Пишу в сокращении из книги В.Ф. Мясникова «Таборинская старина». Охота осуществлялась круглый год, но делалось всё с умом. Охотник прекрасно себе представлял, что живёт он не одним днём, а брал столько от природы, сколько нужно было для минимального удовлетворения потребностей. Очень бережно население относилось к лесу. Никогда не допускались пожары по вине человека. По возможности среди обитателей тайги отдавали предпочтение самкам, отстреливая самцов, например лосей. А вот с перелетной дичью не церемонились. На охоте действовали свои законы. Были общие угодья среди деревень. Здесь мог каждый добывать себе на пропитание. И здесь же набивали руку и глаз, учились охотничьим премудростям подрастающие дети.

В летние месяцы невозможно было сохранить добытое мясо, хоть на какой-то срок, электрических холодильников же не было. Поэтому мясо убитого лося или медведя раздавалось жителям всей деревни. При следующей удаче кто-то другой так же делился с односельчанами. Во время промысловой охоты ловушки, которые могли бы покалечить или прибить собаку, никогда не настораживались.

Главным объектом охоты для пропитания были лоси. Охотились на них практически круглый год. В начале лета, когда начинались комары, только что вылинявший лось бежал к воде. Только в воде можно было спасаться от полчищ гнуса. А когда поднималась жара, на смену комарам появлялись оводы, и опять никого спасенья. В это время уходила весенняя вода, высыхали болотца, ляги, лужи, ямы, ручьи, и лоси спасались в речках. Охотники плыли на лодках, а ошалевшие от кровососов лоси не обращали на них внимания. Такого лося было легко убить. Называется этот способ охоты «тормолять». Отсюда, видимо, и название деревни Тормоли.

Осенью, как правило, на лося охотились с собакой. Лосю свойственно делать постоянные переходы по определенному пути. На этих тропах делались завалы из тонких деревьев и оставлялись узкие проходы. В эти проходы ставились либо петли («плёнки»), либо ставились ножи в два рядом стоящие дерева на определённой высоте. Лось попадал или в петлю, или напарывался на ножи. Иногда охотнику не представлялось возможным проверить такие насторожки несколько дней. Мясо пострадавшего лося оказывалось подпорченным, но это охотника не расстраивало. В.Ф. Мясникову рассказывали охотники старики, что манси местные, да и старожилы русские любили мясо с душком и с удовольствием его ели. Он сам нарывался на такое угощение. Шкуру лося выделывали, кожа шла на пошив обуви.

В большом количестве ловили зайцев. Ставили «кулёмки» – дворик из кольев с воротцами, в котором настораживался слопец. Слопцами отлавливали и боровую дичь. Делалось это так. На берегах речек, где птицы собирали гальку, роясь в песке, ставились эти ловушки. Вырубались две довольно увесистые, метра по два с половиной слеги. На одном конце делался раскол в обеих, и забивалась в этот раскол деревянная пластинка, слеги соединялись между собой жёстко. Вторые концы, в случае необходимости, соединялись подобным образом. Эта убойная плаха настораживалась известным способом и, когда птица наступала на сторожку, обрушивалась на неё и приплющивала к земле. Таким образом, на песчаных борах и вдоль песчаных берегов речек отлавливались сотни глухарей, тетеревов, рябчиков. Чтобы дольше сохранить мясо, вынимали внутренности и неощипанных подвешивали на деревьях вблизи избушек. Учитывая, что во второй середине сентября – первой половине октября ночи достаточно холодные, то в таком виде птица хранилась неделями. Зайчиков отлавливали зимой в «кулёмки», приманивая их осиновыми прутьями, корой которых они питаются в холодные месяцы.

На соболя охотились с собакой, однако и «кулёмки» применяли. Стоил соболь в те времена дорого. Американский писатель О. Генри в рассказе «Русские соболя» повествует о том, как у одного господина украли муфту и боа из соболей, и это считалось в XIX веке целым состоянием. Конечно, таборинских охотников на протяжении веков обманывали, но все-таки за соболя можно было в конце XIX начале XX века приобрести хорошее бельгийское ружьё.

