К вечеру ветер совсем успокоился. Если весь день он будто бы с кем-то ругался, то сейчас чуть слышно что-то шептал или напевал колыбельную бушующему перед сном солнцу. Небо над горами заливалось розовыми и оранжевыми оттенками, озеро всё впитывало и отражало. Это был последний красочный взрыв световой фазы дня, ее выплеск завораживал и отражал в себе весь прошедший день. Солнце, создающее это великолепие, будто старалось поразить последний раз, перед тем как передать штурвал другому капитану. Этот всплеск небесных волн начинал угасать, и солнце скрывалось за горами.

Для Гермеса день был таким же обыкновенным, как и большинство предыдущих. Конечно, с появлением Дафниса его повседневный досуг изменился, но не вышел за рамки привычной рутины.

Для Дафниса, уже находящегося в поселении достаточное время чтобы обвыкнуться, день тоже не вызывал душевных потрясений. Он находился на промежуточной стадии адаптации к лесной жизни. Простыми словами, дерево с кружками его уже не удивляло, но долгие разговоры за кухонным столом всё ещё вскрывали чувства глубинных переживаний.

Для Элеи же всё до сих пор было диковинно. Она приехала сюда во второй раз и ещё совсем ни к чему не привыкла.

Из людей она была таких, кто детали подмечал, но особого трепета к ним не испытывал. То есть, конечно, она видела закат фантастического цвета, видела переливающуюся водную гладь. Она понимала всю трепетность живой, первозданной природы, вечной в своём проявлении, и столь редко ею наблюдаемой в силу городского типа жизни. Она всё понимала, но ничего не чувствовала. И собственное безразличие тоже сознавала, чувствуя лишь жалость и мерзкую, пронизывающую тоску. Единственные чувства, ютящиеся в её душе.

Элея познакомилась с Дафнисом в полные семнадцать, к тому моменту её любовный опыт был практически нулевым. Формируясь в железных клешнях отца и пренебрежительном отношении матери, только к семнадцати годам она начала ощущать себя в этом мире хоть немного полноценно. И в тот момент, как по волшебству, в поле зрения оказался Дафнис. Достаточно феминный, гладковыбритый юноша, сказавший Элее несколько заурядных фраз об её завораживающей уникальности, показав ей другой отношение, отличное от родительского. В первые недели общения сознание Элеи и нарисовало ту фигуру Дафниса, которую она снова начала вскрывать из памяти, когда ехала в лес.

Дафнис, по сути, был зеркальным отражением отца Элеи. И не просто другим человеком, у которого отличаются взгляды на мир и житейские ценности, а именно противоположным по всем этим критериям. Где отец Элеи проявлял грубость и оскорбления, Дафнис показывал сочувствие и нежность. Там, где от Элеи всё детство требовались чрезмерная внимательность и послушание, Дафнис либо не замечал, либо обесценивал, сам того не ведая. Казалось бы, обесценивая, он должен был отталкивать Элею от себя, но происходило обратное – она всё прощала и сильнее притягивалась.

Острые эмоции притуплял страх разрушить идеальный образ, а обычные деньки были и так спокойными, что тоже было для Элеи в новинку, лишь укрепляя её привязанность.

Солнце ещё ниже опустилось за горы, из леса повеяло тьмой. Весь закат Элея сидела на деревянном помосте основного лодочного пирса. Укутавшись в лесную брезентовую куртку, она тщетно старалась не привлекать внимания вездесущих комаров. У этих насекомых был вечерний вылет, в течении часа они, как безумные, искали свою кровавую пищу.

Позади затрещали разгорающиеся брёвна. Это пришедшая из бани Варвара зажгла вечернее костровище, предназначенное для совместных посиделок, бурных разговоров и песен под гитару. Элея, недолго размышляя, направилась к огню. Она села на скамейку, собранную из поваленной крупной берёзы и двух сосновых пеньков.

Огонь разгорался, а со спины подползала ночь.

