Опрятная распивочная. Посетителей достаточно, все столы заняты. Лёгкий гомон и дымка витают над головами, народ отдыхает, покуривает, неторопливо беседует. За дальним столиком – мужчина лет пятидесяти. На столе три кружки пива с шипящей пеной. Мужчина худощав, с редеющими волосами, торчащими в разные стороны. На нём не первой свежести футболка. Руки трясутся, на лице – тяжёлое отражение многих литров выпитого. Взгляд потухший, но в глазах ещё мелькают остатки ума. И он опять сбежал от жены, прихватив из своего тайника припасённую чекушку беленькой! «Ну куда это годно, пилит и пилит каждый божий день! Пила какая-то! Нервов уже не хватает! Впору утопиться или… напиться!»

И вот он здесь – в привычной пивнушке. Мужчина, крадучись, как будто кто-то отнимет, дрожащей рукою плескал в пену граммульку из чекушки и, снова спрятав в карман остатки водки, выпивал ядрёный коктейл крупными глотками быстро, с жадностью. Переведя дыхание и успокоившись, он брался за вторую кружку. Отпивая и посасывая рыбий хвост, он не смотрел ни на кого – был занят своими мыслями. И от мыслей слёзы выступали на его глазах. Захмелев, вытягивал тощую шею, мотал головою и, бурча себе под нос, колотил по столу кулаком и последними словами ругал жену и свою проклятую жизнь.

– Власька! Пашутин? – услышал наш герой и встрепенулся. – Ты что ли? А я смотрю-смотрю: ты – не ты… Сколько лет, сколько зим!

К нему с кружкой пива спешно подошёл улыбчивый господин с холёной бородкой и румяными щеками.

– Ромка! Как я рад!

Да, Власий без труда узнал Ромку – дружка по институту. Тот совсем не изменился.

– У тебя свободно?

– Свободно!

Разговорились. Вспомнили минувшие дни. Однокашник коротко рассказал о себе: сразу после института женился. А в стране вовсю бушуют девяностые! Ни работы, ни денег. Как выживать? Вместе с женой уехали к её родственникам в Саратов. Жена сумела в больницу устроиться санитаркой, это с высшим-то строительным образованием! Ему – работы нет. Решил заняться челночными делами: «купи-продай». Родители жены на свой страх и риск отдали сумму, скопленную за всю жизнь на чёрный день. Стал мотаться: Турция-Россия-Китай-Таиланд… Торговля шла красиво, не голодали. Но однажды так прогорел, что за душой – ни гроша, ни копейки! Спасибо – жена и родственники помогли-поддержали. Назанимали там-сям. И опять: Турция, Китай, Россия… Жена бросила больницу, открыли с тёщей швейный цех на дому. Шили всякую всячину. Дела пошли. Сейчас имеет несколько магазинов, строительный бизнес и кое-что ещё. Вполне обеспечен. И доволен. Здесь – по бизнесу, можно сказать, в командировке. Дети? Да, есть и четверо внучат вдобавок! Сын – программист, женат, внуков-близняшек подарил. Дочка с зятем – врачи. От них – внучка уже вполне взрослая: в танцевальный ходит, фигурку оттачивает. И внучок в садик бегает. Сын и дочка живут своими семьями. Тоже неплохо. Всё слава богу.

– Одним словом, всё путём! Ты-то как? Чё-то вид у тебя не совсем… Ты… с Алькой? Дети, внуки?.. Ничё не знаю – сто лет не виделись!

– Да, Ромка, рассказываешь историю… прямо как мою под копирку. Только в конце у меня результат неизбежно стремится к минусу.

– Чё так?