Боровую и водоплавающую дичь до появления огнестрельного оружия вогулы промышляли из луков. На уток ставили городки. Над водой натягивался на определенной высоте шнур, к которому подвязывались силки рядышком друг к другу. Особенно часто в такую снасть попадались утки нырковые или, как их называли местные охотники, городковые.

Охота и рыбалка, как любовь и разлука, всегда рядом. Вряд ли таборинские манси изобрели что-то новое в рыбалке. Ермолаев В.Н. в своём «исследовании Тавдинское мест описание» пишет так: «Рыбу ловили сетями из крапивной нити, «мордами» – ловушками из прутьев, крючковой снастью, жердяными запорами в устье малых речек, а также били гарпуном». Однако их соседи-таборинцы применяли те же технологии. Возможно, в более ранний период шла вход и крапива, но в более поздние века научились прясть ткань и вязать. И тут в ход пошла холщовая нить. Нитку изо льна вытягивали тонкую, кручёную. И, видимо, владея искусством вязания, научились делать одностенные, двухстенные и трёхстенные сети. Об этих сетях рассказывает знаменитый ихтиолог Сабанеев. Но это всё было потом.

А в ранние века, что можно было придумать лучше, чем запор? Весной наступает половодье. В это время рыба идёт на нерест, выходя на мели. На этих же мелях-плёсах, кормится зеленью, которая быстро пробивается в тёплой воде. Здесь же и хищная рыба, для неё свой корм: мелкая рыбёшка, лягушки, утята и т. д., а когда вода начинает «спадать», вся эта живность скатывается в русла речек, из которых уходит в более глубокие водоёмы. Так вот, в устье речек ставилось жердяное торчьё. Оно переплеталось мочалом и своеобразная ширма. В узкий проход, который оставлялся специально, ставилась ловушка из плетёных прутьев, которая у рыбаков до сих пор называется «морда», правда, сейчас она делается из проволоки.

«Морды» ставились на запорах и осенью, когда из проточных озёр по протоке выходила на зимовку рыба, особенно щука. Начинался этот выход с листопадом. Ставились «морды» и на карасей. В качестве приманки клалась картошка варёная или сухари.

Гарпуны повсеместно использовались с незапамятных времен. Позже на смену пришла острога. Она отличалась от гарпуна тем, что в ней было несколько зубьев, и вероятность попадания резко возрастала.

Река Тавда и её притоки каждую зиму, примерно в конце января-начале февраля, подвергались «загару». В воде резко падало содержание кислорода, и рыба устремляется к ключам, несущим насыщенную кислородом воду. У ключей скопившуюся рыбу можно было ловить руками. Это явление происходило ежегодно, случай не упускался. Ключи перетапливали, на реке делалось прорубь-майна, и рыба сама лезла в руки. На ключевых местах вдоль берега скапливалось много рыбы, и здесь выставлялись так называемые «котцы». Из соснового кряжа щепалась лучина-жильё (связь) и от берега делалась стенка. Заканчивалась она бочкой, в которой скапливалась рыба и вычерпывалась саком. Для рыбной ловли применялись и всевозможные крючки. Позже, в XIX веке, стали плести сети из прядёных ниток. В. Мясников пишет: «Я такие сети видел в 60-е годы. Каким чудом они сохранились, я не объясню. Сейчас в такую сеть вряд ли что поймаешь, а тогда загоном ловили».

Как ни важны были у таборинцев разные промыслы, хлебопашество всегда оставалось во главе угла. Вся земля пахотная между русскими и манси была размежевана. На каждого жителя мужского пола полагалась одна десятина земли (примерно гектар), на женщин это правило не распространялась. Размеряли землю саженями, аршинами. Передел производился раз в 10 лет. Если в семье рождался мальчик, то он наделялся землёй, не ожидая передела. Плохо было тем семьям, в которых преобладал женский пол.