День за днём Элея привязывалась к Дафнису всё сильнее. Она долгое время этого не замечала, начав что-то понимать только тогда, когда во время ссоры мысль о расставании повергла её в ужас и необъяснимый страх. Она начала задумываться о том, что может остаться одна. В сознании судорожно забегали крысы страха. Но сколько бы эти крысы там не носились, в итоге их всё ровно настигла такса – измученность и желание двигаться дальше.

Когда такса загрызла крыс, Элея вместо охотничьего наслаждения собаки ощутила невыносимую боль умирающих грызунов. Она вернулась к родителям, в первую ночь было невыносимо больно. Суицидальные мысли накинулись на неё вперемешку с родительским осуждением. Они не могли не принять обратно в дом, но было ли их принятие лучше отказа?..

Элея не умерла, не вскрыла вены и ничем не отравилась, нет, она выдержала и осталась жить. Но она нашла другой способ самоуничтожения, от которого не могла излечиться. Способ, иссушающий изнутри днём за днём.

Агафон принёс охапку дров из-под стола и вывалил её рядом с костровищем. Огонь быстро схватился, Элее начало обжигать колени. Она сдвинулась на край берёзы, а на её место уселась Исидора, распустившая длинные чёрные волосы. Девушка стала расчёсывать их в непосредственной, даже опасной близости к огню. Элея почувствовала приятный запах помытой головы и поняла, что Исидора таким образом целенаправленно сушит волосы.

Элея перевела взгляд на пляшущие языки пламени и снова пропала мыслями из настоящего времени, оставшись наедине с тоской. Этот день принёс много душевных открытий, но она не была им рада. Увидев обратную сторону своих желаний, она ясно представила, как осенью переедет к Дафнису в квартиру, будет вместе с ним проводить зимние вечера, но к весне её жизнь абсолютно не поменяется. И главное – она увидела в этом всём собственное безразличие к жизни.

В какой-то степени это состояние Элеи было таким же самоуничтожением, как и её отношение к поеданию пищи. Просто проявлялось в другом роде. Если, неконтролируемо наевшись до предела, она шла всё это из себя выпускать, то в случае её отношений с Дафнисом, осознанно, но также неконтролируемо, обрекала себя на страдания. Она знала, что ей будет плохо и шла на это.

Костёр обрастал людьми. Аристарх принёс гитару и уместился на маленькую поношенную треногу, перешитую на много раз. Он поставил её рядом с Фотиной, сидевшей в туристическом кресле. Разместившись, он поставил гитару на колено и начал настраивать. На чёрном полированном корпусе отражались танцующие языки пламени. Гитара казалась огненно-оранжевой.

Аристарх подкручивал колки, дёргал за струны и смотрел на меленький тюнер, прицепленный, как прищепка, к верхней части грифа. Каждую он настырно перепроверял, наконец, закончил и мягко провёл рукой по всем струнам. Гитара зазвучала классическим шестизвучием. Лицо Аристарха исказилось в безрадостной ухмылке, он начал подтягивать пятую и шестую струны на слух, затем снова повторил ритуал с проигрыванием открытых струн. Звук от предыдущего практически ничем не отличался, но в этот раз его всё устроило, и он едва заметно улыбнулся. Переключив внимание на костёр, Аристарх понял, что пока гитара не требуется. Над огнём летали острые фразы спорящих людей.

Бохус и Варвара не сошлись взглядами в отношении флюоресцентной слюды, добытой Гермесом в недрах штолен. Суть спора заключалась в том, что изучаемая ими порода потеряла свои светящиеся свойства, и следовательно, стала обыкновенной слюдой, которой здесь хватало. Варвара считала, что в «белом доме», выполнявшем функцию лаборотории, было слишком светло, и то, что в этой слюде светилось, просто развеялось. Бохус же считал, что слюда перестала излучать свет, потому что её «потревожили», и что-то там в ней переменилось.