– А вот так… Со свету сживают, особенно Алёнка: прямо поедом ест. Белый свет уже не мил. А было всё здорово поначалу. – Поженились. Институт закончили. Оба устроились в строительное управление. Алька в производственный отдел. Я – на участок мастером. Нормально. Обитали в семейном общежитии. Потом въехали в однокомнатную, от управления получили. Дети появились один за другим: мальчик и девочка. Жить бы да радоваться. А тут в стране полный развал и бардак. И всё перевернулось с ног на голову: управление закрыли, в магазинах пусто. Работы нет. Денег нет. Да чё тебе рассказывать, сам это хлебнул. Чё делать? Как детей кормить? Я, глядя на всех, тоже решил челночными делами себя попробовать, торговую точку открыть. Бабуля моя продала свою хату и переехала к нам: помочь с детьми нянчиться. Все деньги вручила мне на закупку товара. Ну и я несколько раз туда-сюда скатался, товар привёз. Встал вопрос: торговлю узаконить. Да… Взятки раздавали налево и направо, и всё же киосочек с Алёной открыли недалеко от нашего дома. Удобно. Наловчились торговать. Пошло, вроде, ничего. И тут… братки разного калибра нарисовались: «здрассьте вам!» Стали приставать: плати, мол, проценты, а то… сам знаешь, чё будет. Другие накатывают: плати, крышуем за плату. Третьи… Короче, если всем платить – самим работать в убыток. Мы заартачились, да и, правда, где столько денег-то набрать? И однажды, в одну несчастную ночь, проснулись от пожара – полыхало наше торговое хозяйство со всем товаром! Но беда, как говорят, не приходит одна – скоропостижно умирает моя дорогая бабуля, сердечко не выдержало такой хрени. Да… Вот это было горе! Бедная моя бабу-лечка… Душа моя и до сих пор плачет. – Власий вытер ладонью глаза. Через минуту заговорил снова: – И опять встал классический вопрос: чё делать, как жить? Денег-то нет на второй рывок. И занять не у кого – у всех свои проблемы. И пошёл я по шабашкам: «бери больше-кидай дальше». И мебель таскал, и бетон кидал, и песок на горбу разгружал. Надорвался – язву получил, не по моей комплекции такая нагрузка. Тогда сколотил бригаду из таких же бедолаг. Подряжались, в основном, на стройках за мизер. А бывало, что и не платили вовсе, но столько унижений… То, что удавалось скалымить, я почти всё приносил в семью. Оставлял себе на курево да на пиво, ну и на покрепче иногда с ребятами – хоть как-то нервы успокоить. А иначе и до инфаркта недалеко, таких случаев сколько угодно. Ну дак вот, я, значит, на халтурах, Алька дома с ребятишками крутится. Потом она устроила в квартире… типа, детского садика: соседских малышей взялась присматривать. Стала чё-то зарабатывать.

И вижу, какое-то раздражение её донимает, высокомерие какое-то, грубит, обзывать начала. А тут я договорился с одним богачом особняк поставить. «Все деньги, – сказал он, – получите после завершения». Ладно. Даёт нам по мелочи на… поддержку штанов, остальные, мол, позже получите. Месяца три круглыми сутками вкалывали без выходных и проходных. Стройка почти подошла к концу – нашего богача убили! Вот и всё. Мужики на меня взъелись, чуть не пришибли! Оно и понятно: у каждого семья. Ну как тут не запить? Алька и вообще всех собак спустила. Ежедневно одно и то же: «Ну что ты за мужик? Размазня какая-то. Алкаш несчастный! Какой ты отец семейства? Ни денег от тебя, ни толку!» Ну и так далее в том же духе. Прихожу домой – жрать нечего. Готовить перестала, дескать, не заслужил, не заработал. Дети, глядя на неё, тоже словечками обидными отца поливают:

«папка – дурак, папка – алкаш». Я наказывать детей не могу, а ей говорю: «Объясни им, что нельзя так с отцом».

Она смеётся с издёвкой: «А что, неправда, что ли? Даже дети видят, что ты – тряпка: не украсть, не покараулить».

Ром, ты понял, да? Она согласна даже, чтобы я воровал! Ну я детям говорю, что некрасиво так вести себя… А толку что?

Роман глядел на приятеля с большим интересом. А тот рассказывал и рассказывал свою печальную историю. И получалось, что пьёт он не от весёлой жизни. С работой и до сих пор не везёт. Вот жена и заела: «Прям, жрёт, грызёт по-живому». И дети, глядя на неё, туда же, хоть они уже взрослые.