В ходу, конечно, была деревянная соха и такая же борона. Применялась трёхпольная система земледелия. Первый год поле засеивается озимыми, второй год яровыми, третий год гуляет под паром. Доминирующими культурами были рожь и ячмень. Сеяли и овёс, который был необходим для лошадей. Участки были в разных местах. Во-первых, земли были разные по плодородию; во-вторых, постоянные переделы сохраняли чересполосицу. Жали хлеб серпами, связывали снопы, свозили и сушили в овинах. Овин – это сарай, похожий на большую баню по-чёрному. Входило в него снопов 150–200. Подсушенные колосья легче обмолачивались, да и для хранения зерна нужна влажность не более 16 %. Всё рассчитывалось благодаря опыту крестьянина. Обмолот производился цепами. Цеп – довольно простой механизм. К двухметровой палке крепился подвижно полуметровый брусок, им-то и били по сухим колосьям. Солома отгребалась граблями, а мякина от зерна на ветру отвеивалась при подбрасывании сорного зерна деревянной лопатой. Площадка, на которой обмолачивалось зерно, называлось «ладонь».

Хлеб стряпали из ржаной муки. Пшеницы сеяли мало, связано это было с её поздними сроками созревания, поэтому пшеничный хлеб ели редко, по праздникам. Ячмень шёл на крупу, которую делали простым способом. Деревянная ступа, аналогичная той, в которой летала Баба-Яга, и деревянный пест. Зерно влажное вспрыскивали водой, перед тем как толочь, ударами песта толкли до тех пор, пока оно не освобождалось от плевел. Затем в деревянном корытце его встряхивали, постепенно удаляя шелуху.

Картофеля садили и ели мало, да и появился он в Сибири не так скоро. Из ягод больше всего собирали бруснику, её можно было напарить и намочить впрок. Но брали и клюкву, и голубику с черникой, и лесной малиной баловались.

Суточный рацион был небогат, пища однообразна. Урожаи были низкими, не превышали 70 пудов с десятины. Зерно размалывали на ручных жерновах, позже появились ветряные мельницы. За размол 190 пудов нужно было отработать 1 день в страду. Из муки умели делать кулагу и квас. Сладости стали появляться с развитием торговли. Но пряники и конфеты для простых людей были большой редкостью, а сахар к чаю подавался символически. Маленького кусочка хватало вполне. Часть его оставалось, и по этикету кусочек клали на дно опрокинутой кружки.

К 1869 году в Таборинском крае насчитывалось 22 деревни. Деревни, как правило, основывались возле реки Тавды и по её протокам. Поскольку дорог не было, то водное сообщение было крайне важно. Нужна была и вода подходящая, и для пахоты достаточно земли, и угодья удобные для охоты и рыбалки. Деревеньки по численности были небольшие, редко достигали 30 дворов. Жили семьями, родственные связи были довольно сильны.

В мансийских паулах до прихода русских жилищем служила юрта, несколько отличавшаяся от русской избы. Это естественное природное явление, при котором любая река наступает на один из берегов. В.Ф. Мясников пишет: «Я наблюдаю уже многие годы, как в обрыве берега с обрушением земли появляются остатки срубов, хорошо сохранившиеся во времени. Четыре ряда брёвен, толщиной сантиметров 20 каждое и длиной 3–3,5 м, представляли ту часть юрты, которая вкапывалась в землю. Чашки углов без выступов, зауголков, в них в земле просто не было необходимости. Наземная часть юрты, конечно же, не сохранилась, но по такому же принципу строились охотничьи избушки, которые в 50-е годы прошлого века я встречал. Над землей надстройка из нескольких рядов брёвен делалась с таким расчетом, чтобы можно было стоять, не упираясь в потолок, но не выше, так сохранялось больше тепла зимой. В углу находился очаг. Берег обваливается, и из срубов выпадает кирпич в одном из углов. Кирпичный очаг, видимо, появляется в юртах с приходом русских».

Размещались юрты беспорядочно, также беспорядочно ставились и дома, которые рубились по соседству пришлого русского населения. Отец отделял взрослых сыновей в дома, которые были рядом. Никакой планировки населённых пунктов не существовало. Мансийские (вогульские) паулы часто существовали с русскими деревнями, и это способствовало обмену опытом. Манси со временем позаимствовали опыт в вопросах строительства жилья у русских. В.Ф. Мясников пишет: «В деревне Кошня в 50-е годы прошлого столетия, будучи пацаном, я видел дома, которым было более ста лет. Срублены они были только топором, поскольку поперечных пил в то время просто не существовало. Был такой дом и в Якшино. А выглядели эти дома очень красиво, так как были сделаны мастерски».

В конце огорода у части семей строились бани, топились они по-чёрному. Ставили их в конце огорода потому, что печки в этой бане не было. Просто разводился костер на глинобитном возвышении, здесь же грелась вода в медном котле. Открытый огонь нередко приводил к пожарам и, чтобы обезопасить жилище, баня выносилась на значительное удаление. При доме был скотный двор. Строился он так, чтобы можно было разместить скот в хлеву, и «метать» запас сена. В деревне Ермакове ещё в каждом дворе были амбары, в которых хранили зерно и другие съестные припасы.

В XIX веке, как у русских, так и у манси было достаточно много домов, которые вызывали восхищение. Существовали некоторые формы этих домов. Одноколки – четырёхстенные дома с одной комнатой. Пятистенная – дома с кухней (куфней) и горницей. Шестистенки – дома с тремя комнатами. Входная дверь прорубалась в среднюю комнату, по обе стороны от которой было ещё две комнаты. Шестистенки с коридором. В этих домах кухня и горница были через коридор, то есть, как сейчас принято называть, изолированные. Крестовые дома – дома с капитальными стенами крестом. Здесь уже было 4 комнаты. Не были редкостью и двухэтажные дома. Ставни, наличники, карнизы деревянных домов украшались зачастую резьбой. На русской печи и на палатях под потолком спали, я это помню из своего детства в 50-е годы прошлого века, на голбце – тоже, через него спускались в подполье. Сейчас такие дома ещё можно увидеть в деревнях Иксе, Ермакове, Городке, Пальмино. Кузнецово.

Одевались и русские, и манси просто. Конечно, были различия этнического характера. Всё-таки манси сохраняли элементы своей культуры, обычаев и традиций, но общим было то, что одежда изготавливалась из грубой ткани и меха. На ногах женщины носили обудки, а мужчины – бродни. Такую обувь носили в деревне и в 50-е годы прошлого века. Шкуры животных выделывали сами, а затем кроили по шаблонам, и шили из кожи нужную обувку. Выкраивалась головка и пришивалась к подошве. Сшитый обуток выворачивался и одевался на колодку. По шву простукивался, чтобы рубец уменьшился. Перед посадкой на колодку обуток смачивался, так он лучше принимал нужную форму. Хорошо выделанная кожа не меняла форму (не сбегалась). Высохший обуток снимался с колодки, и к нему пришивалась опушка, в которую вдевался шнурок. На подошву клалась стелька, чаще всего из соломы или сухой травы, и после этого обутки были готовы. Опушка, затянутая шнурком, не позволяла попадать внутрь снегу или чему-то другому. Смазывали обувь дёгтем. В мужской обуви вместо опушки пришивались голенища из телячьей кожи, и получались натуральные челдонские сапоги – бродни. В них хоть куда: хоть в лес, хоть по дрова, на охоту или на рыбалку. Обувь эта служила и зимой, и летом. Правда, летом чаще ходили босиком, подошвы на ногах до того огрубевали, что и по лесу ходили, как по комнате. Нередко в тёплое время и на охоту ходили босиком, а на рыбалку и подавно.

Население было сплошь неграмотным. Только во второй половине XIX века стали появляться трёхклассные школы. Была такая школа в Путилове, в Таборах, в Оверино. Учили арифметике, чтению, письму да два раза в неделю учили закон божий. В наказание применялась деревянная линейка, ставили на колени в угол на мешок с горохом или с поленом в руке. Наказание продолжалось около часа. Учились только мальчики, девочки пряли, нянчились с маленькими детьми.

Манси почти утратили свой язык и со временем перешли на русский, но в местном диалекте можно было услышать и то, и другое. Большинство охотничьих терминов и топонимов остались мансийскими. Например: вангер – крюк, на который подвешивался котёл; куях – мшистое, неровное болото; перех – мелкий ельник, пихтач; шуньжа – мох на деревьях; куеп – нарост из мелких веток на ёлке, пихте; уль – болотистый кедровник и т. д. Местные жители произносили слово, например, щука – шшука, или ещё – ишшо, вместо тесто – кесто, вместо брусника – брушника. Во всех словах вместо буквы и звука «щ» произносили сдвоенное «шш». Можно было легко отличить своего земляка и в более поздние времена по разговорной речи.

К моменту заселения земель русскими манси были язычниками, о чём мы писали выше. В лесу на определенном месте («майданище») ставился идол, которому приносили подарки. Было такое майданище и на дороге в Конду, о котором уже упоминалось. Там, скорее всего, было место поклонения охотников. С приходом русских и строительством церквей манси обращались в христианскую веру. Народ исправно посещал церковь, которая главенствовала во всём. Церковные постройки были лучше других. Церкви принадлежали лучшие близлежащие пахотные земли. Ей же принадлежали и лучшие близлежащие сенокосы. В Чернавске, например, население обкашивало луга за 20–25 км, а церковь – за 1 км в Таборах весь луг за рекой Тавдой, напротив села, принадлежал церкви. До сих пор сохранилось его название «Поповский луг». Через церковь скреплялись семейные браки.

Свадьбы справляли в основном зимой. Жених со своими близкими шёл в сваты. За невесту выряжали 2 фунта масла (800 гр.), пуд мяса (16 кг), 2 пуда муки (32 кг). Невесте покупалось платье, да и деньгами приплачивал жених. Бедной невесте обязан был купить тужуркума-ренок (крашеную). Если же жених был беден или по каким-то другим причинам не мог дать выкуп, то договаривался с невестой и «украл» её, а после ехал мириться с тестем. Примирение устраивалось на масленицу. Жених с невестой являлись на «горды» к родне невесты. Если примирение проходило успешно, то тесть давал за невесту одну голову скота. Если же свадьба шла в обычном порядке, то главным распорядителем на ней был «тысяцкой».

Для невесты, как всегда и везде, песни пелись печальные. В старину была поговорка про невесту: «Не наплачешься за столом, так наплачешься за углом». Часто так и случалось, потому что право венчания в церкви лишало права развода. Разорвать семейную жизнь можно было только через Священный Синод, который находился в Петербурге. Попробуй, доберись туда безграмотная крестьянка из Сибири. Да и как было жить разведённой жене. Хозяйство вести достаточно сложно, в наймы или в прислуги идти – тоже несладко. Вот и «кочевряжились», да били своих бессловесных жён некоторые бестолковые мужики.

Летом, как правило, люди были в работе, а вот долгими зимними вечерами время приходилось коротать. Собирались вместе, и начинались рассказы. Многие из них передавались из поколения в поколение. Повторяемые много раз, откладывались в памяти, и по этим повествованиям можно было достаточно полно представить старину.

В.Ф. Мясников пишет: «Мне довелось слушать рассказы про старину от стариков и охотников, и просто долгожителей в более поздние время. Но в правдивости их я не сомневаюсь. Слишком многое подтверждает жизнь, многое повторяется».