[1961 г. ]
Мария Ивановна Мамина[245] принадлежала к старому поколению Теченского общества. Нам, представителям молодого поколения не было известно, как, когда и при каких обстоятельствах она оказалась в Тече. Нам известно было, что она родственница Д. Н. Мамина-Сибиряка, чуть ли не родная тётка его, но она об этом никогда и никому не говорила, между тем это было ещё при жизни Димитрия Наркисовича.[246] У ней был в Тече свой дом, уже старенький. Как этот дом стал её собственностью: купила ли она его, или получила по наследству – нам было не известно. Знали о ней только то, что она «просвирня», знали некоторые особенности её характера и быта, а большим не интересовались.
«Просвирни» представляли собою очень своеобразный вид церковного причта. Их обязанностью было выпекать просфоры («просвирки») для евхаристии – для приготовления из них «Тела Христова» при таинстве причащения. Потребность в просфорах была только по праздникам и в небольшом количестве, так что «просвирни» не были перегружены трудом. Нельзя также думать, что от них требовалась особо высокая квалификация, специальность в их деятельности. Если всё это учесть, то будет ясно, что работа «просвирни» была ничем иным, как только способом обеспечения, а так как «просвирнями» являлись чаще всего вдовы кого-либо из церковно-служителей, то назначение на эту должность являлось своеобразной формой пенсионного обеспечения. Жалованье им не полагалось, из братской кружки они ничего не получали, а питались сборами по приходу, так сказать, милостью прихожан. О них говорили: «мир прокормит». В конце концов, всё сводилось к тому, насколько кто сумеет вступить в контакт с миром, чтобы обеспечить себе пропитание.[247]
Мария Ивановна при сборах с пустыми руками не возвращалась: она приводила и зерно, и мяско, и яички, и сметанку. У ней был хороший огород, была корова, стадо уток, курицы. Дрова ей, кажется, доставляла церковь. Иногда зимой у ней на квартире жили учительницы. Жила с ней ещё какая-то родственница – Анфиса Андриановна, о которой шла молва, что она «не в своём уме», и Мария Ивановна держалась как-то изолировано. Дом был у ней двухэтажный, и Анфиса Андриановна жила внизу.
Каждое лето к М. И. приезжали в гости её племянницы: Софья Петровна и Надежда Петровна Пятницкие, а иногда и племянник – Константин Петрович. Софья Петровна работала в церковно-приходской школе на Верх-Исетском заводе, а Надежда Петровна где-то в сельской школе. Сёстры были душой теченского общества: Софья Петровна принимала участие в спектаклях в главных ролях. Надежда Петровна была очень миловидная девушка и все думали, что в Тече именно она найдёт свою «судьбу», но этого не случилось. Во всяком случае теченские молодые люди были благодарны Марии Ивановне за то, что у ней были такие племянницы и за то, что летом они приезжали в Течу.[248]
У М. И. был физический недостаток: она сильно прихрамывала. Несмотря на преклонный возраст, она была очень жизнерадостная и очень общительная. Строго соблюдала праздники, именины и разные примечательные дни. В Великом посте, если кто-либо удостоился принятия святых и честных тайн, обязательно придёт поздравить. Нечего говорить о таких событиях, как именины: не пропустит, чтобы не поздравить. Любила грешница выпить и закусить, а если подвыпьет, то поговорит на разные кулинарные темы: что и как нужно готовить, например, если идёт речь о том, как жарить баранину, то обязательно подчеркнёт, что нужно жарить с чесноком.[249] Высказывалась иногда решительно и прямолинейно. Например, когда одно очень видное лицо из Теченского общества[250] сделало ей замечание – почему она с ним не чёкнулась, она ему сказала: «чёканье – знак дружбы, а у нас с Вами никакой». Это выражение М. И. потом часто приводилось как образец смелости, решительности и прямолинейности и превратилось в афоризм.[251]
Мария Ивановна носила на голове тёплую шёлковую «шамбуру», которая уже в наши времена выходила из моды. В таком виде мы представляли няню А. С. Пушкина Арину Родионовну. М. И. нас угощала: то она даст остатки от «просвирок», то что-либо из пряников. От неё мы узнали, например, о существовании таких деликатесов, как коврижек.[252]
Дом у М. И. стоял на площади, где часто играли шариком, и стёкла в нижнем этаже у ней не раз выбивались. Конфликты обычно разрешались полюбовно, т. е. какой-либо компенсацией.[253]
Однажды при поездке по епархии екатеринбургский епископ совершал в Тече литургию, и перед М. И. встала серьёзная задача – выпечь архиерейскую просфору. Она справилась со своей задачей и получила поощрение от отца протоиерея. Когда церковным старостой был кирдинский крестьянин Пётр Данилович Черепанов, он обычно заезжал к М. И. и оставлял во дворе у ней своего коня. Всем соседям по площади у церкви навсегда запомнились две картины, которые они наблюдали по воскресеньям и праздникам: шествие прихрамывающей М. И. с просфорами в церковь в начале звона к обедне и подъезд к дому М. И. и въезд в ограду Петра Даниловича на гнедой лошадке, запряжённой в телегу.
Однажды М. И. решила съездить в Далматов в монастырь помолиться и не вернулась домой. Было что-то роковое в жизни нескольких теченских жителей: они уезжали из Течи и умирали на стороне. Так, псаломщик Александр Димитриевич Покровский умер в Каменском заводе; о[тец] Анатолий Бирюков – в селе Бугаевском. Так случилось и с М. И.: она умерла в Далматове.
С её смертью исчез в скором времени и её дом, а вместе с ним и соседний дом Филиппа Григорьевича: значительно расширилась зато площадь около церкви.
ГАПК. Ф. р-973. Оп. 1. Д. 711. Л. 469–472 об.