– Да, Рома, незаметно как-то выросли. И нет, чтобы им понять отца, посочувствовать… куда там! Алька без стыда при детях всю жизнь унижает: «Ты такой-сякой, ребята тебя, пьянчужку, стесняются». Перед друзьями-подругами, мол, стыдятся. Рассказчик перевёл дыхание, отпил из кружки. Медленно продолжил. Язык уже заметно его не слушался, однако, речь была довольно связной: – А, знаешь, Рома, дети у меня… талантливые. Особенно дочка. Красавица – на бабулю мою похожа. Бабулю мою помнишь? Ну дак вот… дочка университет закончила… на учительницу. К цели своей идёт, можно сказать, прёт, напролом! К какой цели? В артистки! Поёт она. Ага. А в детстве на балет ходила, на самбо – все приёмы знает, пояс имеет. Но… артисткой большой хочет стать. Понял? Не учительшей какой-то там… Ар-ти-исткой! Уж и на телевидении мелькает. Ну вот… поставила себе цель и – напропалую! Она у меня упорная, жуть! Ром, ты… ты ещё не устал от… от моей истории-то?

– Нет, Влас, не устал. Наоборот.

Власий закурил. Глубоко затянулся, прокашлялся.

– Да-а, уж замахнулась моя доча, о-ё-ёй! Но на мечту эту сейчас, как понимаешь, одного желания мало. Вот именно! Деньги нужны… ого-го какие деньжищи! А откуда они? Откуда, Рома? Вот она и злится на меня да ищет знакомства с богатыми… спонсорами. Мужиками, естественно. Щас это особенно модно. Живёт с ними и тянет с них же. Хоть и дочь, а честно тебе, Рома, скажу то, что вижу: доит она их. Понял? Доит, как молочных бурёнок. И алчность какая-то в ней сидит. Тут… с одним «золотым мешком» жила, дак он на её раскрутку столько денег ухлопал, да ещё и по заграницам возил – хотел жить по-семейному – об этом он со мной делился, было дело. Но семьи не получалось, потому что… у неё… у неё только… поп… попса на уме. Любыми путями. Ну вот, у них отношения и поползли по швам. Дак она тогда две… может… три квартиры у него оттяпала! Ром, представляешь? Вот хватка! Вся в мать пошла, стрекоза! Когда мужик этот своё затребовал, то дочка с Алькой да с Алькиной… этой… сеструхой судами стали мужика пугать. Ром, ты понял-нет? Щас вот опять… нашла… э-э-э… забыл, как зовут… короче, ещё дурачка какого-то… да и неважно. – Власий отхлебнул пивка, пососал рыбёшку, щёлкнул языком от удовольствия. – Конечно, и хорошо быть на экране, так сказать… на виду. Меня, с одной стороны, и гордость берёт, но, с другой-то стороны… эта шумная и гла… ох… гламуррная мишура с музыкой, танцулями… к чему такая жизнь приведёт? А, Ромка? И оба, Рома, оба, что сын, что дочка… о чём думают, не знаю. Мотыльком-бабочкой промелькают впустую на белом свете, а земная жизнь прошмыгнёт мимо: была и – нет её! Щас артистов-то этих, звездулей и звездулек всяких, как… как собак нерезанных! А дочка-то ведь… женщина уже. Взрослая. Не молодеет – четвёртый десяток разменяла, а… ни семьи, ни детей. И этот… сынок мой… тоже… без семьи. – Он… эх… внуков бы понянчить… За дочку больше обидно, сама ведь потом жалеть будет, что так жизнью распорядилась. Уж с какими большими талантами люди-артисты меняют жизнь человеческую на… сцену. А… а потом все жалеют, что просрали эту, свою единственную, единственную жизнь! Остаются одинокими… без семьи, без детей. Ром, скажи, я не прав?

– Прав, конечно.

– А тут… прикинь, дочка-то вообще детей не любит. Услышит плач ребёнка – изозлится вся: «терпеть не могу!» Понял-нет, чё происходит? Сын, он – мужик. А мужик, как ни крути, всегда молодой, в любое время детей может народить, а вот женщина… – Власий поднял указательный палец, погрозил. – Да… Оттого и переживаю за дочку. Вот… им за меня стыдно, а я… я за них всем сердцем переживаю. Горько всё, Рома. Горько. – у Власия надтреснул голос.

