Ну, здравствуй, поседевшая любовь моя,
кружится и падает снежок…
Лето на Урале короткое: не успеешь отогреться, глядь – зима трескучая опять уж тут, как тут, и снова зарядила без малого на год! А долгие-то зимы новостями полнятся! Но вот беда, не посидишь в мороз на лавочке, новостей не порасскажешь! Ну и торопятся бабушки-старушки погожими летними деньками перемолоть всё, что за зиму накопилось да за лето прибавилось. Обсыплют скамейки у дома и давай языками чесать!
Двухэтажный грязно-зелёный дом с облупленным фасадом застыл в углу огромного теремного двора, словно танкер, забытый на приколе. Он слушал песни весёлой речки под холмом и взирал разбитыми окнами на военный госпиталь, что гроздился приземистыми бараками за кирпичным забором. Шалые девчата да голодные молодухи-вдовушки со двора и округи днями и ночами хихикали с окрепшими солдатиками на шелковистом госпитальном бережку – местной «запретной зоны», куда их тянула, как пчёл на мёд, природная сила. Певунья-речка волнами уносила в голубую даль мечты и надежды и подбрасывала к песчаному берегу одеревеневших новорожденных младенцев. Там, в «запретной зоне», по васильковой траве носится бойкая ребятня, вспугивая идиллию любовных пар под кустами.
– Нашёл! – громко хвастает малыш.
– И я нашёл! – его голопузый брат раскрывает влажную ладошку с мягким резиновым мешочком.
– И я!
– И я!
Обсасывая, детвора надувает «мешочки» и гоняет по ограде с белыми воздушными шарами. Конопатая Алька, чертыхаясь и плюясь, гоняется за ними, брезгливо вырывает «шарики» и шлёпает сорванцов по губам.
– Алькина-то… мать – Варька… – раскрасневшаяся дворничиха-Фрося перекинула в палисадник метёлку с лопатой. – Ох, наломалась… Ну-ка, бабы, подвиньтесь-ка… ноги не дёржут. – Женщина вытянула из обтрёпанного кармана не то шарфик, не то полотенчико, отёрла потное лицо. – Дак, слышь, чё говорю-то?.. Варька-то… опять на Алькину голову двойнят принесла.
– Да уж и не говори… – согласилась пучеглазая Лаврентьевна, – нет, чтобы девке учиться, она взаместо этого с мамкиной мелкотой должна тютюшкаться. – Лаврентьевна разбросила на коленях недовязанный половичок, довольная, пригладила его и неожиданно зашлась кашлем. Глубоким, с надрывом. Старуха широким ртом хватала воздух, по отвислым щекам лились слёзы. Она ловко вынула из пузырька таблетку, быстро проглотила. Успокоившись, продолжала: – Семьища-то, ого-го какая! Понабились, бедные, в комнатушке-то как тараканы в банке, ей богу…
Алька живёт в доме-танкере. Заканчивает семилетку. Каждое утро мясистыми в цыпках руками она вытаскивает огромное ведро помоев. Следом со второго этажа мячиками скатываются братишки. У Альки – большая семья. Отец, чахлый, с войны хромой мужичонка – Пал Семёнач, как его уважительно зовут бабульки, сапожничает на дому. Крупная, всегда беременная мать, рыжая Варвара, целыми днями моет полы и посуду в пивнушке через дорогу После первой дочери – Альки, она долго не рожала. Потом вдруг «развязался узелок», и горохом посыпались из Варвары ребятишки. Так что за короткое время баба наплодила кучу золотушной мелюзги, щеголяющей в соседских обносках. А соседом у Альки был и симпатяга Жорка с первого этажа. Как вытащит вечером пьяноватый Жорка гармонь да как растянет меха! Парни набегут, девчата.
«Ох… и для кого ж твоё сердце стучи-ит? С кем ты делишь печа-аль?» На пятачке танцы, пыль – столбом! Весело! Тут уж и Альке дома не сидится – вылетит бельё снимать и… застынет на полпути! Мать из окошка надрывается: «Алька, ты долго будешь на нервах-то играть?! Иди Федюшку укладывай, без тебя не спит никак!» Бесполезно, Алька прильнёт к гармонисту и… сердце её запорхает радостной бабочкой в груди!
– Алька, Жорик, «аргентинскую!» – просит молодёжь.
И зальётся гармонь переливами! И вскинет Алька белобрысую голову, и прикроет свои глаза лучистые, и запоёт… душевно так, бархатисто… Да не по-нашему: «Кишля́ри-мишля́ри-бишля́ри…» Ну Лолита Торрес[7] и всё! На конопатом Алькином носу, прижатом к румяным щекам, выступит испарина. Пшеничная косица защетинится на круглой спине. Дворовая шантрапа рты поразевает – слушает-глотает заморскую песню…
И была у Альки мечта заветная.