На самом деле, решения у их надуманного конфликта на данный момент не было. Варвара всю жизнь задирала Бохуса, сейчас делая это скорее по привычке, чем по необходимости. Наконец, сестра с братом успокоились, договорившись, что им точно необходимы новые объекты для изучения, и в следующий раз добыть руду предстоит в два герметичных контейнера – один полностью сухой, другой слегка наполненный водой, главное – оба полностью изолированные от какого-либо света. Гермес, кому и предстояло это провернуть, не мог ни возразить, ни поддержать, его не было возле костра. Он вместе с Дафнисом находился в бане.

В лесу воцарилась тишина. Каждый сидел и смотрел на огонь, погружаясь в размышления. Тихонько зазвенели мягкие аккорды. Казалось, никто из окружающих не нужен Аристарху, и играет он только для себя, но это было ошибочным суждением.

– Ну, не томи – недовольно, но уважительно высказал Бохус.

Аристарх выпрямил руки, хрустнул локтями и поставил первый аккорд. Он медлительно провёл по струнам, затем сменил аккорд и снова повторил действие. Затем ещё и ещё. Проиграв четыре аккорда, он на секунду остановился, а затем начал по новой, стремительно набирая темп. Войдя во вкус, он без конца проигрывал четыре созвучия, незамысловато пристукивая рукой, с каждым разом ускоряясь. Когда скорость достигла предела, он добавил в действие еще больше сил и, наконец, замер в оцепенении.

Аристарх обвёл сидящих взглядом и понял, что вступление произвело нужный эффект. Даже Элея, слегка напуганная такой активной игрой, выскочила в реальный мир из своих мыслей.

Аристарх снова поставил аккорд и извлёк уже знакомый всем звук. Он начал плавно петь, потихоньку ускоряясь. Песня от куплета к куплету несла в себе то, что автор её был человеком своевольным и ради сцели был готов пойти на всё. И настойчиво рекомендовал всё от него прятать, будь то забор, конь, или даже девушка.

Элея вслушивалась в смысл слов и снова впадала в апатию, но оторваться от пения Аристарха не могла. С каждым припевом, из раза в раз более энергичным, чем предыдущий, она проникалась отчаянными мыслями. Когда Аристарх доиграл, скучная хандра в душе Элеи заменилась решительным желанием что-то менять. Она уже была готова сорваться и бежать, но зазвучала следующая песня, и Элея не смогла пошевелится.

Разогрев музыкальный аппетит громким эмоциональным номером, Аристарх начал играть более спокойные композиции. Акакий, сидящий рядом с братом, подкинул в костёр последние полешки. Ночь тянулась спокойно и размеренно, через час из бани вернулись почти все, через полтора Дафнис, Варвара, Акакий и Бохус ушли спать. Аристарх играл последние песни перед тем, как самому уйти на боковую.

Тихо зазвучали аккорды…

Один, другой, затем ещё одни, ещё другой.

Лицо Элеи горело от жара костра, а спина чувствовала ночной холод. Она смотрела на Аристарха, видела, как он затягивал очередную песню. Жёлтые зубы, конский редкий хвост, проникновенные глаза слегка на выкате, со слезливой маслянистостью внутри. Он дёргал струны, мастерски и заученно распевая трогательный куплет. Его пение с непривычки повергло Элею в неприятное состояние. Он напомнил отца в годы ее детства – такой же маленький мужчина с тонкими ногами и громким и высоким голосом.

Отыграв основные лесные хиты, Аристарх начал петь песни совсем неизвестные. Так как практически все разошлись, никто не подпевал, Фотина старалась изо всех сил поддерживать мужа. Мягким, но совсем не певчим голосом, она фальшиво распевала какой-то романс про сказочный столичный город. И делала это так искренне, что фальш была только в музыкальной чёткости, а не в посыле. Удивительно, но в редкие моменты она могла быть эмпатичной и очень чувственной. Скорее всего, так отражалось в ней тяжёлое детство.