– Да, неприятная история. Не ожидал.

– Дак… я тебе больше расскажу, чего уж скрывать, накипело. Ты – свой. Другим не рассказываю, ни боже мой! Кстати, Рома, ты не торопишься-нет?

– Да, нет, что ты! Я рад встрече. Ты говори, освобождай душу, не переживай, я потом на такси отвезу тебя до места.

– Спасибо. Ну дак вот, – Власий собрался с силами, – моей-то, Алёнке, вечно денег не хватает. И что интересно, Рома, теряет их без конца. Памяти что ли уже нету? Ну и кто виноват всегда? Конечно, я. «Украл, пропил». И вот буквально на днях, в поза… в позапрошлое воскресенье, не скрою: да, выпил немного, ну и сижу спокойно у стола, телевизор смотрю. Слышу: Алька всхлипывает чё-то и в своём кошельке роется, мелочью звенит. Потом как швыранёт кошель на стол – мне чуть ли ни в морду! «Ты, что ли, зараза, украл?» Я ничё не понял, какие деньги? Она ревёт и матерится. Рома, матом прямо матерится! Треплет вещи в шкафу, орёт. Книжки с полок на стол сгребла, перелистывает, страницы трещат. Ругается на меня последними словами, хуже самого пьяного сапожника: «Вот же тварина… навязался на мою шею!» – «Да какие деньги-то?» – спрашиваю. Не успел я рта открыть, она побежала на кухню: «Прровались ты! С тобой и говорить-то противно! Навязался на мою шею!» Ну и на кухне кастрюлями-банками гремит, видать, деньги ищет. Я сижу на стуле, как оплёванный, прислушиваюсь… И в это время… влетает в комнату дочка, артистка моя, махом сбросила книжки со стола – они с грохотом разлетелись. Подскакивает ко мне: «Ты долго будешь над нами издеваться? Алкаш несчастный!» – и неожиданно с силой выбивает ногой стул из-под меня. Я упал. «Как же ты надоел, сволочь!» – кричит. И так пнула меня… в пах своими сапогами с толстенными каблуками, что я взвыл от дикой боли и согнулся на полу в три погибели. А она… Рома, пинает и пинает меня, будто гвозди вбивает… Растрёпанная вся, глаза сумасшедшие. И не унимается, орёт: «Скажи, когда ты уже напьёшься наконец, а? Ну сколько можно тебя обоссанного из канав вытаскивать? От людей же стыдно! Сдох бы ты скорей, скотина!»

– Это… дочка так?!

– Ну. Пинала бы ещё, да мать заходит, и слышу, говорит: «Вот, нашла деньги, слава богу, все целы!» Долго я потом с синяками ходил. Хорошо, хоть под рубахой и брюками не видно.

– Ничего себе…

Рассказчик вздохнул и, как будто даже протрезвел. Через минуту продолжил:

– А и сын вон… тоже не отстаёт. Тоже к своей цели идёт – в художники. Правда, на дне стакана вдохновение ищет. А хлебнёт, о-о… лучше на глаза ему не попадайся! Никого не терпит, крушит всё подряд! – Власий отпил глоток, глубоко вздохнул. – Тут как-то осенью он на садовом участке отсиживался: всё картины рисовал, пейзаж деревенский, речку. Мать ему поесть приготовила и меня отсылает отвезти. На улице жара на удивление прямо. Я по дороге пивка выпил холодного да стопку водочки. Чё-то развезло маленько. На лавке в скверике сумку под голову положил и… прикорнул. Спасибо, милиция разбудила. Кое-как от них отделался, забрать хотели. Ну вот, приехал уж под вечер, во дворе сынок картину рисует, но вижу: не в себе он, вроде, смурной. Ну, собрал на стол ему, как мог – чин по чину, приглашаю в дом: «Сынок, садись, покушай». Сам вышел во двор, лопатой в огороде покопаться, траву порубить. «Ты чё так поздно? – спрашивает, – опять нажрался? Ты когда должен был прийти, а? – показывает на мобильник, – мать сказала к обеду приедешь, а ты… только щас заявился». Я ему что-то пытаюсь… в ответ. Он не слушает, кричит и наступает на меня: «А, ну, дыхни!» Я аж даже испугался: вот сын родной, как с цепи сорвался! «Дыхни, тварь!» – орёт. Тварью назвал! Отца родного!