– Мам, пойду учиться на певицу!.. Уж так хочу!
– Ага! – громко пугалась мать, – певицей она хочет, смотри-ка на неё! А кто ребятёшек подымать станет? Мне одной-то не смочь! На отца надежды нету – больной весь. Давай, не сходи с ума! После нонешнего ученья работать пойдёшь: в продуктовый вон техничка нужна. Хм… тоже мне «певица»! Мелет, сама не знает чё…
В магазин Алька не захотела. Она пошла в оперный. Уборщицей. Теперь дворня и вовсе её за артистку почитала. К тому же и Алька признавалась, раскладывая открытки на дощатом столике: «Вот это я – Кармен. Ну… меня под неё загримировали. Правда-правда! А это я – Лиза… из «Пиковой». А это…» Ребята, затаив дыхание, рассматривали красоток и не знали, верить или нет сказочному Алькиному преображению из Золушки в Принцессу.
А ещё имела Алевтина тайну… сердечную: она любила Жорку! Уж так любила… пуще своей мечты заветной!
Жорка обитал в девятиметровке с одинокой матерью – Мотей, госпитальной прачкой. Самоучкой бойко пиликал на гармошке, оставшейся в память о погибшем отце-фронтовике, и с малолетства шастал по свадьбам, именинам да крестинам. Мать радовалась: какой-никакой, а кусок хлеба от сына-помощника. А «Помощник» рано пристрастился к «зелёному змею», открыто кадил и не слюнявыми бычками, а настоящими папиросами. Охочие до курева пацаны уважали гармониста за щедрость. На заднем дворе, вдали от взрослых глаз, он бросал на стол открытую пачку: «Угощайтесь, мужики!» «Мужики», вытирая сопли, деловито рассаживались, дымили, заводили житейские разговоры. Днями вместо школы Жорка резался с дружками в чику[8] или спускал в карты заработанные на гулянках деньги. А то (под визг старух: «Ах ты хфулюган! А ну слезай сичас же – крышу проломишь!»), громыхал по сарайкам, выпускал из-за пазухи сизарей и с улюлюканьем и свистом гонял их длинным шестом. В редкие школьные часы Жорка ходил строгим наставником и учил одноклассников уму-разуму. Во время такого «урока» он и сам не досчитался трёх зубов. Непутёвого «педагога», в конце концов, выперли из школы.
Мокроглазая Мотя валялась у директора в ногах. Тот посоветовал матери «уделять всё же сыну внимание», но, её жалея, согласился принять Жорку назад. Своенравный Жорка презрительно сплюнул разбитыми губами: «И так грамотный! Хватит с меня и шести классов». На этом и закончилась Жоркина школа. Уж как только мать ни уговаривала, он – ни в какую!
Давным-давно стемнело. «Ну вот где его носит, а?..» Мотя сбросила с выварки крышку – в лицо пыхнуло обжигающим паром. Горячая вонь заклубилась вверх, обволакивая лампочку и, зависнув удушливой сыростью, расползлась по комнате. Покашливая, женщина поддела толстой палкой кипящее бельё, тяжело плюхнула в корыто. Добавила холодной воды, остервенело зашоркала тряпьём по стиральной доске.
Хлопнула дверь. «Явился», – проворчала облегчённо мать, не отрываясь от корыта. Жорка неверными шагами подковылял к кровати. Вывернул с себя рубаху на пол, скидывая ботинок, что-то промычал. Мотя подозрительно глянула на сына. – Он, помятый и растрёпанный, сопел на койке распухшим носом. Мать нахмурилась, в сердцах швыранула тряпку в мыльные помои: «Да что же это за наказанье такое, а?!» Опершись о стиральную доску и тяжело дыша от быстрой работы, она начала допрос:
– Ну… и где тя… черти… таскали, гулеван?
Сонно хлопая глазами, «гулеван» босой ногой пытался снять второй ботинок. Женщина вытерла распаренные руки забрызганным передником. Держась за онемевшую поясницу, подошла к сыну.
– Дак ты чё… опять назюзюкался что ли?.. – не спуская ястребиного взгляда, она повторила: – Где был, спрашиваю?!
– Где был… там уже… нету-у… – икнул Жорка.
– Чего-о?.. – взревела Мотя. – Ах, нету?! – у неё от негодования сдавило грудь. – Да в концах-то концы!.. – она выхватила из корыта мокрые кальсоны. – Это ты с матерью… так разговариваешь? Тут хрячишь, как проклятая, а ты, стервец, горло заливаешь вместо того, чтобы копейку в дом принести!.. – охаживая сына по голой спине, навзрыд кричала она трясущимися губами. Оторопевший Жорка, притопывая одним ботинком, саданул дверь и выскочил в коридор.