Исполнив припев в последний раз, она посмотрела на Аристарха, глазами полными довольства и усталости. Наверное, если бы не жизненные обстоятельства, она бы отлично чувствовала себя в театральной труппе, гастролирующей по миру.

Элее этот взгляд показался удивительным, и неспроста. В обычной рабочей жизни отношения Фотины и Аристарха выглядели в большей мере партнёрскими. Какие-то бытовые знаки внимания, обычно проявляющиеся у влюблённых, между ними практически не проскакивали. И Элея, будучи в поселении второй раз, записала их брак как скучный, уже забывший о любви и страсти. Увидев этот взгляд, Элея поняла, что всё было не так однозначно. В глубине души Фотины ещё теплился лучик искренности, доброты и девичьего запала, тех качеств, которые она задавила толстым башмаком собственного хладнокровия.

Элею это поразило, одновременно подкинув самоуничижительных мыслей. Она понимала, что давно не испытывала подобных чувств и лишь смотрела внутрь себя мёртвым взглядом.

У огня остались только Элея, Гермес и Агафон. Сидели они в тишине сонно смотрели в тлеющие угли.

Элея за этот вечер испытала чувство не только обречённой тоски, но и чего-то похожего на тихое наслаждение. Находясь в компании, в музыке, а главное – в отдалении от городской суеты, она ненадолго смогла расслабиться. Буквально на секунду отпустить гнетущие мысли и забыться среди леса и огня.

– Как тебе наше поселение? – спросил Гермес, переключая внимание на себя.

– Сейчас понравилось.

– А до этого разве было плохо?

– До этого я была ещё слишком закрыта, но гитара Аристарха творит чудеса.

Гермес положил ещё одно полешко на тлеющие угли. Оно почти сразу занялось.

– Почему Дафнис от вас не уезжает? – тихо спросила Элея

– Он очарован – улыбнулся Гермес, почему-то тоже вспомнив поющего Аристарха.

Он знал, что тот не любил петь, хоть и делал это мастерски. Вернее, не любил этого делать, если рядом сидели люди и молчали. Излюбленным для него было, когда толпа являлась голосом, а он лишь аккомпанировал. Вдруг в голове Гермеса галопом пронеслась язвительная мысль: "Он это любит, потому что, по сути, ничего не добился, и ему нравится ощущать, когда толпа внимает. Так он тешит иллюзию своей огромной значимости для поселения". Пробежали мурашки. Он никогда не испытывал подобных обличающих эмоций к кому-либо из поселения.

– Что такое? – спросила Элея, заметившая эти мысли.

– Да ничего особенного, просто вспоминал себя. Я тоже когда-то был очарован как Дафнис: слушал гитару с влюбленными глазами, внимал каждому слову Фотины.

– А сейчас?

– Сейчас… Я закурю?

– Да, пожалуйста.

Гермес открыл пачку и достал сигарету. Он чиркнул зажигалкой и задымил.

– А сейчас не знаю. Я так давно здесь, что не могу представить себя где-то ещё.

– Привык, получается – вклинился наивный Агафон.

– Получается – кивнул Гермес и выпустил горькое кольцо дыма.

Гермес хотел выведать: как же Элея чувствует себя в отношениях с Дафнисом? Было интересно, поменялось ли что-то. После их прошлого разговора на берегу он чувствовал некую ответственность за это. Но напрямую спросить не решался, так как понимал, что при Агафоне Элея не станет откровенничать. Исправить ситуацию Гермес решил фразой, создающей для Агафона ощущение собственной неуместности.

– Элея – сказал Гермес голосом более мягким, чем обычно – как тебе эти красивые звёзды?

И точно, как запрограммированный, Агафон вскочил и удалился в палатку. Гермес не дождался ответа Элеи, необходимости в нём уже не было, и продолжил диалог как ни в чём не бывало.

– На самом деле, я хотел расспросить про Дафниса и узнать, если ты не против, как там у вас складываются отношения. Я теперь, можно сказать, волнуюсь, вдруг ты из-за меня делаешь себе плохо.

Элея, поражённая фразой про звёзды, смотрела на Гермеса, не совсем понимая вопроса. За несколько мгновений она испытала удивление, затем последовало смущение, а вскоре промелькнула и искра заинтересованности. Но когда поняла, что Гермес задал вопрос только для отвлечения Агафона, испытала разочарование. Слушая дальше, улавливая смущенные интонации Гермеса, она заново растаяла, разочарование вновь сменилось интересом.

Испытав столько эмоций за короткий промежуток времени, Элея не знала, что говорить, и затянулась пауза. Они молчали, каждому от этого становилось неловко. Гермес достаточно по-детски обдумывал сказанную фразу, разыскивая, чем мог её обидеть. Она же, поражённая этим разговором, вдруг посмотрела на Гермеса совсем с другого угла. В первый раз она увидела, что Гермес – это никакой-то отдалённый взрослый мужчина, бродящий по лесу, а достаточно близкий по возрасту человек, не так уж сильно от неё отличающийся. Произнеся фразу про звёзды, Гермес, сам того не ведая, заложил в голове Элеи фундамент для дальнейшего строительства.

Придя к выводу, что нужно наконец что-то сказать, Элея озвучила вслух отчаянную мысль, которую вряд ли бы сказала в другом контексте, другому человеку и в другом месте.

– А пойдём на берег.

– Пойдём – протянул Гермес, тщетно стараясь не выдавать удивления.

Элея встала, увлекая Гермеса за собой. Они расположились на холодных досках пирса, напротив кристально чистого зеркала озера. Звёзды отражались в воде с такой досканальностью, что по невнимательности можно было подумать, что небо разлилось перед ними.

– Я послушала твоего совета, решила всё проработать, и поначалу казалось, что всё делаю правильно, всё было просто и главное… Очень знакомо.

– Чувствую, дальше будет что-то не так.

– Нет, нет! – импульсивно бросила Элея, отказываясь от собственных умозаключений.

Она замолчала, остыла и продолжила.

– Могло быть не так. За сегодняшний вечер я многое поняла – ее голос слегка дрожал. – Знаешь, думаю, я бы вновь сблизилась с Дафнисом. И не потому, что мне нравилось быть с ним, а как раз от обратного, нахождение рядом приносило бы боль. И он не виноват, он даже этого не понимает, просто живёт как живётся. Всё бы это происходило потому, что я не умею жить, не причиняя себе боли. Всю жизнь я так или иначе делала это, и отношения с Дафнисом, которые казались такими необходимыми, были лишь очередным способом медленного самоуничтожения.

Гермес, слушая со всей внимательностью, сопереживал ей и не знал как выразить свои чувства. Он перевёл взгляд на её глаза и увидел в них стеклянные блики. Затем молча обнял Элею. Оба дрожали от волнения.

Расцепившись, Элея посмотрела на него и улыбнулась.

– Что? – спросил тоже заулыбавшийся Гермес.

– Я рада, что ты выслушал, мало кому в жизни я так изливала душу.

– Приятно чувствовать себя особенным – сказал Гермес, теряя дрожь. – Но ведь мы и нужны друг другу, чтобы не выглядеть сумасшедшими. В диалогах между людьми что-то есть…

Он посмотрел на лицо девушки в лунном свете и почувствовал нечто, давно заколоченное им в сосновый гроб. В голове появились мысли, которых до этого момента там не было. Он по привычке пробовал их отогнать, но не получалось. Колола совесть, но учащённые удары сердца прерывали моральное угнетение. Совершив внутри себя грандиозную борьбу, он оставил только одну точку между угрызениями совести и желанием потеряться в мыслях. Он выбрал положиться на судьбу.

Элея посмотрела на лицо Гермеса, и что-то внутри начало происходить. Словно медленно взрывался фейерверк, и она не могла остановить процесс.

Два силуэта. Берег озера. Звёзды. Полная тишина и пару дрожащих сердец.