Переживая события снова, Власий раскраснелся. Он задыхался от волнения, судорожно тискал в руках носовой платок, вытирал пот.

– Подлетел ко мне, я даже не успел очухаться. Выхватил лопату и замахнулся со всего роста, а ростом на голову выше меня: «Убью, зараза! Ты долго мать будешь мучать!» Выхватил у меня лопату-то и – так ударил! Хорошо, хоть черенком попал. У меня от боли искры из глаз посыпались! Рука тут же вся распухла и повисла плетью. Я-то рукой оборонился. А так-то… и не знаю… убил бы сынок, наверно, точно, раскроил на куски! А я не могу в себя прийти и не столько от боли физической, как… Ну, что это? Сын ведь он мне! Сын! Родной. А на отца… руку поднял. – Слёзы катились по лицу Власия, губы дрожали. Он допил пиво, отставил кружку. – Сын-то, видно, тоже испугался, мог ведь и прибить насмерть. Вызвал «скорую». Рентген, то да сё, короче, обнаружили тяжёлый перелом. Я, конечно, сказал, что сам запнулся о булыгу и с размаху ударился. Ну а как скажешь, что от сына такой подарок?..

Да, Роману было не по себе. Он видел, что на усталом, потном лице приятеля отпечаталась острая и постоянная безысходная грусть. А Власий всё говорил и говорил, выворачивая душу свою наизнанку.

– А чё Алька-то? – спросил Роман, – как реагировала? Ничё себе, дети отца избивают! Жесть!

– Хм, а чё Алька? Ей это в радость! С её молчаливого согласия всё и делается, а, может… и не с молчаливого. – Власий сердито замял сигарету.

– Не заявил в органы?

– Да в какие? Ты что! Нет, конечно. Как ни говори, а родные же. Сам так воспитал, или… не воспитал.

– Ну и чё, простил? Помирились с сыном, с дочкой?

– А куда я денусь? Правда, дочка налетала на меня ещё не раз, но это так… мелочи. Обоих простил, конечно, и сына, и дочь. Дочке песню свою отдал – сочинил недавно. Она и пела её несколько раз на день Победы. По телевидению показывали её с этой песней.

– Что за песня?

– «По военным дорогам» называется. Ты уж забыл, наверно, что я сочиняю? Про мою бабулю песня. Она ведь, ты же знаешь, фронтовичкой была. После школы окопы рыла да на курсах шоферов училась. Всю войну баранку полуторки крутила. И раненых возила, и снаряды, и продукты. Однажды машина загорелась, и машину потушить сумела, сберегла. Про неё столько можно писать – рука устанет! Говорила, что зимой не сходили с ладошек кровавые мозоли. Трескучий мороз. Полуторка не заводится. Чтобы завести мотор, до слёз наяривала металлическую рукоятку, аж руки примерзали. А он, зараза, не заводится и всё! И, конечно, в войну и голод, и холод донимали. Обмундирование: фуфайка, ватные штаны, кирзовые сапоги да шапка-ушанка. Днём немцы обстреливают, а ночью… ночью волки страх нагоняют! Ужас! Бабуля рассказывает, а я представляю: бортовушка ковыляет через поле на передовую со снарядами, рядом – голодные волки бегут, зубами щёлкают! Не отстают, ждут, когда машина заглохнет. Слава богу, проносило.

– Да… молодец была твоя бабуля. – Роман посмотрел на Власия, – так ты… с ними живёшь, или как?

