез. Нехотя вроде бы отмахнулся Федотыч, да, видно, не рассчитал силы: отлетел Поликарпыч к трактору, лицом на острый колёсный шип угодил…

– Будь он проклят, этот премиальный сатин! – цигарку за цигаркой палил, не находил себе места Поликарпыч, всю ночь не спал. Если бы не попутал тогда чёрт, теперь за честь бы считал с Федотычем породниться. Добрая слава за Федотычем. Работящий он мужик, справедливый. Но заказаны к нему пути-дорожки. Не бывать родству: шрам с лица не сотрёшь!

Всё же на другой день с поллитровкой в кармане стучался он к Федотычу. Разговор, ясное дело, не клеился. За пятнадцать лет изрядно насолил Поликарпыч Федотычу. Как только мог он мстил ему за тот давний случай на колхозной пашне. Поллитровка на столе стояла нетронутой.

Так бы и ушёл с ней, нераспечатанной, Поликарпыч, не вмешайся Полинка. Слышавшая всё, догадавшаяся, что отец откажет, она испуганно метнулась к нему:

– Пап, не могу без Митяйки!

Мужики с минуты оторопело смотрели на неё, вспыхнувшую зорьки алее. Потом шумно встали и, сговорясь будто, шагнули друг к другу, обнялись.

– Кто старое вспомянет…

– Твоя правда, Федотыч…

Поллитровка распечаталась. Гранёные стаканы весело столкнулись.