– Спасибо больше – сказала Элея.

– Да что уж спасибо, в такой ситуации как не помочь – Аристарх улыбнулся во все зубы.

– И всё равно… Ну ладно, я пойду, надо на поезд не опоздать – попрощалась она застенчиво.

Элея развернулась и пошла к дверям вокзала. Купив билет, она вышла на перрон и села на деревянную скамейку. В воздухе было душно, облаков практически не виднелось, и солнце беспощадно разогревало всё, до чего доставало. Элея сидела в тени, и в любое другое время очень радовалась бы этому. Обычно такие детали она подмечала, но сегодня мысли заполонили размышления об отце.

Тарас, был весьма деспотичен по своей натуре. Как многие подобные ему мужчины, он желал видеть ребёнком мальчика, поэтому не был рад рождению Элеи. Но из семьи не ушёл, так как любил Терезу – её мать. Хотя употреблять этот глагол в отношении Тараса сложно, скорее, он крепко привязался и не хотел новых отношений. Да и Тереза была женщиной хоть и грубой, но податливой, умела терпеть издёвки и насилие. С годами же Тарас мягче не стал, нежность и любовь, во всяком случае по отношению к дочери, практически никогда не проявлял. Только когда Элея училась в начальной школе, он сдержанно награждал её похвалой за хорошие оценки.

В душе были очень противоречивые чувства – как будет жить мать, если отец умрёт? Будет ли носить траур, или на следующий же месяц найдёт другого и забудет про Тараса? Мысли эти были мерзки девушке, их прервала появившаяся внезапно у перрона электричка.

В солнечном свете красовалась новенькая «Летяга». По всему корпусу расположились стилизованные изображения белок-летяг. И на безрыбье, этот поезд был шиком технической мысли. Компания ШРП – «Шикарные Рельсовые Пути», имела железнодорожную монополию в Терастии, поэтому других рыб здесь не водилось. Но нельзя откровенно ругать ШРП, ведь составы были качественными, а рисунки белок-летяг и правда шикарно смотрелись на зелёном металлическом корпусе.

Элея села рядом с окном, людей было немного – мало кто уезжал из Мраморного днём, да ещё и в четверг. Поезд стоял не более пяти минут, и под конец в вагон ввалилась группа людей, нагруженная множеством вещей. Две толстых женщины в обтягивающих блузках стояли посреди вагона со здоровыми сумками. К ним вбежал мужичок, внёс ещё столько же увесистых тюков и выбежал обратно. Поезд прогудел, и в последнее мгновение до закрытия мужичок появился вновь, внеся ещё больше багажа. С ним влетел неуклюжий высокий паренёк, нервно стирающий со лба пот. Со спины он был нагружен рюкзаком, а в руках держал небольшой торшер с бахромой. Видимо, они переезжали из Мраморного. Элея отвернулась в окно, чтобы не наблюдать печальную картину.

Эти люди экономили на газели с грузчиками, жертвуя собственным комфортом. Бедные они, на самом деле, были лишь душевно. И могли жить полноценно, если бы верили в себя и думали не прошлым.

К шести часам вечера Элея прибыла в Самоцветинск. Она сразу вызвала такси и направилась прямиком в квартиру. Заканчивался август, солнце садилось раньше, чем в начале лета. В родном дворе она очутилась уже под сумерки. Элея достала ключи с самого дна рюкзака, зашла в подъезд и медленно поднялась на второй этаж. На стук в дверь никто не отозвался. Она постучала настырнее, но никто не открывал. Не выдержав, она открыла дверь сама и зашла внутрь.

В квартире никого не было. Пахло сигаретами и пылью. Тереза раз в месяц-другой выкуривала по сигарете и , видимо, накануне тоже себя не сдержала. Тарас курил на общем балконе и иногда в туалете, так как делал это регулярно, примерно по две пачки в день, а Тереза могла себе позволить курить на кухне. Это было маленьким счастьем, которое он ей позволял. Элея разулась и прошла на кухню. В комнатке тесно ютились гарнитур, потрескавшийся столик с двумя табуретками, оконце с геранью, телевизор и большой угловой диван. Одна табуретка была выдвинута, на столе – кружка с недопитым остывшим кофе и полупустая пачка сигарет. Пепельницы в доме не было, бычки лежали в фаянсовой пиале из прошлого века.

Девушка поставила кружку в раковину, налила воды в чайник и включила его. «Целых полпачки» – думала она – «Видимо, с Тарасом что-то серьёзное». Элея с подросткового возраста называла отца только по имени.

Чайник вскипел, и она заварила растворимый кофе без сахара. Усевшись на выдвинутую табуретку, она поставила кружку на стол и тут, наконец, заметила главное. На красной упаковке сигарет, то ли ногтём, то ли чем-то другим было сцарапано слово. На рисунке изображались ужасающие по задумке чёрные лёгкие курильщика. И под ними надпись: «рак лёгких». Слово «рак» неаккуратно соскоблено. Всё стало ясно: «Точно, рак. Ну конечно, много никотина, да и всякие окисления на производстве. Теперь понятно».

Элея написала матери сообщение о том, что добралась, затем допила кофе, сходила в душ и легла в постель. Лёжа под одеялом, она думала об отце. Новость про рак, даже предположительная, пугала и делала действительность ещё острее. Последняя мысль сном была про Дафниса. Он не вышел на связь, и Элею это обижало. Она не стала звонить, закопавшись, как в песок, в свои придушенные мысли. Так проявлялись отголоски травмированного детства – не беспокоить спящего отца, чтобы не вызвать гнев. Элея накрылась одеялом с головой и уснула.