– Или как! – Власий глубоко вздохнул. – В сараюшке живу, Рома, с граблями-метёлками щас соседствую. Там тепло. Обустроил маленько, гитару взял, приёмничек. Топчан есть, стол, плитка, кастрюля, чайник. – Власий покачал головою. – Вот рассказываю тебе, Рома, а у самого сердце кровью обливается, веришь. Как, вроде не о себе говорю-то…

– Да… А ведь такая любовь была…

– Любовь… – Усмехнувшись, приятель отодвинул кружку, вытер платком потный лоб. Помолчав, сказал: – Правильно бабуля как-то заметила: «Завяжи себе глаза и загляни в душу будущей жены». В душу, Рома! А тут… говорю же, каждый день придирки: то не так, это… встал не так и сел не так, ем не так… Денег мало. Как мужчину меня вообще не подпускает. Ну что это?.. Она без скандалов дышать не может. А я не люблю скандалов, вот и молчал – терпел.

– Да, слушай, Власий, пока не забыл!.. На тебе визитку мою, там все координаты, – Роман протянул карточку, – приезжай ко мне в Саратов. Помогу и с работой, и с проживанием. Билет на дорогу куплю. Приезжай, не пожалеешь! Ты же неглупый мужик! Помню, как ты на всех олимпиадах побеждал. Сколько грамот получил! Встряхнись, друг! Я ждать тебя буду!

* * *

А вроде вчера это было.

Они познакомились в институте. Она – красотка двадцати с небольшим лет, и он – без пяти минут инженер-строитель. Родители его наградили старинным именем Власий – Власий Иванович Пашутин. Она – Алевтина.

– Я знаю, Вы – Аля.

– А Вы…

Бабуля не противилась их браку – уважала выбор внука.

* * *

Память-память… Она часто возвращает Власия в детство.

Небольшой город. Площадь с огромным транспарантом на здании горкома партии: «КПСС – партия Революции, партия Перестройки!» На здании института красуется плакат поменьше: «Товарищ, стань строителем – сделай свой город краше!» Многолюдный базар и голуби – видимо-невидимо! Эта безгрешная птица, ростом с хорошую курицу, деловито снуёт между рядами, подбирая, что бог послал.

Почему парню особенно помнятся эти места? Потому что Власий в свои сиротско-мальчишечьи годы ходит в школу через базар и площадь. И учится он отлично, не то, что оболтусы, которые от зависти орут: «Власька-Иваська!» Обзываться могут, а вот ума – ни на грош! Учителя и устроители разных олимпиад не устают хвалить и вручать грамоты Власию. Бабуля плачет от умиления и показывает грамоты внука соседям: «Даст бог, большим человеком будет!» – «Да, умненький мальчик! И вежливый какой!» – соседи тоже хвалят парнишку и радуются вместе с бабушкой.

Ещё помнит Власий комнатку: у широкого окна придвинутый к стене длинный стол, серебряная вазочка с леденцами, и ближе к углу – развёрнутая толстая книга с тёмно-коричневой обложкой, а над книгою склоненное старое лицо в очках на резинке с крупным носом-картошкой. Это – бабушка Настя, слегка опершись о стол полноватой рукою, бубнит молитву и, поминутно отрываясь, крестится на чёрный образ с лампадкой под потолком: «… и упокой их душу. А мне дай, Господи, здоровья и силы, чтобы поднять внучонка на ноги и передать в хорошие добрые руки жены его…»

А после поставит бабушка пластинку Утёсова, и разольётся по комнате трогательный, пронизывающий душу, вальс. Она поймает внучонка в охапку и как запоёт любимую фронтовую. И закружат они по комнате:

«Власёнка, помогай!» – смеётся бабушка. И мальчишка подхватывает тонюсеньким голоском:

И поют они и танцуют, и так им тепло и радостно! И видит Власик перед собою молодую девчонку-Настеньку, которая признаётся: «Под этот вальс мы и познакомились с твоим дедом, царство ему Небесное. Так я его любила…»

А ведь еще несколько лет тому назад, когда Власик был совсем маленьким, он жил в другом городе, и бабушка наезжала в гости. В погожие дни из открытых окон их квартиры была слышна беготня, смех и весёлый говор. То была пора, когда последний год были ещё живы дочь бабушки Насти, зять и двое её старших внуков. К ним приходили друзья, они забавлялись с маленьким Власием (Власёнком, как называли малыша), рассматривали фотокарточки. Особенно внуки гордились фронтовыми снимками бабушки-Насти. Молоденькая Настенька в военной форме и в беретке со звёздочкой, лихо надетой на косички, смеялась с фотокарточки и, вроде… подмигивала ребятишкам из своего фронтового далёка! Ямочки играли на пригожем лице. А на заднем плане стояла полуторка, за баранкой которой Настенька всю войну приближала Великую Победу! «Во, бабуля! какая ты у нас красивая!» – «Да, молодые – все красивые!» – смеялась бабушка.