– Тьфу на тебя! – Мать выдохлась, осела на табуретку. Уронив лицо на руки, она хрипло завыла, закачалась маятником. – Что ж ты со мной делаешь-то, а, Жорка-а… Ты же, сатана, все мои нервы вымотал! Ну сколь же это можно пить-то?
В работе да в заботах о младших приспело Алькино время – заторопилась она замуж. И, конечно, за Жорку. Почему скоро? Согрешила потому что… А пока грех не вылез наружу, открылась матери. «Ох, опозорила! Ох стыд-то какой перед людями! Ой-ё-ёй! – запричитала мать. Наохавшись вволю, предупредила: – Только, смотри, отцу – ни гуту! Убьёт и тебя и меня!» Оттаскала Альку за косы да напонужала[9] широким отцовым ремнём, и собралась «бабушку» искать – ребёночка вытравливать.
– Не дамся! – с рёвом заявила дочь.
– Ну не успеешь что ли на шею-то ярмо надеть, а? Алька? Или у нас в городе уже других парней нету? – устала от уговоров Варвара. – Он же – оболтус, каких свет не видывал! – Тихо добавляла: – Да и нам бы с отцом помогла поскрёбышей на ноги поставить…
– Люблю…
– Рано ты надумала, рано. Но… перечить не станем, – сказал отцовское слово Павел Семёнович, не ведающий истинной причины Алькиной лихорадки. – Только смотри, девка, жаловаться не приходи, еслиф что… у самих нужда. Скажи хоть, где жить-то собираетесь?
– Жора сказал, у него.
– Хм, на потолке, что ли? А как же… артистка?
– Люблю…
– Лучше пусть за Жорку идёт, коли невтерпёж, – урезонивала мужа Варвара, поглядывая на спелую дочку, – а то ещё, чего доброго, начнёт кувыркаться вон… с солдатами из госпиталя, как все… эти… вертихвостки, что детишек в речку бросают.
Если Алькины родители сомневались в выборе дочки, то Мотя без раздумий была радёшенька скорее оженить сына.
И вот она – свадьба, пир горой! Жених барином развалился на стуле. Рядом – Алька, в тесном штапельном платье с кружавчиком, счастливо моргает белёсыми ресницами. Званые гости вкусно пьют-жуют, дружно чавкают. Разомлев, горланят наперебой: «Го-о-орько!» Алевтина притягивает Георгия за шею, с аппетитом целует. Хмельной Жорка блаженно улыбается и без конца повторяет: «Ой, мама, роди меня обратно!» Обе мамы-хлопотуньи мечут на стол рыхлый холодец, жёлтую картошку с килькой, требушину с хреном. Подливают бражку, подкладывают солёные помидоры, огурцы: «Не побрезгуйте, чем богаты!»
Жених с настроением рвёт гармонь. «Иэ-эх! Ревела буря, гром гремел!», «Каким ты был, таким ты и остался-а…» – до хрипоты орут гости. «Аргентинскую!» – передохнув, требуют они. Георгий, наклонив голову, жуёт папироску и, щурясь от дыма, снова цепкими пальцами вонзается в кнопки… Гармонь, захлёбываясь, рыдает переливами! Алька промокает вышитым платочком Жоркин лоб и поёт своим чудным голосом: «Кишляри-мишляри-бишля-ари!»
Отгудела свадьба. Мотя уступила молодым комнатушку, сама переселилась в чулан. А потом и вовсе уехала к сестре на окраину. У супругов началась семейная жизнь. Из оперного Алевтина перешла в магазин – зарплата побольше и… можно домой тихонько принести кой-чего из продуктов. К тому же, и со временем свободнее. Рано утром она убиралась в магазине, днём нянькалась с народившимися один за одним сосунками. Жорка бегал по гулянкам, где был первым гостем. Дома, пьяный и злой, отматерив жену и цыкнув на ребятишек, засыпал на полу в обнимку с гармошкой. Алевтина осторожно раздевала его, укладывала в постель.
– Жор, может, хватит уже по гостям-то лётать? – просила она трезвого мужа.
– Хм… А какой с тобой интерес дома-то сидеть: не выпить толком, не закусить?!
– А на какие вши закусывать-то? – взрывалась жена, – на одну-то мою зарплату далеко не уедешь… Ребят обудь-одеть надо – зима вон опять на носу. Молоко покупать… – Алевтина всхлипывала: – Мальчишки уже забыли, как ты выглядишь трезвый…
– Хорош ты гундеть! Без тебя башка трещит… – отмахивался Георгий. Эти разговоры вызывали у него раздражение.
Так они и жили: Алевтина рожала да, копейки считая, мурлыкала свои песни. Муж на гармошке наяривал – от души людей ублажал и себя не забывал. С праздников его приносили, приводили, а когда и сам приползал… И было у них неуютно, скандально. От жизни такой Алькина любовь вроде и запропастилась куда-то… Но осталась… мечта заветная.
– Жор, мне бы учиться… Так хочу, веришь… на певицу! – однажды в порыве откровения поделилась она с мужем. К удивлению Алевтины, Жорка пьяно расхохотался:
– Мать моя женщина! Алька – арти-иска!! Ой, держите меня! – Ехидный его смех не сулил ничего хорошего. Багровый, он вскочил с кровати, заиграл желваками: – Я, значит, буду заместо бабы с ребятами дома сидеть, а ты… – Георгий аж поперхнулся. – А вот этого… не хочешь? – он сунул к носу жены могучий кукиш. – А я, может, тоже хочу… Батховеным стать! – Он засверлил её стальными глазами.
Алевтина сжалась.
– Жора, что с тобой? Детей разбудишь… Я пошутила, никем не хочу, успокойся… – залепетала она в ответ.
Муж кипел от злости.
– Ты, артиска с погорелого театра, ты давно в зеркало-то смотрелась, а? – Жорка скрипнул зубами, – дикообразина! – Понизив голос, он наступал на жену: – Ну чё ты на меня впялилась? – и вдруг ударил Алевтину свинцовым кулаком в челюсть. Алевтина, охнув, свалилась на пол.
Лаврентьевна поставила на столик бидончик, сумку.
– Фрося, добренько утро! Уже отработалась?
– Здоров, кума! – дворничиха собрала мусор, высыпала в ведро и… – Ой!., спинушка моя-a… редикулит чёртов… ох, аж дышать не могу-у… – Фрося замерла, согнувшись. – Ну-ка, Лаврентьевна… развяжи-ка мне фартук-от… ой… да поколоти-давай… а то ведь не выравнюсь…
Соседка потарабанила Фросю по спине.
– Ну вот… отпустило, вроде бы, спасибо. Щас приду, натрусь скипидаром. – Дворничиха осторожно выпрямилась. – Да, отработалась на сегодня. С четырёх утра топчусь! А ты, смотрю, тоже на ногах спозаранку?
– Ага. Пока люд не набежал, взяла вот молочка да хлебца свежего, ещё горячий. Хочешь, кусочек отломлю да с молочком? Тащи кружку! Ты, поди, ещё ничё и не ела?
– Принесу! – пообещала дворничиха, снимая рукавицы. – Ты не слыхала, чё ночью-то было?
– Не-ет… а чего случилось?..
– Ой, Жорка с Алькой разодрались да так, что её «скорая» увезла, а его в каталажку посадили! Пал Семёнач ко мне ночью звонить приходил – на нём лица не было, веришь?
Дворничиха заняла место возле соседки, распахнула бушлат. «Фу… жарко!»
– Отдыхай-айда. – Лаврентьевна отодвинулась. – Да застегнись, с редикулитом-то живо простынешь, не гляди, что осень! – предупредила она. – Да-а… собачутся, как не знай кто… И чё делют? Ребятишек жалко, – тревожно сказала Лаврентьевна. – Новостей ты мне не открыла. Оно видно, что у них за жизть. Я как-то зашла, а у неё, веришь, куска хлеба дома нет. Малец кукурузный початок мусолит. Дак я купила молока, батонов. Денег маленько дала. Варвара бы Альке помогала, конечно, да сама, вишь, с детворой бедует.
Ну а жизнь не стоит на месте. – Вот снова идёт Алевтина из больницы. И снова забинтована от подбородка до макушки. Старухи все головы повыкрутили, на неё глядючи: «Сволочь, опять бабе челюсть раздробил».
Алевтина вяло кланяется.
– Ну-ка сядь, – приказывает Лаврентьевна. – Алька ты Алька-а… обожжённая твоя душа! – Лаврентьевна гладит молодуху по плечу, – что ж ты ждёшь-то, а? Жорка… он же – смерч. Ведь не успокоится, пока тебя не ухлопает.
Алевтина опускает глаза, носком ботинка ковыряет землю. Сквозь дёсны, стянутые металлическими скобами, еле внятно цедит: – Ешё шильней люблю… Он тжезвый-то – хожоший. Да и как дети без отца? Они его…
– Правильно, Алька, так нас! И мало нас лупят! – Зло перебивает её дворничиха. – Мы же бабы – дуры! Перед своими мужиками червями пресмыкаемся. Они нам – в морду сапогом, а мы оботрёмся и захлёбываемся от радости, дескать, любим. Дескать, ещё добавь! – Тётка Фрося хмыкнула, поднялась и, перекрестясь, зашептала о своём: «Уж прости меня, Игнат, за Христа ради – зла не держу, и пусть земля тебе…» – быстро зашагала к подъезду.
Оба раза Жорка бухался перед женой на колени, обливаясь горючими слезами, просил у неё прощения. Оба раза он клялся ей в вечной любви. И оба раза Алевтина забирала свои жалобы – на радость мужу и милиции. Не любят там возиться с делами семейными, ибо «муж да жена – одна сатана».
С гармошкой на загривке Жорка нетерпеливо переминался у подъездных дверей. Он сделал несколько шагов – дождь не выпускал. «Чёртова погода!» Мужчина недовольно смотрел, как улица превращалась в бурлящее месиво. Наконец, он решительно накинул тужурку на голову и растворился в мощной стене водопада. Под утро, чумазый и мокрый, Жорка притащился домой. Без гармони.
– Ты во всём виновата… ты жизнь мою отравила! – плакал Жорка, размазывая слюни и сопли. – Так бы и хрястнул по зубам! – он смачно чихнул, раскинулся у порога и захрапел. Нет, Жорка Алевтину больше не бил. Но и дома ему не сиделось. Его не тянуло на работу, его не тянуло под тёплый бочок в чужую постель. Тем более, его не тянуло домой, он волком рыскал по округе, искал приключения на свою голову.
– Остепенись, Георгий, давно пора! – строго погрозил участковый при встрече. – Иди работать! Привлеку за тунеядство, учти.
– Ага, разбежался! От работы кони дохнут, – бросил вслед Жорка.
Аля примчалась из магазина. О, наконец-то хозяин дома! И вся семья в сборе! Хм, как она сама не додумалась с гармошкой-то разобраться? глядишь, муж лишний раз не ускакивал бы незнамо куда. Да и бог с ней, с его работой, хватит того, что она при заработке! Довольная, хозяйка принялась за готовку. Мальчишки-сынишки, попрыгав возле матери, кинулись под стол – достраивать военную крепость.
– А сигареты?.. – Георгий собрал с клеёнки замызганные карты.
– Сигареты?.. Ох… – жена схватила котомку, нервно порылась… застыла в оцепенении, – забыла…
– Ррепа! – сплюнул Георгий. – Ладно, у кого-нибудь стрельну, курить охота.
Домой Алевтина мужа не дождалась. Как выяснилось позже на суде: подрался с картёжниками, не поделив выигрыш. – Поножовщина со смертельным исходом.
И дали Жорке тринадцать лет.
Мотя, Жоркина мать, вернулась на свою жилплощадь – к Алевтине с внучатами. Поочерёдке со снохой носила заключённому передачи. Сделалась боговерующей, украсила комнату иконками и пропадала в церкви. Она и раньше-то лоб крестила, но, правда, лишь по большим праздникам. А горе, как и всех смертных, заставило Мотю вспомнить о Заступнике и просить у Него спасения для несчастного сына. Женщина как-то враз сникла, высохла. Она бродила по улице, вежливо останавливала первого встречного: «Вы только послушайте…» Смиренно глядела из-под оседевших бровей и, обхватив ладошкой подбородок, монотонно заводила: «Молюсь за Жору. За сына. Уж нет сил никаких знать, что он без вины под стражей мается. Но… Восподь сказал терпеть… значит, надо…» На полуслове уходила, бормоча и сокрушаясь. Прохожий недоумённо пожимал плечами…
И прозвали боговерную Мотю: «Восподь сказал».
Лаврентьевна сокрушалась: – Ты посмотри, чё этот ирод-то с матерью сделал, а! Как её всю передёрнуло – прям, на себя непохожая…
– А много ль ты назовёшь сынков, которые мать-то сильно любют? – гремела вёдрами Фрося. – Или тебя вон… больную всю, с астмой, бросили одинёшеньку да на свой Север мотанули за длинным рублём. Много они тебя-то вспоминают? – Дворничиха колко зыркнула на Лаврентьевну. Та поджала губы, тяжко вздохнула. – A-а… нечего сказать? То-то и оно… а ты говоришь. – Бабка Фрося плюхнулась на завалинку, оживилась: – О! Вон и сама «Восподь сказал» идёт! Со свиданки что ли?.. – предположила она, позвала: – Мотя, айда сюда! Садись вон напротив. Ну как дела-то? Видела Георгия? В тюрьму не отправили ещё?
Мотя, по самые брови повязанная косынкой, присела на краешек скамейки, сложила красные руки на колени, руки забила мелкая дрожь.
– В тюрьму? Нет пока не отправили. А Жору… его видала, ага. Сообчил, дескать, ты, мать, не перживай, дескать, всё будет нормально. Ак я и сама думаю: это… чтоб челове-ека убить?! – женщина испуганно замотала головой, – не-ет, он на такое не пойдёт! Он же ещё дурак-дураком, чего с него возьмёшь? жизни ещё толком не нюхал… – Мотя скуксилась: – И без вины под стражей мается…
– Во! Ничего себе «дурак» – с ножом на людей кидаться! – не сдержалась Фрося. – Хм, ребятёшек клепать да жену колотить он – не дурак. А тут…
– Оставь, не трави, – мигнула ей Лаврентьевна, – человеку и так не сладко.
– Правда что, Хфрося, здря ты так. – Мотя вынула из рукава кофты скомканную тряпицу, уткнулась в неё, зашмыгала. – Это вон зареченские ширмачи от себя-то – всё на Жорку свалили. Теперь нам с Алевтиной пересуда бы добиться и абвоката нанять позубастей… – мечтала женщина, – поумней да поречистей… Опеть же… где такие деньги найти на защитника?.. Здесь на проживанье-то концы не сходются… – Мотя потуже затянула косынку, – вон ртов сколь…
Осеннее утро. Алевтина появилась на крыльце с большим чемоданом, сумкой и заплечным мешком.
– И какой это стервец разворотил такую ямищу, чтоб у него руки поотсохли! – громко ругалась тётка Фрося, присыпая землёй колдобину на тропинке. Тут она увидела соседку. – Ого! Ты кудай-то навострилась спозаранку такая гружёная? Никак на свиданку? Чё, уже в лагеря угнали мужика-то?
– Ну, – подтвердила Аля. – Под Уфу Когда поезд, не знаю, вот пораньше решила…
Под грохот колёс пролетали деревеньки с облысевшими садами. Не отставая, неслись и тёмно-синее небо, и яркая луна, и Белая Медведица. Алевтина подняла занавеску и всю дорогу не отрывалась от вагонного стекла…
«Двое суток, – предупредил хмурый вахтенный. Провёл по сумрачному коридору. Толкнул одну из дверей, – ваша». Алевтина, робея, осторожно прошла в «свидальную». – Её проглотила мрачная комната с серыми решётками на тусклых окнах, с рябыми от следов гвоздей серыми крашеными стенами и с грозными плакатами: «Не курить!», «Не сорить!». Возле серого кованого стола свинцовыми горбунами на сером полу громоздились табуретки. Настороженно встретила провислая койка с серыми одеялом и подушкой. Алевтина огляделась. – «Как в сундуке». Она толкнула под стол чемодан с котомками и робко примяла койку, словно боялась, что та укусит… Женщина почувствовала себя больной, раздавленной. Сегодня, вообще, день какой-то… И Алевтине сегодня грустно… Грустно и всех жалко. Жалко Георгия, всё же, как ни крути, а такого любимого. «Не жилось спокойно мужику, засел в эти стены…» Жалко его блаженную мать-старуху жалко детей-безотцовщину при живом отце… Ох… жалко себя… за жизнь нескладную… Горестно повздыхав, Алевтина, в ожидании мужа, устроилась на койке – притомилась в пути.
Неслышно отворилась дверь, появился невзрачный мужчина среднего роста в тапочках, чёрных штанах и чёрной куртке. В худых руках он держал веник и ведёрко с водой.
– Здравствуйте, – деликатно поздоровался вошедший, – вот… сегодня я здесь дежурный… – сказал он смущённо. – Извините. – Дежурный обмакнул веник в ведро и, разбрызгивая воду, стал подметать пол. Уборщик отводил в сторону острое плечо, маленькая, клином, голова его при этом дёргалась. – А вы к кому? – не отрываясь от занятия, тихо поинтересовался он.
Алевтина ответила, исподтишка рассматривая заключённого. «И этот… чего хорошего здесь нашёл?.. Дома бабы маются без мужиков, а они тут… хм… прохлаждаются».
– Хулиганство? – прервал её мысли дежурный.
Аля поморщилась: – Так, вроде…
– А я вот попал за друга. – После короткой паузы, мужчина снова тихо заговорил: – Глупо. Понимаете, я – шофёр. Ну и везу, значит, на поле людей в своём грузовике. Дружок – рядом: «Дай порулить!» Дал ему порулить – он всех и угробил. В канаву влетел. Только мы с ним в живых и остались. Шрам вот… на память, – подметальщик ладонью провёл по впалой щеке. – Судьба…
– Ну и?..
– Я вину взял на себя. Машина-то за мной числилась, а у друга и прав не было. Ну и заработал двенадцать лет. Восемь уже отсидел. – Сгорбившись, он снова замахал веником.
«Вот жизнь… ишь, как людьми-то играет! – подумала Аля. – Страдает, бедный, за чужое».
– Разрешите… под кроватью…
– Да, конечно, – Алевтина подобрала под себя ноги.
Дежурный приблизился, аккуратно снял с половицы сор и, не выпуская веника, жалобно посмотрел на Алевтину.
– Слышишь… сестра… – кротко улыбнулся он гнилыми зубами, – пожалей… – затравленные собачьи глаза его глядели голодно, просительно.
Алевтина, занятая раздумьями, не сразу сообразила, что к чему.
– Восемь лет… женщины не видел… – чуть не плача, шептал уборщик. – Пожалей… прошу… – несчастный понуро опустил голову, будто выклянчивал кусок хлеба.
Чего-чего, а уж такого Алевтина не ожидала! Толкнув просителя, женщина подошла к окну. За решёткой, на свободе, оранжевое солнце, разбрызгивая золото, весело прыгало по железной крыше соседнего барака, в небесном марафоне мчались белые облака, и в яркой синеве трепыхались голуби. И Алевтине вдруг стало нестерпимо жаль и этого хилого мужичонку, томящегося в неволе!
– Пожалей… Восемь лет…
– Давай. – просто сказала она, повернувшись. Ей не было стыдно перед незнакомым мужчиной. Не было страшно, что вот сейчас зайдёт Георгий… охрана… или ещё кто… Её затмила одна только человеческая жалость. – Давай, – повторила она.
Он взмок. Он обливал её липкими слюнями-поцелуями. Пальцы его дрожали.
«Господи, что же я делаю-то?..» Она дёрнулась, но везде были его потные жадные руки.
Он быстро управился и, подхватив ведёрко, юркнул за дверь.
Едва успев опомниться, Алевтина услышала торопливые шаги. Перед нею вырос свежий, широколицый Георгий. Из-под чёрной навыпуск рубахи виднелась чистая белая майка. «Тюрьма – на пользу», – не сразу узнала мужа Алевтина.
– Замуж-то не вышла? – сверкнул он фиксами с порога.
– Чего спрашиваешь? – Аля с укором посмотрела на мужа. – А то меня не знаешь… – обиделась: – Хм… вопросы какие-то… не «здрассьте», не «до свиданья»…
– Здорово! – Георгий приобнял жену. Она стояла нерадостная, равнодушная.
Муж скоро и с удовольствием ел груздочки с картошкой, с хрустом вгрызался в колечко копчёной колбасы. Жевал, прихлёбывая густым чаем.
– Вкусно! А запивону… чё-нить… покрепче не принесла?
Алевтина, полотенцем отгоняя надоедливых мух, бубнила про житьё-бытьё, словно бы и не слышала.
– Нет водки-то? – настойчиво спросил Георгий.
– Откудаф водка-то?! Ну откудаф водка-то? – сорвалась она. – Денег-то на пожрать не хватает, а тебе – «во-одка». Да и не пронесёшь её сюда.
– Захотела бы – пронесла!
– А ты чё… ещё не напился до сих пор? Дак и… – Не договорив, жена замолчала, невидящим взором уставилась куда-то поверх мужниной головы. Спохватилась: – Что… сказать-то хотела?.. – раздосадованно закусила губу, – фу, забыла! Затмилась совсем…
– Может, про ребят чего?.. – недоумённо предположил Георгий.
– Да нет… – Не вспомнив, жена принялась за подарки. – Вот… ношебные вещи. А это… носки… собачьи. Из Трезорки чёсанные. Твоя мамка послала. Тёплые. Говорит, от костей хорошо.
Скучно проходило свидание. Алевтина была не в себе. Она всё не могла сообразить, что же это такое она сотворила-то?.. Измену? Милосердие?
И вот громыхнул засов – свидание закончилось. Туго со скрипом открылась пружинная дверь и, поддав Алевтине по спине, выкинула на улицу. Подоспевший ветерок облизнул зябкой прохладой. Женщина поёжилась, замотала полушалок и с пустым чемоданом – налегке зашагала вдоль колючего забора к станции. На жухлой полянке хроменький голубок резво охаживал подружку: гулил, пыжился, выкатывал грудку с радужным отливом. Распустив крыло, приплясывал, удивляя возлюбленную. «Ишь ты, кавалер!..» – Алевтина рассмеялась, а сердце облилось вдруг печалью от услышанной давеча Жоркиной песни: «И что ты ходишь под тюрьмою?..»
Вместо своей матери Варвары, уже пенсионерки, Алевтина, кроме магазина, подсобничает и в пивнушке. Хорошо-не хорошо, жизнь заставляет растить-кормить ребят. У неё их сейчас… ого… считать нельзя – плохая примета! Со свиданки, к домашнему выводку, она принесла ещё двойню. От мужа. А… может, от того убогого, что милостиво пожалела тогда на тюремной койке…
Июнь. Погожее воскресенье. Алевтина с детьми гуляет в сквере недалеко от дома, шантрапа разбрелась по асфальту, хрумкая морковку. Шумно. Разноголосо. С улицы доносится перезвон трамваев. Горожане отдыхают: одни прогуливаются, облизывая мороженое, другие толпятся у лотка «Пиво-газ». Кто, рассевшись у пустого фонтанчика, громко спорит о том-о сём, потягивая пиво.
Вот и Аля направилась к скамеечке – «ноги не казённые. Под урной, она вдруг заметила… пять рублей![10] «Надо же! – засмеялась женщина, – вот это подарок на выходной! Целое богатство!» Мать крикнула детям: «Я здесь!», – сама, довольная, опустилась на скамейку. К ней тут же подсел какой-то здоровяк: «Привет!»
Алевтина по голосу узнала бывшего одноклассника.
– Илюшка!?
– Он самый!
– Какой ты стал… большой! Не заговорил бы – не узнала б.
Илья весело подмигнул, – дак и ты не похудела! – серьёзно добавил: – Всё такая же статная…
– Мам, купи мороженку! – К Алевтине подбежал малыш.
– И мне! И мне! – у скамейки заприплясывали остальные.
– Горлышки простудите.
– Не простудим… все едят морожено…
– Хватит! – прицыкнула мамаша.
– Я щас… – Через пять минут Илья угощал ребятишек холодным чудом. – Алька, ну как живёшь-то хоть, рассказывай!
– Представляешь! – радостно сообщила Алевтина, – только что пятёрку нашла! Иду себе иду, смотрю: под урной пятёрка лежит, меня ждёт! Я издали увидала! – Аля бережно разгладила купюру, – хм… надо же… Щас картошки, молока, сахару куплю!
И посватался одинокий Илья-машинист к бедующей Алевтине. Как паровоз, не моргнув глазом, сам готов был тянуть по жизни всю её ораву. Отказ был недлинным: «Не могу. Жору люблю… да и как же он без меня?
Пропадёт ведь. И детям он – родной. Нет, Илья, не могу».
А Жора отсидел срок от звонка до звонка. Пришёл, дети-школьники отца сторонятся, знать его не знают, да и стесняются, что сидел. От жены он отвык, хоть и не привыкал особо-то. Матушка его, Мотя, не дождалась сына-Жору – в психушке свечкой сгорела. Приунывший Георгий недолго скучал на свободе и опять за что-то сел. Потом опять… И опять… Муж после каждой случки оставлял Алевтине по ребёночку.
– Ничего, – бодрилась Алевтина, – вот окончательно поставлю детвору на ноги, определю, а там… жива-здорова буду… Учиться-то оно ведь никогда не поздно… и пенью тоже.
Годы таяли весенними сосульками, белым снегом осыпали волосы. Алевтина подымала детей, как могла-умела. А те заводили своих детишек-ребятишек да подкидывали их мамке-няньке – в компанию к её последышам.
Алевтина собирается на свиданку. Рядом крутится внук Жорик.
– Деду там несладко, – утрамбовывает сумку бабушка. – Одна радость: из дому гостинцы. Так что… надо, внучек, снести ему чё повкусней.
– Надо? – спрашивает малыш.
Алевтина на этот раз приехала раньше положенного. Она сидит у тюремных ворот и, обняв котомки, бездумно смотрит перед собою измученными глазами… Тихо-тихо кругом. Но… что это?.. Где-то далеко-далеко вдруг пискнула… полосонула по сердцу гармонь… и боязливо поманила ласковыми переливами… Алевтина встрепенулась: «Аргентинская!..» Она, боясь спугнуть мелодию, стала тихонько подскуливать: «Кишля-ари-мишля-ари-бишля-ари-и». Мелодия ответила, зазвенела… и… растворилась… Где же?.. Вернись!.. Алевтина замерла… прислушалась… «Ну, здравствуй… поседевшая любовь моя… – заплакала из глубины души другая песня. – И что ж ты ходишь под тюрьмою?..»
Алька всхлипнула и, подняв сумки, тяжело заскрипела по дорожке к проходной. Испуганная птица метнулась с пушистой заснеженной сосны – снег заклубился и… рассыпался в искристую пыль…
А Надя – вся в воспоминаниях. Перед глазами последняя встреча и она…