***

Сон прервал звонок матери. Тереза сообщила, что состояние отца ухудшается, и лучше немедленно приехать. "Если ты вообще любишь его" – прозвучало эхом в телефоне. Голос матери был как обычно груб и резок, но Элея сумела уловить и другие интонации в коротких фразах. Она почувствовала страх, панику и нежелание верить в происходящее.

Тереза не сказала напрямую о приближающийся смерти мужа, она не могла это сделать буквально физически. Её давно сформировавшийся мозг поставил железобетонные барьеры, табуирующие любые разговоры о смерти. Как это и бывает с железобетоном, со временем он износился и даже смог пропустить через себя тоненькие корни ростков.

Элея сорвалась с кровати, быстро оделась и выбежала на улицу, предварительно заказав такси. Бесконечный поток мыслей прервать удалось лишь одним стремлением – положится на судьбу и отдаться воле случая. Ей представлялось, как мать будет ждать от неё слов о любви, и как Элее будет дурно, ведь она не сможет их произнести. Дурно, мерзко, и слезоточиво. Ведь человек умирает один раз, и больше она сказать ему ничего не сможет. Никогда.

Элея стала ощущать себя столь невыносимо, что даже убрала телефон из рук, дабы не видеть своего едва уловимого отражения. Она желала не застать отца живым.

Ехать пришлось практически через половину города, Нинельский район был большим. В такси от Дафниса пришло сообщение: «Извини, что не позвонил, пришлось задержаться в зоне до утра. Позвони, как проснёшься». Элея тотчас воспользовалась предложением, но только со второй попытки добилась ответа.

Он рассказывал, а Элея слушала, но не могла сконцентрироваться. На моменте с тачкой она снова переспросила.

– Ещё раз – ты посадил его в тачку и катил несколько часов?

– Да, да, да – тараторил Дафнис – ты вообще слушаешь?

– Да слушаю, слушаю.

– Долго тебе ещё ехать?

– Минут десять.

– Хорошо, немного осталось – он продолжил. – Дойдя до коридора, который наружу выводит, придумал систему – как вытащить его через этот шкуродер. Подложил доску и покатил вверх, спиной вперёд. Вернее, не покатил, а потащил, сам пятясь назад.

Элея слушала, но думала о другом. Ей сейчас нужен был человек, который бы утешил, а не рассказывал про собственную крутость. Дафнис был слишком незрелым для поддержки в такой ситуации. В свои двадцать два года мыслил он на полные шестнадцать.

– Одним словом, справились – говорил Дафнис. – Вышли к маяку и наткнулись на Агафона, который дежурил там. Дождались Аристарха с Варварой и уплыли на берег.

– Понятно – растянула Элея, стараясь скрыть безразличие.

– Не воодушевляюще – обиженно прозвучало в ответ.

– Что тебе сказать… Молодец, нашёл себе снова приключения. Ладно, мы почти приехали – обронила она и закончила разговор.

Через пять минут Элея стояла у главного входа в больницу. Белые колонны с потрескавшейся штукатуркой держали на себе современную крышу. Железные листы, выполняющие роль черепицы, поблёскивали на солнце. На них сидели голуби. Здание было ещё времён Коккино, но многое в нём переменилось. Величественные колонны, иллюстрирующие когда-то дух империализма, подпирали маленькую и печальную крышу, свинченную какой-то неумелой бригадой рабочих. Хоть стыки были и ровные, с боковых сторон торчала зелёная минеральная вата, и в некоторых местах виднелась жёлтая строительная пена. Вину несли те, кто этих рабочих нанял, и те, кто утвердил мизерный для такого здания проект. Видимо, выделенные деньги дошли до крыши в намного меньшем объёме, чем планировалось.

В регистратуре Элею отправили на четвёртый этаж, в шестое крыло, через пятнадцать минут она нашла нужную палату. Если в начале пути она торопилась, то в процессе становилась все медлительнее. Наконец, подойдя к двери, оцепенела совсем, не решаясь зайти. Несколько минут понадобилось, чтобы собраться с силами и сделать действие. Она зажмурилась и постучала.

– Что там? – раздался недовольный голос.

– Я к пациенту, Тарас зовут – сказала Элея, приоткрыв дверь.

Изнутри выглянула медсестра милой наружности.

– Кем приходитесь? – спросила она голосом брюзжащим и отдающим ржавчиной, никак не соотносящимся с её видом

– Дочь.

Медсестра подошла вплотную и открыла дверь.

– Очень жаль, он скончался, только тело забрали – сказала она уже без брюзжания, но всё ещё слегка ржаво

– Вы в порядке?

– Да.

– Тогда пододвинтесь – и медсестра протиснулась в дверной проём.

Элея села на кожаный пуф около двери. «Не успела… так боялась успеть, и в итоге не успела». Она сидела, а в голове был вакуум. Элея холодным взглядом смотрела в пол.

Спустя несколько минут она поплелась по коридору в обратном направлении. Вдруг в проходе появилась Тереза и, посмотрев заплаканными глазами, подошла к ней. Элея встрепенулась, но потом застыдилась и опустила лицо. Приблизившись, Тереза ничего не стала говорить и просто обняла дочь.