И вдруг… неожиданная весть: в автокатастрофе погибли дочь с зятем и двое старших внуков. Младший – Власик, остался сиротой. Думали свихнётся от такого горя баба Настя, что от слёз ослепнет. Но нет. К счастью, бывшая фронтовичка стойко перенесла тяжелейший удар судьбы. Внучонка перевезла к себе и воспитывала его, как умела, ни в чём мальцу не отказывала.

* * *

Школьные годы… Насыщенная интересная жизнь.

Субботники всем классом, металлолом, макулатура. Школьные концерты, походы с песнями у костра. Исполнитель собственного сочинения – Власий-гитарист. И всегда на почётном месте – песни о бабушке, которые он сочинял в её честь: что не сломили бабушку никакие беды! И песни о фронтовиках, погибших и живых. О подвиге и в мирное время, где человек не сдаётся, борется со стихией, борется за свою судьбу. «Подвиг» – его любимая тема. Стенгазеты. Олимпиады. Кружки: литературный, музыкальный. В школе Власий был главным поэтом. К нему приклеилось прозвище «Лирик» «Лирик, давай стихи – колонка пустует!» И он сочинял. Девчонки с ума по нему сходили. Ну что ты, такой красавчик!

Белолицый, улыбчивый, с копной кучерявых волос на нежной шее, он чем-то был похож на свою молоденькую бабушку-Настеньку с фотокарточки. И вот он – последний школьный звонок! Аттестат – в кармане. Прощальный вальс.

Бабуля видела своего талантливого внука только с дипломом института. «Средств нам хватит, думаю, здоровье, с божьей помощью, не подведёт – учись! Нет-нет, только не музыка, не песенки, не отъезды-разъезды! Артистов нам не надо. Мужчина должен иметь настоящую профессию, которая кормить будет его семью!» Внук был согласен с бабушкой, хотя душа тянулась к прекрасному! На кого ж тогда пойти-то?..

А в стране бушует Перестройка. Плакат зовёт в строители, значит, так тому и быть: строитель, так строитель! Полетели студенческие годы, полные кипучей жизни… Ну и, поскольку, ни умом, ни сердцем Бог его не обидел, Власий и здесь был первым студентом. И здесь вечера, концерты, олимпиады. И награды.

* * *

Сегодня Девятое Мая. Святой День Победы. Власий в задумчивости сидел на топчане в сараюшке. А на столе белела, нет, не чекушка, белела визитка Романа, около – фотокарточка бабули-Настеньки. «Да… есть у кого-то жизнь иная, а есть такая, как моя… хм, прямо стихами. Но ведь эта, моя… она ведь тоже – жизнь». – Так он судил, тяжко вздыхал, вспоминал слова Романа: «Встрепенись! Ведь ты талантливый, и жизнь ещё не пройдена. Начни сначала – помогу!» Власий смотрел на фото и видел Настеньку-девочку с её хрупкими плечами, на которых она вынесла все тяготы войны и всё, что выпало ей после войны. «Столько горя, и не сломалась бабушка». Бабушка… бабуленька… милая моя… единственный родной человек, который и любил его и понимал. И вдруг… Власий отчётливо услышал… живую бабушку: «…дай мне силы поднять внучонка на ноги и отдать в добрые руки жены его…» И всколыхнулась душа Власия до самого дна! И эхом прокатилось в голове: «…в добрые руки… жены его…»

И неожиданно из нутра Власия сквозь слёзы и всхлипывания стали прорываться слова… Слова ложились на знакомую музыку, явившуюся из ниоткуда… И Власий запел… Он плакал и пел всё громче и громче любимую песню своей любимой бабули… Издали… послышался тонюсенький голосок… Голосок крепчал… и вторил мужскому:

И вот уже красивым унисоном громко под гитару два голоса сотворяли оду Настеньке – девочке из войны: