Дарование есть поручение, должно исполнить

его, несмотря ни на какие препятствия.

Два несоединимых в логике потока текли по России долгие годы. Избегая острых интерпретаций и оценок, процитируем строки из официальной и респектабельной по тому времени газеты «Правда», № 260 16 сентября 1988 года: «Зимой 1932/33 года в селах зерновых районов страны – на Украине, Северном Кавказе, Нижней и Средней Волге, Южном Урале и в Казахстане разразился массовый голод. Имелись случаи умирания целых селений… число жертв составило 3–4 миллиона человек… голод, унесший столько жизней, был самым страшным преступлением Сталина и его окружения».

В оценке этой нет никакого «очернительства», и дана она была тогда еще, когда «славная КПСС» прочно стояла у власти. Мы, конечно, возьмем под сомнение фразу, что голод в то время был «самым страшным преступлением Сталина и его окружения». К этой теме мы вернемся в одной из последующих глав, не только обвиняя, но во многом и оправдывая, реабилитируя И.В. Сталина. А пока мы отметим еще раз, что голод поразил страну прежде всего в результате коллективизации сельского хозяйства, спада поголовья скота, посевов и сбора зерновых культур, экспорта хлеба, интенсивной отправки его в зарубежье.

В 1930 году собрали 835 млн центнеров зерна, поставив на международный рынок 48,4 млн. В последующий период – усугубление: сбор падает, а экспорт растет. В 1931 году из урожая в 695 млн центнеров на вывоз ушло 51,8 млн центнеров. Этим хлебом можно было прокормить все голодающие регионы. Но тогда бы советское правительство имело меньше средств для приобретения за границей промышленного оборудования. В какой-то степени уровень расходов раскрыл Серго Орджоникидзе, выступив во время своего приезда на Магнитострой: «В прошлом году мы выписали из-за границы черного металла-проката на 60 миллионов рублей золотом, в этом году мы также ввозим прокат из-за границы на сумму около 40 млн рублей. А если мы поднажмем и скорее пустим стан “500”, мы будем иметь готовую продукцию, значит, будем значительно меньше выписывать металла из-за границы. А что значит не выписывать из-за границы? Это значит, что мы будем вывозить меньше товаров и продуктов, в которых у нас в стране ощущается недостаток. Немало хлеба и мяса нужно вывезти из страны, чтобы заплатить за металл и требующиеся нам машины…»

Оценка ситуации, данная Г.К. Орджоникидзе, раскрывает многое, но она лукава. Не так уж значительны были средства от экспорта хлеба и мяса, в крайнем случае – не основная, не преобладающая часть. Валютные поступления от продажи хлеба в 1932–1933 годах составили всего 389 млн рублей, гораздо больше дала пушнина. А вывоз нефтепродуктов – 700 млн рублей. Столько же валюты дали лесоматериалы. Из этого следует, что можно было обойтись без продажи хлеба за границу, без толчка страны в пучину голода и людоедства.

По идеологическим соображениям в печати, прессе того времени не сообщалось о том, что пятилетний план не выполняется. Чтобы скрыть провалы, Политбюро ЦК ВКП(б) 1 февраля 1933 года приняло постановление о запрещении всем ведомствам, республикам и областям оглашать итоговые данные. А темпы индустриализации падали.

В 1928–1929 годах они составляли 23,7 процента, в 1933 году – пять процентов. Сталин же требовал 32, а затем 45–47 процентов. Оппонентов обвиняли в «крохоборческой мудрости троцкистов», которые «с точки зрения темпов являются самыми крайними минималистами и самыми поганенькими капитулянтами».

И снова если бы полемика ограничивалась только навешиванием ярлыков и бранью, только смещением партийных работников, увольнением ученых, экономистов… Оппонентов объявляли оппортунистами, вредителями, троцкистами – со всеми вытекающими по тому времени последствиями. Однако некоторые предложения оппонентов частично принимались. В низших звеньях хозяйства, промышленности внедрялся, например, хозрасчет по теории Н.И. Бухарина.

Экономические трудности, при которых функционировал Магнитострой, рождался металлургический завод, сопровождались разгулом массовых репрессий против народа. Из секретных архивов магнитогорской прокуратуры и архива КГБ видно, что уже к концу 1933 года в концлагеря у Магнитной горы поступило 32 786 заключенных, осужденных по пресловутой 58-й статье. Они умирали за колючей проволокой тысячами, но количество их не уменьшалось, а росло. Кроме политзаключенных было еще примерно 45–50 тысяч спецпереселенцев, раскулаченных. И 20 тысяч человек – семьи пяти тысяч арестованных, репрессированных, расстрелянных магнитостроевцев, рабочих металлургического комбината в 30-х годах. Простейшая арифметика показывает, из 200-тысячного населения Магнитогорска – половина, т. е. 100 тысяч человек так или иначе пострадали от репрессий. Коммунистов к 1933 году было всего семь тысяч, комсомольцев – тринадцать тысяч. Такова горькая правда: был энтузиазм комсомола, деяния коммунистов, но гораздо значительнее и объемнее трудовой вклад в строительство металлургического завода и города у политзаключенных, спецпереселенцев, у людей, пострадавших от репрессий.

В магнитогорских концлагерях осужденные по 58-й статье погибли все поголовно, выжили только несколько десятков человек. Когда у них кончался срок заключения, им давали повторный, отправляли на север. Любопытна география зэков. Начальник колонии по фамилии Поль сообщал в справке для прокуратуры о количестве прибывающих заключенных: из Ленинградской области – 1135, ЦЧО (Центральная черноземная область) – 3200, из Белоруссии – 2616, с Северного Кавказа – 3200, западные области – 1700, Московская область – 1300, Уральская область – 1600 и т. д.

Напомним, что мы пользуемся секретным архивом магнитогорской Прокуратуры, который уцелел случайно, вопреки указанию о его уничтожении. Указание такое дал еще в 1961 году Н.С. Хрущев. Было что прятать и уничтожать. Например, в акте от 8 января 1933 года прокурор Семенова зафиксировала, что заключенные получают в сутки по 100 граммов хлеба и по чашке жидкого супа из мороженой капусты. Отмечали подобное и врачи в более лучшее время, но фиксировали почти то же самое: на заключенного приходилось в день по 525 калорий. А температура зимой в бараках, где жили «враги народа», была плюс один-два градуса.

Работали зэки чаще всего на открытом воздухе, зимой при 30–40 градусах мороза – без полушубков, без теплой одежды, без валенок, в тряпье и немыслимых обувках. В ноябре 1932 года погибло только в одном филиале концлагеря 140 заключенных, в декабре – 108, за двадцать дней января 1933 года – 120 человек.

Трудились репрессированные без выходных дней, а если не выполняли нормы, то теряли право на получение посылок. Норму они не выполняли еще и потому, что их терроризировали обсчетами, обмерами. Прокурор Крепышев отметил этот факт в одном из актов надзора. Невыносимые условия, отчаяние толкали заключенных на побеги. Упомянутый нами Поль сообщал 1 февраля 1933 года, что с момента организации колонии совершено 7143 побега. В большинстве эти побеги заканчивались, разумеется, неудачами, бежавших ловили через два-три дня на дорогах к станции Буранной и Белорецку.

Этот трагический пласт в жизни нашего общества существовал в то время как бы сам по себе. Многие люди считали, что главное – это построение коммунизма, возведение металлургических гигантов, укрепление колхозов, борьба с троцкизмом, вредительством. Критическое мышление в обществе не развивалось, а угасало. Оно концентрировалось и проявлялось лишь в отдельных личностях, таких как М. Булгаков, А. Платонов, В. Клюев, которые обличали идиотизм социализма открыто. Сколько их было? Десятки, сотни? Может быть, несколько тысяч? Из партработников непримиримой личностью той эпохи был Мартемьян Никитович Рютин, написавший с товарищами в 1932 году антисталинский манифест «Ко всем членам ВКП(б)». Воспроизведем этот огненный документ:

«Партия и пролетарская диктатура Сталиным и его свитой заведены в невиданный тупик и переживают смертельно опасный кризис. С помощью обмана и клеветы, с помощью невероятных насилий и террора, под флагом борьбы за чистоту принципов большевизма и единства партии, опираясь на централизованный мощный партийный аппарат, Сталин за последние пять лет отсек и устранил от руководства все самые лучшие, подлинно большевистские кадры партии, установил в ВКП(б) и всей стране свою личную диктатуру, порвал с ленинизмом, стал на путь самого необузданного авантюризма и дикого личного произвола… Авантюристические темпы индустриализации, влекущие за собой колоссальное снижение реальной заработной платы рабочих и служащих; непосильные открытые и замаскированные налоги, инфляцию, рост цен и падение стоимости червонцев; авантюристическая коллективизация с помощью раскулачивания, направленного фактически главным образом против середняцких и бедняцких масс деревни, и, наконец, экспроприация деревни путем всякого рода поборов и насильственных заготовок, – привели страну к глубочайшему экономическому кризису, чудовищному обнищанию масс и голоду… В перспективе – дальнейшее обнищание пролетариата… Всякая личная заинтересованность к ведению сельского хозяйства убита, труд держится на голом принуждении и репрессиях… Все молодое и здоровое из деревни бежит, миллионы людей, оторванных от производительного труда, кочуют по стране, перенаселяя города, остающееся в деревне население голодает… На всю страну надет намордник – бесправие, произвол и насилие, постоянные угрозы висят над головой каждого рабочего и крестьянина. Всякая революционная законность попрана! Учение Маркса и Ленина Сталиным и его кликой бесстыдно извращается и фальсифицируется. Наука, литература, искусство низведены до уровня низких служанок и подпорок сталинского руководства. Борьба с оппортунизмом опошлена, превращена в карикатуру, в орудие клеветы и террора против самостоятельно мыслящих членов партии. Права партии, гарантированные уставом, узурпированы ничтожной кучкой беспринципных политиканов. Демократический централизм подменен личным усмотрением вождя, коллективное руководство – системой доверенных людей.

Всякая живая, большевистская партийная мысль – угрозой исключения из партии, снятием с работы и лишением всех средств к существованию – задушена. Все подлинно ленинское загнано в подполье, подлинный ленинизм становится в значительной мере запрещенным, нелегальным учением.

Партийный аппарат в ходе развития внутрипартийной борьбы и отсечения одной руководящей группы за другой вырос в самодовлеющую силу, стоящую над партией и господствующую над ней, насилующую ее сознание и волю. На партийную работу вместо наиболее убежденных, наиболее честных, принципиальных, готовых твердо отстаивать перед кем угодно свою точку зрения членов партии – чаще всего выдвигаются люди бесчестные, хитрые, беспринципные, готовые по приказу начальства десятки раз менять свои убеждения, карьеристы, льстецы и холуи.

Печать – могучее средство коммунистического воспитания и оружие ленинизма в руках Сталина и его клики – стала чудовищной фабрикой лжи, надувательства и терроризирования… Ложью и клеветой, расстрелами и арестами… всеми способами и средствами они будут защищать свое господство в партии и в стране, ибо они смотрят на них как на свою вотчину…

Ни один самый смелый и гениальный провокатор для гибели пролетарской диктатуры, для дискредитации ленинизма, социалистического строительства и социализма, для взрыва их изнутри не мог бы придумать ничего лучшего, чем руководство Сталина и его клики… Позорно и постыдно для пролетарских революционеров дальше терпеть сталинское иго, его произвол и издевательство над партией и трудящимися массами. Кто не видит этого ига, не чувствует этого произвола и гнета, кто не возмущается им, тот раб, а не ленинец, холоп, а не революционер…

Опасения Ленина в отношении Сталина, о его нелояльности, нечестности и недобросовестности, о неумении пользоваться властью целиком оправдались. Сталин и его клика губят дело коммунизма, и с руководством Сталина должно быть покончено как можно скорее».

Рютинский манифест был впервые опубликован в «ЛГ», № 26 (5196) 28 июня 1988 года, но это не значит, что он никому не был известен ранее. Копию этого письма привез к Магнитной горе В.В. Ломинадзе. По воспоминаниям А.А. Макарычева, Бесо – так звали друзья Виссариона Виссарионовича Ломинадзе – давал читать письмо Рютина А.П. Завенягину. Но Завенягин на это отреагировал отрицательно. И хотя не сделал доноса в органы безопасности, пожаловался Г.К. Орджоникидзе. Мол, ведет себя Ломинадзе как провокатор: подсовывал пасквиль Рютина. Орджоникидзе отобрал у Ломинадзе крамольные бумаги и сжег. При этом Серго Орджоникидзе кричал, ругался, перепугав секретаршу. Но все закончилось миром. В.В. Ломинадзе не признался, что письмо Рютина переписал ранее его друг, балтийский матрос, начальник электростанции А.А. Макарычев. Долгие годы хранил А.А. Макарычев копию рютинского манифеста, хотя не был уверен, что она исходит без искажений от подлинника. В 1966 году А.А. Макарычев передал полуистлевшие листки бумаги историку М.Е. Чурилину.

Вернемся, однако, к событиям 30-х годов… Директором металлургического завода у горы Магнитной после Я.С. Гугеля стал на короткий период Н.Г. Мышков. И первая половина 1933 года еще не принадлежала А.П. Завенягину. По разным причинам, в том числе из-за незначительного отрезка времени на посту начальника меткомбината, Н.Г. Мышков не вписался в память магнитогорцев. Но при нем доменная печь № 3 выдала 27 июня 1933 года первый чугун. А вскоре, 8 июля, мартеновская печь № 1 выпустила первую сталь. Плавку вели сталевары Павел Елькин и Яков Ханжин, мастер Виктор Федорович Пирогов, начальник смены Марк Игнатьевич Ягнюк. Вскоре на Магнитку приехал Г.К. Орджоникидзе. 26 июля он присутствовал на горячей прокрутке блюминга № 2, а затем выступил на слете ударников металлургического комбината.

– Что мы имеем на Магнитострое? – говорил Г.К. Орджоникидзе. – Построено немало. Когда смотришь на эту махину, сразу кажется, что сделано очень много, но когда, товарищи, начинаешь подходить ближе, приходится сказать следующее: не все сделано так, как надо было сделать, и многое надо доделать. Если мы не хотим оскандалиться, если мы не хотим, чтобы наш гигант оскандалился на всю страну, на весь мир, – ибо Магнитогорский комбинат это тот же своеобразный Сталинградский тракторный завод, за которым следит не только вся страна, но и весь мир, – надо срочно перестраиваться… Ни один магнитогорец не может отрицать, что вся страна помогала строить Магнитогорский завод, страна ни в чем не отказывала Магнитострою. Магнитострою – лес, Магнитострою – металл, Магнитострою – импорт, все шло на Магнитострой. Магнитка стала знаменем страны. На примере Магнитки большевики должны были показать всей стране и всему миру, что они металлургические заводы будут строить и будут их осваивать. Сегодня вы имеете три домны, причем одна стала в ремонт, четвертая не закончена. Имеете одну мартеновскую печь, вторая накануне пуска. Имеете огромный блюминг, он смонтирован, очевидно, на днях пойдет. Имеете электростанцию, имеете коксовые печи…

Железный нарком призывал построить быстрее стан «500», критиковал руководство за бесхозяйственность. При объеме работ на год в 200 миллионов рублей на строительной площадке лежало оборудования и материала на 108 миллионов рублей. Г.К. Орджоникидзе очень прозорливо смотрел в будущее, заботился о рабочем человеке. «Мы построили Магнитогорский завод, – говорил он, – строили бараки, люди в них жили, но теперь прошло несколько лет, и надо создавать более или менее сносные бытовые условия. Жилищному делу надо уделять больше внимания. Надо строить не только хорошие домны, мартены, коксовые печи, прокатные станы и другие производственные цехи, но надо построить такие дома, чтобы рабочие чувствовали себя дома хозяевами страны…»

Понимал хорошо Г.К. Орджоникидзе, что магнитогорскому металлургическому гиганту требуется и руководитель-гигант. Из ранее назначенных руководителей таким мог стать, пожалуй, только один: Яков Семенович Гугель. Но Магнитка была уже в то время школой кадров. Гугеля пришлось перебросить на другой не менее ответственный объект – в Мариуполь, затем в «Азовсталь»… И Серго Орджоникидзе направляет на Магнитку Авраамия Павловича Завенягина. Разгромил Серго Орджоникидзе в самом прямом смысле этого слова и магнитогорский горком партии, порекомендовал И.В. Сталину послать к нам своего любимца Виссариона Виссарионовича Ломинадзе. Для Сталина «оппозиционер» Ломинадзе был не очень приятен. И вождь был рад загнать бунтаря куда-нибудь подальше, в ссылку. Таким вот образом оказались у Магнитной горы почти одновременно Завенягин и Ломинадзе. К сожалению, дружба между ними не возникла, они были психологически несовместимы. На такие аспекты историки обычно не обращают внимания, а эти обстоятельства не так уж и маловажны. Впрочем, не понял Завенягина сначала и Чингиз Ильдрым, кляузничал, что начальник комбината плохой, на работе его не бывает часто, занимается черт его знает чем… 18 января 1935 года Бесо Ломинадзе застрелился, зная о предстоящем аресте. А для Завенягина Магнитка стала началом большой судьбы и труднейшей борьбы за свои нравственные принципы. Борьбы иногда тонкой по методам, но смертельно опасной. Завенягин, как и Орджоникидзе, был вынужденно хитрым и несгибаемым противником нелепых массовых репрессий, наносящих урон кадрам, экономике. В этом отношении Завенягин был даже намного выше и чище, чем Серго Орджоникидзе, которому все-таки приходилось участвовать в уничтожении собратьев по партии: и по велению сердца, и, вероятно, по тактическим соображениям. Сложное было время. Если подбирать материал тенденциозно, то можно и Серго Орджоникидзе изобразить одним из злодеев сталинского окружения. Но будем объективными, историю не пишут сажей. И все мы – люди.

Авраамий Павлович Завенягин родился в 1901 году в семье рабочего, машиниста паровоза. В 1921 году, в двадцатилетнем возрасте, он уже возглавлял в Донбассе юзовскую партийную организацию. Вскоре у него возник конфликт с Чугуриным, начальником Юзовского каменноугольного бассейна, который спьяну прокатился с песнями в открытой легковой машине по улицам голодающего города. По предложению Завенягина повеселившегося руководителя исключили из партии. Г. Пятаков, возглавлявший тогда Центральное правление каменноугольной промышленности, потребовал отменить решение. Завенягин и не подумал подчиниться. Тогда Пятаков добился через Донецкий губком постановки вопроса об исключении из партии Завенягина. Из партии Авраамия не исключили, но от руководства юзовской партийной организацией отстранили, послали на борьбу с бандитами в Старобельский округ. У родственников Завенягина до сир пор хранятся трофейные снимки, сделанные личным фотографом батьки Махно. Известный кинорежиссер Г. Рошаль использовал эти фотоснимки при работе над фильмом «Хождение по мукам». Завенягин не предполагал, что встретится еще с некоторыми членами разбитой им банды у Магнитной горы, где они будут содержаться в концлагере уже без всяких оснований, за свои похождения десятилетней давности. И Завенягин облегчит условия их существования, улучшит им питание и т. д. Поистине неисповедимы пути господни.

С 1923 по 1930 год А.П. Завенягин учился в Московской горной академии, которую возглавлял крупнейший ученый И.М. Губкин. С Г.К. Орджоникидзе Завенягин встретился в 1929 году, будучи студентом академии. Проговорили они до полуночи. А в результате пришлось студенту прервать временно учебу и поехать на Кузнецкстрой, проектировать доменные каупера, работать сменным мастером. В 1930 году выпускник академии стал директором Ленинградского государственного института по проектированию металлургических заводов. Институт сразу изменился, вырос качественно, стал поставлять проекты, которые были лучше поступающих от зарубежных фирм. В 1932 году Завенягин был направлен директором на металлургический завод им. Дзержинского в Каменском. И опять произошло чудо: заваленное предприятие за год стало рентабельным, передовым. А на Магнитке дело не ладилось: неурядицы, простои, аварии, пожары, хаос и растерянность руководителей.

– Так в чем все же причина безобразий? – спросил Г.К. Орджоникидзе.

– Вредительство! Враги народа! – ответили в один голос секретарь горкома партии Ф.И. Карклин и начальник комбината Н.Г. Мышков.

– Не враги, а дураки! – процедил сквозь зубы разгневанный Серго.

После этой фразы, сказанной зло и принародно, начальство было обречено. У «железного наркома» рука была железная.

Г.К. Орджоникидзе, вернувшись в Москву, вызвал его в Магнитогорск. «Я догадался, в чем дело, – вспоминал Завенягин, – и когда у себя в кабинете после нескольких коротких вопросов он спросил, как я отнесусь к назначению на Магнитку, – я согласился. “Вот бандит!” – сказал он мне. Посмеявшись, тут же позвонил товарищу Сталину и сказал, что я согласен. Сталин спросил, понимаю ли я, насколько Магнитка – серьезное дело, на что Серго ответил: “Да, он хорошо отдает в этом отчет”».

Нет смысла пересказывать чувства и мысли А.П. Завенягина, поскольку он был еще и талантливым журналистом, часто писал статьи для газет и журналов. Поэтому вернемся к его воспоминаниям из другого источника: «Напутствие было решительным: стране нужно больше металла, в 1932 году из-за нехватки металла сорвалась работа молодых гигантов – Сталинградского и Харьковского тракторных заводов. Магнитогорцы должны в ближайшие годы дать стране 3,75 миллиона тонн чугуна, 3,05 миллиона тонн стали и 2,485 миллиона тонн проката – объем, равный производству металла всей страны в 1928 году. Сложное дело – строить и осваивать то, что построено. Главное – кадры. “Кадры решают все!” – провозгласила партия. Они, конечно, вырастут эти кадры, вырастут в цехах комбината. Но чтобы этот рост шел быстрее, мы приняли решение организовать курсы, открыть сеть технических школ. Преподавателями стали опытные инженеры. Без преувеличения можно сказать, что Магнитка стала кузницей кадров. В течение двух лет курсы закончили около 20 тысяч человек. Это дало возможность провести государственный технический экзамен, который стал своеобразной проверкой технической зрелости всего коллектива комбината. Квалифицированными кадрами помог нарком. На Магнитке стали работать более двадцати выпускников горной академии, большинство – коммунисты. Среди них были А.Н. Воронкин – главный геолог горного управления, Н.И. Зайцев – начальник мартеновского цеха, Я.О. Даргайс, А.П. Огарков, Н.М. Курбатов, С.В. Логинов. Начальником проектного отдела стал А.М. Кузьмин, начальником доменного цеха – П.И. Коробов. С первых же месяцев после моего приезда на Магнитку предстояло решать ряд серьезных технических проблем, и прежде всего проблему рудной базы. Запасы руды горы Магнитной, по имевшимся данным, составляли 450 миллионов тонн без месторождения Малый Куйбас. Кроме того, в районе Магнитной находились другие железорудные месторождения, плохо или совсем не разведанные. В районе Комарово – Зигазинская – в 150 километрах от горы Магнитной – разведали месторождение, запасы которого исчислялись в 150 миллионов тонн. Процентное содержание железа в рудах очень высоко, что выдвигало Магнитогорское месторождение на одно из первых мест в мире. Но как ускорить работы на руднике? Впервые в практике мы разработали метод открытых карьеров. Это было смелое техническое новшество, которое сулило большие выгоды. Но нужен был человек, который сумел бы решительно и настойчиво провести его в жизнь. Боголюбов! Профессор Борис Петрович Боголюбов был крупнейшим в стране знатоком рудного дела. Товарищ Серго по моей просьбе пригласил его себе и сказал, что необходимо во что бы то ни стало решить проблему с рудой. Неудачи на руднике бьют не только Магнитку, сдерживая выплавку чугуна и стали. Эти неудачи режут Кузнецк.

– Вы Магнитку знаете, – сказал Серго, – детально изучали рудные месторождения, это вам поможет. Поезжайте на Магнитку, наладьте добычу руды. За всем, что потребуется, обращайтесь ко мне. Завенягин тоже поможет вам.

Боголюбов согласился. Несколько месяцев упорного труда привели к тому, что и наш завод, и Кузнецк стали получать руду в достаточном количестве. Достигнув в 1936 году производительности в 5,5 миллиона тонн готовой руды, наш рудник выдвинулся в число величайших в Европе. Он превосходил и первоклассные американские предприятия. Мы стали давать больше руды, чем 300 рудников Урала до революции. 20 процентов всей железной руды, добываемой в СССР, давал Магнитогорский рудник. В свои лучшие годы железнорудная промышленность европейских стран характеризовалась такими цифрами: Германия – 4,7 миллиона тонн, Англия – 4,2 миллиона, Швеция – 8,5 миллиона тонн. На фоне этих показателей фактическая производительность нашего рудника была особенно внушительна.

В августе 1934 года в Магнитогорск приехал Г.К. Орджоникидзе. Он прежде всего интересовался добычей руды. Мы ему доложили, что многие трудности в основном преодолены, добыча руды растет, домны полностью обеспечены рудой. Введен прогрессивный метод движения составов. Товарищ Серго сразу же обратил внимание на новшество. На узловой станции Штольня долго следил за работой дежурного. Основательно ознакомился Григорий Константинович и с работой стана “500”, пущенного незадолго до его приезда. Особый интерес он проявил к жилищным и культурно-бытовым проблемам.

– Ускорьте строительство города на правом берегу, – говорил он. – Ваши рабочие будут лучше трудиться, если позаботиться об их быте.

Наркома возмутило состояние принадлежавших горздраву детских учреждений. Тут же в Магнитогорске Серго Орджоникидзе издал приказ № 18-а, в котором говорилось: “Ввиду совершенно недопустимого, безобразного состояния детских яслей и садов, приказываю…” И далее следовало восемь пунктов о подчинении комбинату всех детских учреждений, обслуживающих детей рабочих комбината, о строительстве новых детских яслей и садов, оздоровительного городка, профилактория, санаторного лагеря. В приказе предусматривалась немедленная отгрузка в Магнитогорск необходимого количества детской одежды и обуви. На улучшение питания отпускались 400 тысяч рублей. Серго говорил:

– В капитальное строительство мы вкладываем десятки миллионов, а чтобы привести в порядок детские сады, школы, столовые – для этого как раз у нас не хватает денег! Не денег не хватает, а внимания, заботы! О детях наших рабочих никто, кроме вас, заботиться не будет…

Бывая в цехах и на строительных площадках, Серго в нерабочее время встречал там начальников цехов, управлений. Позже на совещании он сказал:

– Никто не давал вам права так небрежно относиться к своему здоровью… Я знаю вас как настоящих руководителей и не верю, что вы не можете поставить дело так, чтобы не было срывов в ваше отсутствие. Категорически запрещаю работать сутками!

А потом распорядился:

– Надо построить дом отдыха для тружеников Магнитки.

В 1935 году на Магнитке поставили 5 мартеновских печей, пустили и освоили станы “300” № 1 и “250” № 1, заканчивали работу по штрипсовому стану, стану “300” № 3. Начали возводить новый мартеновский цех на 10 печей, проволочный цех… Мощность завода быстро росла. Чтобы представить себе мощь доменного цеха, достаточно сравнить его производительность в 1936 году с общим выпуском чугуна в ряде капиталистических стран: Магнитогорск (1936 год) – 1500 тысяч тони, Италия (1935 год) – 700 тысяч тонн, Канада (1935 год) – 700 тысяч тонн. Магнитогорский завод значительно превосходил суммарную мощность 20 уральских заводов с их 30 доменными печами. Технические показатели цеха были на уровне американских домен. Правда, в США на обслуживании печи, подобной магнитогорской, были заняты только 128 человек. На нашем же заводе на каждой печи работало свыше 200 человек. Эти цифры свидетельствовали о больших резервах повышения производительности труда.

Магнитогорск расположен у подножия гор, в богатейшей степи, с ранней весны до поздней осени покрытый высоким, по пояс, морем ковыля. Вокруг города много прекрасных озер, в том числе и озер, имеющих, несомненно, большое лечебное будущее. Одно из самых красивых глубоководных и больших озер расположено в 50 километрах от Магнитки, среди гор. Здесь строятся дома отдыха для магнитогорских рабочих. В противоположной стороне, в 50 километрах от города по железной дороге, расположены огромные Анненские леса. В степи, в лесу, в горах летом масса ягод, особенно клубники, богатейшая охота. Что касается морозов, то, как известно, в нашей стране они бывают и на Магнитке, и в Москве, и в Сибири. Не обходится также без ветра. Но я бы сказал, что в Мариуполе и Керчи ветры куда злее магнитогорских.

Во время своего приезда в Магнитогорск в 1933 году Серго Орджоникидзе запретил продолжать ставить бараки и предложил строить только капитальные жилища. С тех пор мы привели в образцовое состояние два-три квартала так называемого соцгорода на левом берегу реки Урал, произвели там, а также в остальных рабочих поселках большие работы по благоустройству, организовали автобусное и трамвайное движение на яличных шоссе. Стали подниматься своды Дворца культуры, театра. Общественность горячо обсуждала архитектуру построенных кварталов. Конструктивистский, оголенный характер архитектуры первого квартала в левобережье – однообразие повторяющихся, регулярно расставленных домов – вызвали осуждение. Говорили о том, что жилые дома социалистического города должны иметь привлекательный, жизнерадостный вид. Указывалось также, что архитекторам следует обращаться к образцам народного зодчества и к классическим произведениям русской архитектуры.

Наш заводской пруд раскинулся на 2,5 километра в ширину и 7 километров в длину. Заканчивалось строительство второй плотины, которая образует озеро шириной 3 и длиной 12 километров, которое и перекроет первую плотину. Таким образом, в Магнитогорске будет водный бассейн 18 километров длиной и 2–3 километра шириной. Целое море!

Нам виделся новый чудесный город непосредственно у воды, главной его магистралью должна была стать набережная. Это был не только проект, не только мечта. Мы приступили к строительству правобережной части Магнитки. Чтобы решить жилищную проблему, мы пошли и на строительство индивидуальных домов для рабочих. Металлурги, горняки, строители чрезвычайно охотно брали кредиты и строили дома с приусадебными участками. Мы положили начало магнитогорскому садоводству и огородничеству. Когда мы бросили лозунг – “Превратим Магнитку в цветущий сад!”, кое-кто посмеивался, считал это дело фантастичным, “маниловщиной”. А я взял и разбил около своего дома садик – посадил яблони, вишни, развел цветы… У директора, увы, не много времени на садоводство, и все-таки я добился своего. Считал также необходимым выделить 30 тысяч рублей для ТРаМа – Театра рабочей молодежи, 20 тысяч рублей на издание журнала “За Магнитострой литературы”. “Убивал время” на встречи с местными литераторами, артистами, участниками художественной самодеятельности.

Считал и считаю, что “не хлебом единым жив человек”. Старая истина, а ее забывают. Даже поговаривали:

– На строительстве напряженнейшее положение. Страна ждет металл Магнитки, а начальник Магнитостроя утонул в мелочах, в “бытовке”, возится с поэтами, писателями…

И если бы это были лишь “разговоры за спиной”… Дело дошло даже до Политбюро. ЦК не посчитал все это мелочами. Жилищное строительство, новый город, быт, культура – это одно из важных оснований, фундаментов, на котором стоит все наше здание…»

Не менее интересны и сугубо официальные документы – приказы, которые подписывал Авраамий Павлович Завенягин: «Приказ по Магнитогорскому комбинату о награждении магнитогорского комсомола в связи с 15-летием ВЛКСМ.

29 октября 1933 г. исполняется 15 лет со дня I съезда ВЛКСМ, 15 лет существования комсомола. За 15 лет героической, самоотверженной борьбы революционной молодежи под руководством Коммунистической партии на всех фронтах борьбы за социализм Ленинский комсомол и руководимая им молодежь вписали немало прекрасных страниц. Комсомол Магнитки был в первых рядах героической борьбы пролетариата за создание ведущего звена Урало-Кузбасса, Магнитогорского комбината. Силами комсомольцев и молодежи построены 2-я и 3-я домны, 7-я и 5-я коксовые батареи и смонтированы 3 турбины на ЦЭС и блюминг на прокате. Комсомольско-молодежные бригады и смены являются примером внедрения социалистических форм и методов труда.

В ознаменование 15-летия ВЛКСМ ПРИКАЗЫВАЮ:

1. На всех объектах и участках, построенных силами комсомола (домна № 2 и турбины на ЦЭС, блюминг, мартен № 2), вывесить мемориальные доски с именами лучших ударников-строителей.

2. Строящийся силами комсомола стан “500” назвать именем 15-летия ВЛКСМ.

3. Начальникам цехов организовать по представлению комсомольских организаций выдвижение лучших комсомольцев на административно-хозяйственную и техническую работу. Комсомольцев-ударников, сдавших техэкзамен на “отлично”, повысить в разряде.

4. Начинаемый постройкой в 1934 году Дворец культуры назвать именем 15-летия комсомола.

5. Отмечая ударную работу по овладению техникой и организацией труда, премировать бригаду монтажников стана “500” Грищенко за уплотнение рабочего дня – 2000 руб.

6. Премировать горком ВЛКСМ автомашиной. Начальник комбината – Завенягин».

Подарить автомашину даже горкому комсомола в наше время решится не каждый директор завода. Завенягин привел в смятение и начальство НКВД, потребовав улучшить питание политзаключенным, работающим на строительстве.

– Мне нужна рабочая сила, а не дохляки! Чем лучше мы будем их кормить, тем больше получим выгоды! – говорил он.

Конечно, так рассуждать мог и прагматик, расчетливый человек. Но факты показывают, что Авраамий Павлович прикрывал прагматизмом свое человеколюбие, несогласие с жестокостью времени. В 1934 году со строительством второй плотины и необходимостью переноса станицы Магнитной, которая попадала в зону затопления, возникли конфликты с казачьим населением. Вне зоны водохранилища оставалась только западная окраина станицы. Разрушение церкви, снос добротных домов, потеря плодородных участков земли вызывали естественное возмущение жителей станицы.

– Я не мог их убедить, успокоить! – признался Ломинадзе. – Надо применить силу!

Завенягин с этой задачей справился без применения силы. Сначала уступил на кругу, т. е. на сходе, затем посетил старожилов, поговорил стариками. И потряс Авраамий Павлович казаков, когда ему подали уважительно стакан самогону…

– За здоровье бабушки Гугенихи! – сказал озорно Завенягин и выпил мутно-синий первачок до дна.

– Так вы из наших, из казаков? – окружили старики директора завода…

Завенягин везде воспринимался как свой… Рабочие видели в нем струнку пролетария, газетчики чувствовали собрата-журналиста, партийные работники завидовали его умению общаться с людьми, сосланные на Магнитку дворяне поражались его аристократичностью, ученые видели в нем ученого. Он и на домну приходил в хорошо отглаженном костюме, в белоснежной сорочке с галстуком, всегда оживленный и веселый. Но видели его и мрачным. Главный геолог горного управления А.Н. Воронкин рассказывал: «Как-то Завенягин пришел на рудник, где работали зэки. Одного из них он узнал. Как я понял, в двадцатых годах этот лохматобровый мужик был в банде, которую разгромил Завенягин.

– Здорово, Медведь! Как ты сюда попал? Опять из банды? – спросил Авраамий.

– Нет, комиссар. Я свое отсидел. По амнистии вышел в двадцать седьмом году. А туточи отец помер. Я хорошее хозяйство принял: две лошади, две коровы, бык, свыня, молотилка, жатка… Но в колхоз не схотел. Вот и раскулачили. Все отобрали. Жену в Комсомольск-на-Амуре загнали, в бабий лагерь. Детишки, говорят, с голоду померли. Я вот тута. А хозяйство рухнуло.

– Батраки были? – спросил Завенягин.

– Не было батраков, комиссар.

Завенягин вытащил из кармана плаща бутерброды, завернутые в бумагу, отдал зэку, ушел, помрачнев. Часовой бутерброды у зэка отобрал. На другой день этот зэк, по кличке Медведь, убил часового и сбежал. Но его поймали – и расстреляли. А Завенягин был странным, он явно сочувствовал зэкам, спецпереселенцам. Однажды он увидел в котловане старика с лопатой, в пенсне с позолоченной оправой.

– Кто он? – спросил Завенягин.

– Какой-то граф или профессор, спецпереселенец! – ответили ему.

Завенягин добился перевода старика на преподавательскую работу…»

Не случайно на Авраамия Павловича было так много доносов и обвинений, что он сочувствует «врагам народа», укрывает их от арестов. Первый бой с НКВД и прокуратурой у Завенягина произошел из-за ареста Бориса Петровича Боголюбова. Ожесточенная схватка продолжалась почти год. И с помощью Орджоникидзе, с большим трудом, Боголюбова удалось все-таки вырвать на свободу. Завенягин поселил его демонстративно в своей квартире, шокировав сонмище доносчиков и выискивателей «врагов народа». Крупнейший ученый, горняк Б.П. Боголюбов был, вероятно, первым в том многосотенном счету людей, которых А.П. Завенягин спас от смерти в концлагерях. Палачи Менжинский, Ягода, Ежов, Берия бросали людей на погибель, а Завенягины по мере сил и возможностей противодействовали этому злу, боролись с беззаконием, репрессиями.

С приездом в Магнитогорск А.П. Завенягина наш металлургический завод вошел в ритм роста и расцвета, стали преображаться и город, и культура. 31 января 1934 года А.П. Завенягин подписал необычный для того времени документ: «Приказ № 28 (21) по магнитогорскому металлургическому комбинату:

…Исполнилось три года магнитогорской литературной организации. Организованная в 1930 году литературная группа “Буксир”, насчитывавшая 24 человека, превратилась сейчас в крупнейшую литературную организацию Урала, объединяющую около ста человек, большинство которых рабочие-ударники цехов Магнитогорского комбината. За три года литературная организация Магнитогорска выдвинула и воспитала писателей, известных не только Уралу, но и общественности всего Союза. Силами магнитогорских писателей написаны повести, книги стихов, пьесы. Повесть машиниста А. Авдеенко “Я люблю” издана в Москве, переведена на немецкий и французский языки. Издана в Москве книга стихов Б. Ручьева “Вторая родина”. Издана книга стихов В. Макарова “Огни соревнования”.

Рост магнитогорской литорганизации является ярким выражением роста новой пролетарской культуры, роста Магнитостроя и его людей. Большинство писателей Магнитогорского комбината и работают до сего времени здесь, что свидетельствует об устойчивости новых кадров писателей на Магнитострое. Писатели Магнитостроя продолжают работать на производстве, показывают пример ударного труда (Федоров-Каркас – на мартене, Милованов, Дробышевский – на руднике и т. д.).

Выражая уверенность, что магнитогорская литорганизация и в дальнейшем обеспечит свой рост, даст достойные произведения о Магнитострое и его людях, отмечая большую проделанную работу магнитогорской литорганизации, —

ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Выделить на 1934 год магнитогорскому оргкомитету на издание литературно-художественного журнала “За Магнитострой литературы”, утвержденного ГК ВКП(б), 20 тысяч рублей.

2. Оборудовать на Магнитострое Дом писателя, где бы магнитогорские писатели могли работать и учиться. Зав. КБУ т. Колбину представить мне план оборудования Дома писателя. Отпустить оргкомитету ССП 10 000 рублей на оборудование библиотеки.

3. Премировать магнитогорский оргкомитет ССП пишущей машинкой. Персонально премирую следующих товарищей:

Макарова – организатора первой литературной группы на Магнитострое, работает с 1930 года, – велосипедом и 300 руб., Панфилова – председателя оргкомитета ССП – 300 руб., Б. Ручьева – бывшего бетонщика, на Магнитострое с 1930 года, премировать творческой командировкой по Уралу – 1200 руб., А. Авдеенко – машиниста горячих путей – премировать творческой командировкой по Уралу – 1200 руб., поэта Люгарина, на Магнитострое с 1930 года, бывшего бетонщика – премировать творческим отпуском – 500 руб., Светозарова, на Магнитострое с 1931 года, премировать творческим отпуском – 400 руб., тов. Каркаса, Дробышевского, Гаврилова, Смелянского, Хабарова премировать творческим отпуском – по 200 рублей каждого.

Начальник комбината – Завенягин».

Деятельность подобного рода, инициативу А.П. Завенягина в этом направлении из руководителей на Магнитке поддерживал, пожалуй, только один – секретарь горкома партии В.В. Ломинадзе. Две глыбы находили духовные точки соприкосновения. Темпераментный, упрямый и не очень жалующий искусство Чингиз Ильдрым активно выступал против, осмеивал при каждом удобном случае и Завенягина, и Ломинадзе. Но и директор завода, и секретарь горкома партии сами были – «палец в рот не клади». И переломить мнение своих коллег умели. Они часто лично присутствовали на выступлениях поэтов, концертах самодеятельности, музыкальных вечерах. Само собой, что и другим руководителям пришлось поступать так же, хотя бы для приличия. Да и авторитет Завенягина и Ломинадзе был велик. И некоторые работники горкома партии вскоре сами увлеклись творчеством, стали членами литературного объединения. Горком комсомола вошел в литературное объединение полным составом. С одобрения Завенягина и Ломинадзе были созданы коллективы самодеятельности и в поселках спецпереселенцев. И как они пели, как плясали! Для них это было, видимо, хоть каким-то выходом из могилы.

17 апреля 1934 года А.П. Завенягин подписал еще один приказ, вошедший в историю культуры города: «Распоряжение № 84 по Магнитогорскому металлургическому комбинату:

1. Для развертывания учебно-творческой работы ТРаМа (Театр рабочей молодежи) выделить 30 000 рублей. Тов. Андрееву, начиная с мая сего года, ежемесячно выдавать ТРаМу по 4000 рублей.

2. Тов. Беккеру к клубу строительства проката, где работает ТРаМ, пристроить нормальную сцену к 15 июня, проект таковой представить к 4 мая.

3. Отделу снабжения отпустить ТРаМу для оформления спектаклей необходимые материалы.

4. ОРСу обеспечить работников ТРаМа продовольственным снабжением.

Начальник комбината – Завенягин».

Не надо думать, что Авраамий Павлович делал все это хоть в какой-нибудь малейший ущерб развитию металлургического комбината у горы Магнитной. Весь интеллект Завенягина, вся его поразительная воля, талант организатора находились неотлучно у домен, мартенов, прокатных цехов. Он умел присутствовать и при отсутствии… Да, он руководил и воспитывал людей и своим отсутствием. Посредственности на это не способны. Не случайно мы вынесли в эпиграф и любимое Завенягиным изречение поэта Баратынского: «Дарование есть поручение. Должно исполнить его, несмотря ни на какие препятствия».

Значительные заделы были, конечно, и до приезда Завенягина на Магнитку. Но четкое введение в строй объектов по графику никто не мог организовать так, как он: 21 сентября 1933 года – в действии батарея № 6. 10 октября 1933 года мартеновская печь № 3 дала стране сталь. 31 ноября 1933 года выдала первую плавку мартеновская печь № 4. 3 декабря 1933 года начал работать заготовочный стан «630». 30 декабря 1933 года задута доменная печь № 4. 2 марта 1934 года плавка на мартеновской печи № 5. 17 мая 1934 года – рапорт о пуске мартеновской печи № 6. И апофеоз – 8 августа 1934 года подписан акт о готовности прокатного стана «500». С пуском этого агрегата Магнитогорский комбинат стал предприятием с законченным металлургическим циклом, крупным поставщиком сортового проката. Отпала необходимость тратить золото на приобретение зарубежного металла. И самым убедительным доказательством успешной деятельности А.П. Завенягина стал рудник, работу которого не смогли наладить по-настоящему его предшественники.

Было бы наивно полагать, что успехи в развитии Магнитогорского металлургического комбината, особенно с 1934 года, объясняют исключительно организаторскими способностями А.П. Завенягина. 1934 год обозначил начало выхода нашей страны из тяжелейшего экономического кризиса. В отличие от первой, катастрофически проваленной пятилетки вторая пятилетка была для народного хозяйства успешной. Даже при беглом взгляде на статистические данные, опубликованные в сборнике «Народное хозяйство СССР за 70 лет» (М., 1987), видно, как стали увеличиваться сборы зерна, поголовье скота, капиталовложения в промышленность. Наиболее убедительно об этом говорит отмена карточной системы, внедренной в 1929 году.

Выход страны из экономического кризиса предполагал, мог породить и прогресс политической, государственной системы, но этого не произошло. 26 января – 10 февраля 1934 года состоялся XVII съезд ВКП(б), на котором большинство делегатов намеревались избрать генсеком С.М. Кирова. Ленинская группировка еще имела силу, могла сказать веское слово. Но историческая возможность была упущена. С.М. Киров отказался от поста генсека в пользу И.В. Сталина. Большинство делегатов съезда были после этого репрессированы.

Повторим еще раз: Бесо Ломинадзе и Авраамий Завенягин были учениками и любимцами Серго Орджоникидзе. 3 сентября 1934 года Серго Орджоникидзе приехал в Магнитогорск. Это был его последний приезд к нам. Роковой и провокационный выстрел в Сергея Мироновича Кирова прозвучал 1 декабря 1934 года. И началась новая волна нагнетания массовой истерии, поисков и разоблачений «врагов народа».

Калейдоскоп летописи 1935 года на Магнитке начинался вроде бы мирно, успешно. 11 января получена первая сталь на мартеновской печи № 8… 18 января – открытие первой трамвайной линии Щитовые – Заводоуправление, за которую так горячо ратовал В.В. Ломинадзе. Он ждал первого трамвая, как праздника. Но именно в этот день, 18 января 1935 года, и прозвучал выстрел, поставивший свинцовую точку в жизни Виссариона Виссарионовича Ломинадзе.

Он выстрелил себе в сердце, находясь в машине, а умер в больнице. Загадочным это самоубийство не было. Серго Орджоникидзе предупредил своего друга о предстоящем аресте.

– Этот параноик жаждет крови! – сказал Орджоникидзе о Сталине.

А органы НКВД телефонный разговор Орджоникидзе и Ломинадзе подслушали. Впрочем, мы не удивимся, если узнаем, что они прослушивали телефонные разговоры и самого Сталина.

Авраамий Павлович Завенягин дал указание похоронить Ломинадзе со всеми скромными для того времени почестями. И за гробом, установленным на грузовой полуторке, прошли с печалью и потрясением все работники горкома партии и комсомола. Позднее им припомнят это в каменных подвалах НКВД.

Авраамий Павлович Завенягин был в 1935 году уже признанным командармом промышленности. Металлургическим гигантом у Магнитной горы руководил по-настоящему большой директор. Бесо Ломинадзе был равен ему. И при всей психологической несовместимости они успешно вершили дело. Но для Ломинадзе пришло время гибели. И сразу возник вопрос: кто же его заменит? Ответим сразу – секретарем Магнитогорского горкома партии стал человек еще более значительный, личность легендарная – Рафаэль Мовсесович Хитаров. В данном случае Завенягину повезло. Два эти титана рука об руку, душа в душу будут работать вместе до 1937 года. У них будет полнейшее совпадение взглядов. Настоящие коммунисты, кристально честные люди, интеллектуалы, талантливые организаторы, противники массовых сталинских репрессий. Хитаров в совершенстве владел шестью иностранными языками, любил искусство, литературу. Читал наизусть часами Гейне, Шекспира, Гумилева, Есенина, Маяковского, Пушкина, Руставели. Особенно велика была его любовь к Пушкину. Это по инициативе Хитарова мы имеем в Магнитогорске памятник Пушкину, проспект Пушкина, драмтеатр им. А.С. Пушкина. В 1938 году Рафаэля Мовсесовича Хитарова расстреляют, а жена его, отведав прелести концлагеря, бросится под поезд.

На Магнитке Хитаров оставил след более значительный, чем Ломинадзе. Ознакомимся с автобиографией, написанной его собственной рукой: «К революционному движению я примкнул впервые в 1916 году, когда при Тифлисской гимназии был создан ученический кружок из учащихся армян… Начиная с 1917 года под влиянием революционного развития в стране члены кружка начинают быстро осваивать марксистско-большевистское мировоззрение… и кружок превращается в одну из ячеек нелегального комсомола… Будучи принят в партию и комсомол в 1919 году, я работал последовательно пропагандистом, членом райкома. Летом 1920 года был председателем комитета комсомола в Тифлисе. Дважды был арестован… и в результате выслан меньшевистским правительством из пределов Грузии как “инородец”.

С согласия партийных и комсомольских органов поехал в Германию. Там работал в Рурской области около полугода шахтером и одновременно осваивал язык и обстановку для того, чтобы принять активное участие в революционном движении. Тем временем произошла советизация Грузии, и в мае 1921 года я вернулся в Тифлис, где снова выдвинут в состав городского комитета комсомола… Затем был избран членом ЦК комсомола Грузии Закавказского крайкома.

Осенью 1921 года был послан делегатом на IV Всесоюзный съезд РКСМ, оттуда Исполкомом КИМа снова откомандирован в Германию, вновь работал на производстве в Рурской области, затем штатным пропагандистом Рейнской и Рурской областей, секретарем Рурского обкома комсомола во время французской оккупации. В 1923 году был избран членом ЦК комсомола Германии, работал зав. орготделом ЦК вплоть до середины 1925 года, когда был отозван ИК КИМа на работу в Москву…

В начале 1927 года был послан представителем ИК КИМа в Китай, где и находился до декабря 1927 года. По возвращении в начале 1928 года избран секретарем Исполкома КИМа и работал в качестве такового до начала 1931 года…»

Воспроизведем еще несколько эпизодов из жизни Хитарова и Завенягина. На Магнитку Хитаров приехал с Кузбасса, где был на партийной работе. На первом же пленуме горкома партии, где Хитарова избрали секретарем, рассматривался и вопрос «О событиях в Магнитогорской парторганизации». В подготовленной резолюции отмечалось, что «под покровительством Ломинадзе проникли в отдельные руководящие звенья антипартийные троцкистско-зиновьевские элементы, которые проводили там закулисную борьбу, накапливая силы для предательских ударов по партии». Со всех высоких трибун Ломинадзе уже называли «врагом народа», а Хитаров и Завенягин пытались установить ему памятник. Хитаров свои позиции даже не прикрывал: «В отношении, товарищи, бдительности: она нам, безусловно, нужна, но без достаточных оснований опорочивать коммунистов не следует, если этих коммунистов мы знаем, проверили на работе и можем им доверять».

Исключенные из партии в то время становились автоматически кандидатами в узники, а Хитаров защищал и эту категорию лиц: «Среди исключенных из партии есть люди, которые хотят остаться близкими к партии и добровольно работают, как советские граждане, им мы в этом деле должны не воспрепятствовать, а помогать… Исключение из партии не значит, что мы должны потерять человека из виду, наоборот, он должен быть у нас на виду, в поле зрения. Учтите это, товарищи руководители». Рафаэль Мовсесович Хитаров на первом же заседании бюро горкома партии выступил против утверждения решений об исключении из партии и объявления врагами народа целого ряда коммунистов «за принадлежность в прошлом к троцкистской оппозиции», «за связь с кулаком-тестем», «за антипартийные разговоры», «поддержку отношений с мужем-контрреволюционером» и т. д.

Добрячком Хитаров не был. Когда разбиралось дело одного коммуниста, проколовшего злобно лошадь вилами, Рафаэль Мовсесович настоял на исключении его из партии «за жестокое обращение с животными». Политические доносы на Хитарова и Завенягина шли беспрерывно в разные организации и инстанции: в НКВД, обком партии, в Москву. Распухали досье, копились кляузы, клеветнические обвинения. Нравственное бешенство «патриотов-разоблачителей» выплескивалось часто и на трибуны. Например, сотрудник многотиражки, некий Печенкин, витийствовал на пленуме: «О Завенягине три раза говорили на пленуме, что он, как коростами, оброс врагами народа. Все это говорится, а потом кладется под сукно. Если бы этот материал был вовремя отослан в Москву, Завенягин не прошел бы сейчас в депутаты Верховного Совета… Я работаю второй год, но дальше разговоров о вредительских методах строительства дело не идет… Я писал письмо в ЦК партии, однако до сих пор вопрос вредительства не расследуется».

Возглавлявший НКВД инквизитор Ежов покажет позднее Завенягину досье с доносами. И Авраамий Павлович ужаснется…

Кто только не воздвигал на него мерзких обвинений! Верится, что со временем досье на Завенягина попадет в руки исследователей. И тогда на суд общественности всплывет не только грязная фамилия журналиста Печенкина, но и десятки других имен, личностей, почивших в бозе с орденами. Впрочем, доносчики сами часто уходили вслед за своими жертвами. Да и вины особой на них нет, были зомбированы идеологией. А индустриальная Магнитка набирала силу. В 1934 году А.П. Завенягин был награжден орденом Ленина, вместе с ним этой же высокой награды были удостоены начальник горно-рудного управления В.А. Гончаренко, бригадир бетонщиков X. Галиуллин. Орденом Трудового Красного Знамени были награждены В.А. Сапрыкин, Н.Г. Кизименко, Е.П. Джапаридзе, Н.В. Клишевич, Е.Ф. Ащеулов, Б.П. Боголюбов и другие. Г.К. Орджоникидзе называл А.П. Завенягина «руководителем нового типа с широким размахом и большевистской хваткой».

Стратегию развития металлургического комбината у горы Магнитной разрабатывали вместе, рука об руку, А.П. Завенягин и Р.М. Хитаров. Известность у Рафаэля Мовсесовича была выше, значительнее. Он имел большой международный авторитет, был более известен и в партийной элите, как коммунист, работавший с Эрнстом Тельманом, как функционер, которого направлял лично И.В. Сталин на самые трудные участки.

Хитаров не затемнял и не подавлял Завенягина. У них не было конфликтов и даже мелких недоразумений. Их суждения всегда совпадали. Но популярность Хитарова была так велика, что ему невозможно было пройти где-то одному, всегда возникала толпа. И особенно любили его иностранные специалисты, которых тогда было много, которые ехали на Магнитку именно к нему, к Хитарову. Сказывалась работа Рафаэля Мовсесовича в КИМе. «Иностранное окружение» вызывало у сверхбдительных личностей подозрение.

А Хитаров и Завенягин думали о будущем Магнитки. И видели успех в ликвидации неграмотности, в учебе и подготовке технических специалистов, в поощрении стахановского движения. 1 апреля 1935 года А.П. Завенягин издал приказ: «Для ликвидации малограмотности орденоносцев тт. Галиуллина Хабибуллы и Шайхутдинова Нурзуллы предлагаю отделу кадров организовать через УКК шестимесячные индивидуальные обучения с отрывом от производства. Стипендии установить в размере получаемых окладов».

От учебы героев труда приходилось, однако, часто отрывать. Возникали трудности, прорывы. Но и Завенягин, и Хитаров никогда не теряли из виду своих подопечных, заставляли их учиться, выводили их судьбы на большие орбиты. С особой теплотой относился Авраамий Павлович к оператору стана «500» Марфе Ивановне Рожковой, выросшей в бедной крестьянской семье, ходившей когда-то по миру, т. е. собиравшей милостыню. Завенягин предложил направить ее делегатом на седьмой съезд Советов СССР. И она была там избрана членом ЦИК.

И совершенно неоценим вклад Хитарова и Завенягина в развитие на Урале стахановского движения. Впрочем, талантливая связка лидеров Завенягин – Хитаров укрепилась тогда еще одной личностью: Константином Дмитриевичем Валериусом. Именно с приездом Хитарова начал раскрываться по-крупному этот бессменный организатор всех строительных работ. 1 октября 1936 года его утвердили начальником созданного треста Магнитострой, и три богатыря – Завенягин, Валериус, Хитаров – приняли на свои плечи всю тяжесть нагрузок, ответственности, смертельного риска. Разумеется, что за ними стоял могущественный покровитель – Г.К. Орджоникидзе…

По инициативе Р.М. Хитарова, имевшего влиятельные связи с Москвой, 16 октября 1935 года на Магнитке состоялся выездной президиум ЦК союза металлургов, который подвел итоги стахановского движения. В постановлении, принятом по этому вопросу, говорилось: «Обсудив состояние работы по организации стахановского движения на Магнитогорском заводе, президиум ЦК и пленум завкома отмечают, что методы работы тов. Стаханова – лучшего забойщика Донбасса нашли живой отклик среди передовой части рабочих и ИТР завода. Инициаторы внедрения стахановских методов работы, соревнующиеся между собой за высокую производительность, – ст. оператор на блюминге, орденоносец тов. Богатыренко и тов. Огородников – показывают действительные образцы стахановской работы. Вместо установленной нормы 170 слитков в смену тов. Богатыренко в отдельные дни прокатывал 219 слитков, а тов. Огородников, перекрыв этот рекорд, дал 230 слитков. Инициатива Богатыренко и Огородникова была подхвачена сталеварами мартеновской печи № 11 тт. Дьяченко, Бобровым, Берсиным и Грибовым… Стахановские методы труда нашли свое отражение и в других цехах…»

Героями стахановского движения на Магнитке стали доменщики А. Шатилин, И. Колдузов, Т. Королев, Д. Орлов, сталеплавильщики – А. Грязнов, П. Дьяченко, Г. Бобров, Е. Сазонов, прокатчики – В. Огородников, Д. Богатыренко, В. Черныш, М. Зуев, В. Шевчук, коксохимики – С. Малов, П. Ена, горняки – Н. Курносов, Г. Адуев… Если в ноябре 1935 года на заводе было 498 стахановцев, то в январе 1936 года – 2496…

Цифры эти ни о чем не говорят, они могли родиться в результате кампанейщины. Но данные по производительности труда объективны. Обратимся лучше к ним. А производительность труда возросла по отношению к плановой на 14 процентов.

Магнитогорский металлургический комбинат под руководством А.П. Завенягина становится всесоюзным университетом передового опыта, ударных методов труда. На Магнитку едут правдами и неправдами строители со всех концов страны, чтобы перенять опыт монтажа промышленных объектов. Хитарову идут сотнями письма от коммунистов многих стран. А телеграфные сообщения, как пулеметные очереди: 3 мая 1935 года пущен сортовой стан «300» № 1. 6 мая выдала сталь мартеновская печь № 10. 1 августа сдан в эксплуатацию мелкосортный стан «250» № 1. 5 сентября – пробная плавка на мартеновской печи № 11.

И в потоке технической информации необычайные сообщения: 1 октября 1935 года спектаклем по пьесе Н. Погодина «Аристократы» начал свой сезон в доме ИТР магнитогорский драматический театр. Директор – М. Арш, главный режиссер – Б. Радов. У Завенягина теперь нет необходимости заботиться об искусстве, поэтах, художниках. С ними всегда Рафаэль Мовсесович Хитаров… Весь идеологический, духовный круговорот в его руках.

И снова телеграфные молнии: 1 февраля 1936 года – плавка на мартеновской печи № 12. 28 февраля – пуск смолоперегонного завода. 4 июня выдал продукцию штрипсовый стан «300» № 2… 8 июня 1936 года сталевары 3-й мартеновской печи Макаров, Шкандин, Пинкин выплавили за сутки 599 тонн стали. Съем с квадратного метра пода 9,1 тонны. Такая высокая производительность на Магнитогорском металлургическом комбинате достигнута впервые…

Из архива ММК можно привести сопоставительные данные 1933 и 1937 годов: руда – 2036,9 и 6589,2 тысячи тонн, кокс – 801,7 и 1937,2, чугун —538,3 и 1566,2… Сталь – 85,2 и 1402,3… Прокат – 57,7 и 1116,7 тысячи тонн. Так было везде, где появлялся Авраамий Павлович Завенягин – маршал советской индустрии. И почти везде после его ухода начинался спад, провал. Для Магнитогорска устранение тройки богатырей – Завенягина, Хитарова, Валериуса – обернулось катастрофой.

* * *

Не мудрствуя лукаво, можно сказать, что история – это отражение эпохи: годы, события, люди. И в любом времени есть личности колоритные. Константин Дмитриевич Валериус был назначен начальником треста Магнитострой 1-го октября 1936 года, когда строители выделились из металлургического комбината в самостоятельное подразделение.

И следует поведать особо о трагической судьбе ныне почти забытого первого руководителя Магнитостроя, который просидел в камере смертников полгода. Родился Валериус, как он полагал, под счастливой звездой в 1894 году в уральском поселке при стекольном заводе.

Семья пребывала тогда в достатке и даже богатстве, с хорошими заработками, при собственном доме с резными ставнями и наличниками, с просторным огородом, коровой, бычком, буланой лошадкой, с полудюжиной овец, гусями, поросятами и прочей живностью. Не так уж и легко было содержать такое хозяйство, работать приходилось много, с детства. Впрочем, так жили почти все рабочие семьи, кроме пьяниц и лодырей, ленивых и тупиц. И дом Валериусов отличался лишь тем, что были в нем диваны, обитые кожей и бархатом, шикарные зеркала да шкафы с книгами, как у дворян, интеллигенции. Отец был мастером-стеклодувом.

Не очень русскую фамилию – Валериус – занес в Россию далекий предок, стекловар, еще при Петре I. Со временем от прибалтии ничего не осталось, род обрусел. Обычная мастеровая русская семья. Но смекалки и предприимчивости в крови – до избытка. Пращур Валериуса додумался выращивать хорошие помидоры в северных районах Екатеринбуржья и под Тюменью. Секретов у Валериусов не было: при угрозе ночных заморозков накрывали помидорные кусты стеклянными колпаками. Представьте похожий на колокол прозрачный колпак объемом литров на 15–20, с круглой шишкой на макушке – вместо ручки, с толщиной стенок 5–7 миллиметров. Тяжеловат, конечно, но выгоден и вечен. Колпаки эти распространились по всему присеверному Уралу и Сибири, дожили до 30-х годов двадцатого века, особенно в районах, где были стекольные заводишки. Возможно, сохранились эти гениальные переносные теплички для каждого помидорного куста кое-где и сейчас. Но при Сталине, Хрущеве и Брежневе их изготовление и применение часто запрещалось, как и строительство теплиц. Урожаи большие, люди богатели, по убеждениям коммунистов – как бы от «нетрудовых доходов». Ведь на базарах продавали излишки!

Господи! Что там прежние времена… В Магнитогорске один председатель райисполкома даже в 1989 году предлагал на сессии горсовета снести в пригороде все садовые домики, а вместо них в каждом садовом товариществе построить по одной маленькой гостинице для отдыха садоводов. Вероятно, садовые домики казались нашему местному марксисту вопиющей буржуазностью. Правда, ныне бывший председатель райисполкома с тем же партийно-творожным лицом заседает в крупнейшей коммерческой фирме. То ли прозрел, то ли приспособился.

Валериусы приспособленцами не были во всех своих поколениях. Все они известны как стеклодувы, мастера, строители. Они всегда гордились, их прапрадед изобрел стеклянный колпак для выращивания помидоров. По семейному преданию, идея эта возникла, когда переселенец увидел однажды ранней весной на Урале, как под ледяной корочкой, на проталинке среди сугробов полыхает цветом фиолетовый подснежник.

В молодости Константин Дмитриевич Валериус увлекся романтикой революции, поверил в ленинские призывы, идеи. В 1918 году, служа в Красной Армии, стал комиссаром. Тухачевский отмечал его памятным подарком: именными часами и пистолетом. Но слишком часто приходилось стрелять по восстающим крестьянам и рабочим. Одна из таких акций потрясла молодого комиссара. По приказу Троцкого его рота расстреляла в отмщение за смерть «героя революции, славного большевика» сорок заложников, в том числе женщин и детей. Одна из девочек, двенадцати лет, пронзительно умоляла:

– Дяденьки! Не убивайте нас!

Заложников расстреляли у стены каменного сарая из двух пулеметов, закопали в яме на пустыре, якобы за похищение комиссара из продотряда. Через неделю «героя революции, славного большевика» обнаружили случайно в соседнем селе, где он пьянствовал у родственников. Строгий выговор ему объявили, понизили в должности.

Валериус получил печальное письмо и из родного уральского поселка. Всю живность в хозяйстве отца реквизировал проходящий маршем отряд красноармейцев, а за оказанное сопротивление председатель сельсовета конфисковал в доме диваны, ковры, одеяла и пуховые перины, для протеста не было ни сил, ни возможностей. И Валериус воспользовался предложением поехать на «курсы красных командиров промышленности», демобилизовался из армии.

Его карьеру до определенного времени после учебы можно назвать не шаткой не валкой. В 1930 году – Магнитка. Это уже большая школа. Валериус и Марьясин стали главными строителями всех крупных объектов у горы Магнитной. Это были две родные души – ироничные, мыслящие по тому времени весьма свободно и критически. Американец Джон Скотт отметил в своей книжке «За Уралом», что Марьясин высказывался частенько антисоветски… Возможно, такое и бывало в кулуарах, доверительных разговорах.

Яков Семенович Гугель – первый директор ММК, хотя он таковым не числился, отзывался о Марьясине и Валериусе не только уважительно, но и восторженно:

– Они удивительные организаторы, умеют делать что-то из ничего!

И нарком Серго Орджоникидзе не выпускал их из поля зрения. Серго первым увидел, что они выросли до уровня геркулесов. И Магнитка – школа всесоюзных кадров – могла обойтись уже и без них. Нарком направил Валериуса в Златоуст, Марьясина – в Тагил, а Гугеля – в Днепропетровск.

Авраамий Павлович Завенягин отзывался о своих предшественниках более ярко:

– Магнитку воздвигли, в сущности, три богатыря: Гугель, Марьясин и Валериус…

Позднее, когда Марьясина в Тагиле арестуют, Завенягин от него отречется по соображениям вполне понятным. И даже будет сваливать на него все беды и промахи в строительстве металлургического завода у горы Магнитной.

Валериус в какой-то степени катился к гибели и по своей вине. Не хватало ему хитрости и осторожности. Руководитель высокого ранга, как капитан корабля: набирает команду по личному усмотрению, интуиции, нравственным прикидкам, обстоятельствам. Страна бурлила от дискуссий с «троцкистами», борьбы с «вредителями», разоблачений «врагов народа». А в команде управляющего Златоустстроем, т. е. в замах, на высоких должностях – бывшие белые офицеры, меньшевики, эсеры, дети царских чиновников, петлюровцы. Но все специалисты высочайшего уровня: финансисты, организаторы, инженеры, которых и в зарубежье приняли бы с почетом и высокими окладами, да выехать у них не было возможности. ГПУ, НКВД, именуемое так с 1934 года, выполняли указания партии – воздвигли железный занавес. Никакой «пароход с философами» выплыть из России уже не мог. И только единицы знали горькую правду.

Великий инквизитор Ягода, самый кровавый в массовых репрессиях, передал Орджоникидзе десятки доносов и «признаний» на Валериуса. Мол, разбирайся сам, о решении сообщи. Серго направил в Златоуст для проверки фактов своего любимца – Завенягина. Константин Дмитриевич Валериус и Авраамий Павлович Завенягин знали друг друга.

И жену Валериуса – синеглазую, белокурую Ольгу на Магнитке почитали, уважали многие по работе в женсовете, хотя она, московскую квартиру сохраняла на всякий случай, часто уезжала в столицу на два-три месяца.

На все вопросы Завенягина Валериус отвечал без лукавства:

– Мне нужны на стройке не коммунисты, а специалисты!

Завенягин придерживался этого же мнения, но был более осторожен, дипломатичен. На высоких трибунах он проявлял себя иногда верноподданным демагогом, борцом с врагами народа, «вредителями». Инспекция закончилась рыбалкой, ухой с бутылкой водки и твердым заверением Завенягина, что он вернет его на Магнитку.

– Ты, Константин, поставил Златоуст на ноги, а у меня строительство на Магнитке хромает, ты мне нужен! Да и неблагодарный этот городишко Златоуст стал для тебя опасным…

Орджоникидзе по рекомендации Авраамия Павловича убрал Валериуса из «опасного Златоуста», но и на Магнитку сразу вновь не направил, а оставил в Москве на год для учебы на академических курсах, чтобы овладел получше логарифмической линейкой, высшей математикой, инженерной наукой.

Через год Серго назначил Валериуса начальником Тагилстроя, но упорный Завенягин настоит на своем: уговорит, убедит Орджоникидзе направить вновь Константина Дмитриевича на Магнитку, чтобы он возглавил создаваемое подразделение – трест Магнитострой.

Тагилстрой не стал рабочей и творческой страницей в биографии Валериуса из-за краткого в нем пребывания. А вот в личной жизни возникла драма. Вихрастый, сероглазый, подвижный и уверенный в себе посланец Москвы с бородкой рыбака-прибалта влюбился в молоденькую красавицу-еврейку Сару, которая стеснялась своего имени, называясь Соней. Красота у нее, безусловно, была необыкновенная, чарующая, еще и умноженная на утонченный ум, уравновешенный характер, природную доброту, душевную озаренность. Дружба у них началась вовсе не по службе, она учила играть своего начальника на гитаре по вечерам. Валериус хорошо пел, гитара его украшала. Над начальником Тагилстроя похихикивали:

– Любви все должности покорны!

А в столице жена – Ольга, хорошая квартира, дети. Дочке Людмиле 13 лет, сыну Юрию – 11. Хорошо, что драма не переросла в трагедию. Ольга по своим нравственным качествам и мудрости не уступала Соне. А по предчувствиям будущего была даже выше ее.

– Прощаю тебя, отпускаю с миром и богом. Да и женой крупного руководителя в наше время быть опасно. Очень уж часто вас арестовывают, расстреливают! – шутила она.

Магнитка захлестнула Валериуса работой, проблемами, инженерными и организационными поисками. И сразу успехи, трест Магнитострой стал для страны примером, эталоном. Валериуса наградили орденом Ленина. А начальник магнитогорского НКВД капитан Придорогин и его заместитель Пушков отмечали другое: начальник Магнитостроя привез с собой из Тагила свою команду, набранную еще в Златоусте. На должности помощника Корниенко – сын царского чиновника, петлюровец. Заместитель главного инженера Жуков – сын попа, белый офицер. Начальник снабжения Уфлянд – судим за связь с троцкистами, из тюрьмы и прямо в руководители. Начальник коммунально-бытового отдела Хвостенко – меньшевик… И Завенягин ничем не отличается от Валериуса. Вызволил из тюрьмы инженера-горняка Боголюбова, поселил демонстративно в своем особняке.

И самым подозрительным фактом была дружба Валериуса с так называемым «магнитостроевцем № 1», эсером Сулимовым, у которого на автобазе работает почти вся банда сосланных махновцев…

Начальник НКВД сужал круг друзей и знакомых Валериуса, о многом не знал. Константин Дмитриевич по Москве был даже дружен с известной скульпторшей – Верой Игнатьевной Мухиной. На Магнитке для него были близки Марьясин, Голубицкий, Калмыков, Макаров, Арш, Татьяничева, Бутяев, Парамонов… Все эти фамилии запечатлелись прочно в памяти многих магнитогорцев. И не так важно – кто был кем. Макаров – поэт, Арш – директор театра, Татьяничева – журналист, Голубицкий – инженер, начальник прокатного стана, Бутяев и Парамонов – рядовые магнитостроевцы, бригадиры. Марьясин, Голубицкий, Калмыков, Макаров были расстреляны. Сулимов провел в концлагере десять лет. Татьяничева выросла до известной поэтессы. Алексею Ивановичу Парамонову довелось стать краеугольным, живым камнем славной династии магнитостроевцев.

Любопытна, загадочна и озарена мистикой в некоторых эпизодах дружба Константина Дмитриевича Валериуса и талантливой скульпторши Веры Игнатьевны Мухиной. Есть основания полагать, что позднее изваяние «Рабочий и колхозница» увековечит в соответствующем образе именно – Валериуса. Правда, без его интеллигентной бородки прибалта. Оставим сие предположение и уверение на уровне легенды, хотя оно исходило от Авраамия Павловича Завенягина. Были ведь и другие предположения.

Например, Сталину донесли, будто рабочий в мухинской скульптуре – это расстрелянный Рыков. Иосиф Виссарионович лично ездил осматривать изваяние и никакого Рыкова не обнаружил, а о существовании Валериуса вождь и подозревать не мог.

Мухину и Валериуса познакомил в Москве Завенягин. И встречались они часто. Это была большая и необъяснимая дружба. Авраамий Павлович и Константин Дмитриевич уговаривали Веру Игнатьевну приехать на Магнитку, запечатлеть в скульптурах героев труда: горновых – Герасимова, Шатилина, сталевара Елькина, оператора блюминга Богатыренко, магнитостроевцев – Сулимова, Бутяева, Парамонова, оператора стана «500», делегата VII съезда Советов СССР, члена ЦИК Марфу Ивановну Рожкову…

Мухина подарила однажды Валериусу копию дружеского шаржа известного большевика Пантелеймона Лепешинского на Владимира Ильича Ленина из серии под названием «Как мыши кота хоронили». На рисунке вождь был изображен котом в окружении мышей – меньшевиков. Ленину очень нравилась эта серия шаржей своего близкого друга Лепешинского. Шаржи были опубликованы в известной книжке П. Лепешинского «На повороте» в 30-х годах. Второе издание вышло в Москве при Н.С. Хрущеве в 1956 году для массового читателя. При Л.И. Брежневе в 70-х годах книжка была вновь переиздана, но уже без приложений шаржей. Видимо, брежневская цензура находила слишком недопустимую фривольность и кощунственность в изображении тела хвостатого кота с озорной головой молодого Ленина. В общем, запретили. До такого политического идиотизма наше общество не опускалось ни при И.В. Сталине, ни при Н.С. Хрущеве.

Поскольку историческая наука считает не очень корректным сопоставление и сравнение эпох, вернемся к сюжету повествования… Завенягин как-то увидел копию шаржа Лепешинского под стеклом, на кабинетном столе Валериуса и хохотнул:

– Наши провинциальные дуболомы из НКВД за сей рисунок, не разобравшись, могут тебя и шлепнуть…

Шутливое предостережение Завенягина реализовалось через какое-то время именно на Магнитке, правда, поставив на край гибели не Валериуса… а великую скульпторшу Мухину, которая во всех поездках имела при себе упомянутые шаржи Лепешинского. Но об этом в следующей главе. Первый начальник треста Магнитострой двигался к смерти своей дорогой.

Ни капитану НКВД Придорогину, ни его заместителю Пушкову, ни прокурору Сорокину арестовать Валериуса не удалось. Дела у него шли блистательно. Неслучаен был в награду орден Ленина. Стремительно рос Константин Дмитриевич и профессионально. Орджоникидзе рекомендует отозвать его в Москву на должность начальника главного управления стройматериалов Наркомметтяжпрома. Частым перемещением кадров нарком также спасал свои кадры от репрессий, не давая времени для НКВД на местах для заведения «дел».

Своим первым заместителем Орджоникидзе утвердил Авраамия Павловича Завенягина. И приказ такой «железный нарком» подписал за день до своей смерти, явно зная о своей предстоящей погибели. Более сильной и самостоятельной личности в Политбюро не было. Сталину Орджоникидзе заявил твердо:

– Ни Гугеля, ни Гвахария (Макеевка), ни Завенягина, ни Валериуса вам не отдам!

Но Иосиф Виссарионович был не менее тверд. Постучал своей курительной трубкой по столу и ответил спокойно:

– Если будет необходимость, мы и без товарища Серго решим эти вопросы.

Из конфликтов Серго с Кобой, так называли Сталина старые товарищи партии, вовсе не следует, что Орджоникидзе был коммунистическим ангелом. В двадцатых годах и в начале тридцатых Серго активно участвовал в уничтожении сотен тысяч людей, особенно казачества. И у него руки были в крови по локоть. Прозрел нарком в своем палачестве скорее всего не по нравственным причинам, а как прагматик. НКВД, массовые репрессии вырывали из его промышленных кадров талантливых руководителей, организаторов, инженеров, редких специалистов. С теми, кто оставался после репрессий, нарком уже не мог решать большие задачи, на заводах иногда останавливались цеха. Промышленность страны то топталась на месте, то катилась в пропасть.

В телепередачах и центральных журналах нашего времени столкновение Орджоникидзе и Сталина изображено не единожды и реалистически. Иосиф Виссарионович злобно упорствовал, стал подозревать соратника участником заговора, дал указание провести на его квартире обыск. Да еще и оправдывался по-иезуитски. Мол, НКВД – это такая организация, которая и меня обыскать может.

Взбешенный, могучий Орджоникидзе схватил за грудки рябого, тщедушного и малорослого вождя с иссохшей левой рукой, бросил его, как куклу, на кабинетный ковер с экспрессивным возгласом:

– Пилядь!

– Не хачу марать тваево имени… Надэюсь, ты сам умрешь! – сказал, поднимаясь с пола, побледневший вождь.

Жена Орджоникидзе была в соседней комнате, когда раздался роковой выстрел. К мужу она вбежала сразу же… По ее версии – Серго не застрелился, а был убит. Да, окно было открыто, убийца мог уйти таким путем. При этом «рассказе» супруга наркома не учла, что события происходили 18 февраля 1937 года, когда под окном снегу было – по колено! И главным свидетельством было бы уверение, что она видела следы в сугробе. Но такого свидетельства не было! Скорее всего Орджоникидзе застрелился сам, не дожидаясь казни, клейма «врага народа».

Самое поразительное, что о событиях, сцене в кабинете Сталина, когда вождя назвали «билядью», говорили в одной из камер смертников челябинской тюрьмы. А один из приговоренных – Николай Аристархович Каширин – выжил, был помилован. Раскроем и тайну: утечка информации происходила по цепочке – Молотов, Завенягин, Валериус… Никто тогда не знал о тайных дружеских отношениях Молотова и Завенягина, возникших еще в начале 20-х годов.

В общем, почти все, что происходило в Кремле, знали и в Москве, и на Магнитке, и в Норильске. У Валериуса ведь была, естественно, своя цепочка друзей, тех, кому можно было доверять тайны.

Начальником треста «Магнитострой» Валериус был не так уж долго. И вот Москва, работа интересная, ответственная, нужно было видеть все стройки великой страны.

Но змея беды, гадюка смерти выползала из Златоуста. Ни в Москве, ни в Магнитогорске серьезного досье не существовало, чтобы арестовать Валериуса. Только оперативные отчеты наблюдений, пачка нелепых доносов. А по Златоусту кое-что возникло. Арестованный там секретарь горкома партии Ессяк Петр Филиппович показывал на допросах, что Валериус состоял в шпионско-диверсионной организации. Показывал, конечно, под пытками.

31 августа 1937 года Константина Дмитриевича исключают из партии – якобы за развал магнитогорского строительства, за которое он и получил орден Ленина. Но с работы сразу не убрали, ждали окончания следствия в Златоусте и заключений из наблюдений магнитогорского НКВД. Три месяца Валериус спал урывками, ждал ареста. И «черный ворон» в одну из ночей подъехал.

Ордер № 13204 на арест Валериуса Константина Дмитриевича был выдан с разрешения Лазаря Моисеевича Кагановича. В протоколе отмечено, что при обыске присутствовали дворник Золотов А.П. и гражданка Валериус Сара Самуиловна. В ходе операции изъяли паспорт, выданный в Магнитогорске, пропуск НКТИ № 638, водительские права № 014905, орден Ленина № 977, пистолет «Коровин» № 383093, деньги – 200 рублей 59 копеек. Обыск проводили сотрудники НКВД Матюшин и Маслов. Жену Валериуса они наименовали в протоколе «гражданкой», а обозвали в сердцах жидовкой, потому как скулила, играла на нервы. И не следует видеть в поведении Маслова и Матюшина антисемитизма как проявления государственной политики. Какой же русский не называл еврея – хоть один раз в жизни – жидом? И десятки тысяч русских, татар, украинцев ушли за это в концлагеря.

«Черный ворон» подъехал к дому № 14/9 по Малому Левшинскому переулку в Москве к двум часам ночи, а в четыре утра увез Валериуса, оставив в квартире две опечатанные комнаты и плачущую жену с малышом – сыном Игорем на руках.

В декабре 1937 года Валериуса этапировали из Москвы в Челябинск по «златоустовскому делу». В подвале НКВД, в тюрьме, в камере смертников он встретился с магнитогорцами. Трое из них были помилованы по молодости, выжили, проведя по двадцать лет в концлагерях и ссылке. Николай Аристархович Каширин – из весьма знаменитой ветви казачества, верно служившей большевикам, в 30-х годах погибшей в ужасных истязаниях, сидел в одной камере смертников с Валериусом.

– Нас поражало его чувство достоинства, – вспоминал Каширин. – Валериус ходил на допросы как-то прямо, будто черенок от лопаты проглотил. Мы с ним подружились, он много рассказывал мне о Завенягине, Молотове, скульпторше Мухиной, о Сталине, Орджоникидзе… Валериус изобрел, выдумал простой и надежный код: когда приговоренного вели на расстрел с накинутым на голову резиновым мешком, обреченный топал ногой один раз или дважды по гулкому железному настилу тюремного пролета. Один удар каблуком означал, что приговоренный вину признал, его ведут в помещение склада на казнь. Два удара – вину перед трибуналом не признал, от прежних показаний отказался, но и при этом получил высшую меру наказания, без права на обжалование и помилование. Таким образом мы вычисляли, что лучше – признать вину или отказаться от показаний следователю. Но разницы не было.

Мы с историком-краеведом Владимиром Петровичем Бакановым внимательно изучали «дело» Валериуса из архива КГБ, предоставленное нам любезно офицерами ФСБ. Там сейчас новые, весьма симпатичные, интеллектуальные кадры, никакого отношения к прежним злодеяниям НКВД они не имеют.

В 30-х годах каждый лист показаний, записанных, сформулированных следователем, обвиняемый подписывал. Иногда на одном листе появлялось по три-четыре подписи под наиболее важными абзацами. На первых допросах в Челябинске Валериус держался уверенно, ничего не признавал, кроме финансовых нарушений. Но через несколько дней согласился, что «не проявлял политической бдительности при подборе кадров», ибо действительно все его заместители в Златоусте, Тагиле и Магнитогорске были белыми офицерами, троцкистами и т. д.

С каждым листом, показанием, абзацем месяца через два виртуозная подпись Валериуса становится все короче, проще, корявей, превращаясь в закорючку из трех букв, накарябанную человеком с трясущимися руками. Сопротивлялся он долго, почти шесть месяцев. Но в конце концов подписывает «признание», что был вредителем, участником контрреволюционной организации, немецким шпионом. И даже оговор против своего друга Завенягина заверил двумя уродливыми закорючками.

Валериуса полюбила вся челябинская тюрьма того времени. У него был хороший певческий голос. И он часто напевал свою любимую песню «Гори, гори, моя звезда». Петь в камерах, конечно, не разрешалось. Попущение было только для Константина Дмитриевича. Начальник тюрьмы даже гитару ему выделил в нарушение инструкций. Тюрьма по ночам при его пении замирала, у охранников на глазах проступали слезы.

– Все коммунисты из рода глупцов! – сказал как-то Валериус.

– Почему? – спросил Каширин.

– Еще Бисмарк отметил, что революции замышляются гениями, делают их глупцы, а к власти приходят негодяи.

Но вернемся к документам: «Дело № 15747 ЦА КГБ № П-405803 ПРИГОВОР – именем Союза Советских Социалистических Республик выездная сессия Военной коллегии Верховного суда СССР в составе председательствующего диввоенюриста И.М. Зырянова, членов – бригвоенюристов Г.А. Алексеева, А.И. Микляева при секретаре военюристе А.А. Батнер 21 июля 1938 года приговорила Валериуса Константина Дмитриевича к высшей мере наказания – расстрелу с конфискацией всего личного имущества. Приговор окончательный и на основании постановления ЦИК СССР от 1-го декабря 1934 года подлежит немедленному исполнению».

Военный трибунал по делу Валериуса открыл свое заседание 21 июля 1938 года в 20 часов 50 минут. Приговор огласили в 21 час 05 минут, что четко запротоколировано, заверено подписями судей. Документы сильней динамита. Весь судебный процесс длился всего 15 минут. Извините, но за это время и обвинительного заключения нельзя было прочитать.

– Никакой вины за собой не признаю! – нервно выпрямился Валериус. Судьи сделали вид, что ничего не слышали, устало переглянулись и записали в протоколе: «Вину свою полностью признал». Некогда было отвлекаться, на очереди тысячи дел.

Через пять секунд при выходе из камеры, где измученно и удрученно заседал военный трибунал, на голову осужденного, вернее даже на все тулово, накинули тесный и прочный резиновый мешок. Да, да, только для того, чтобы не трепыхался, руками не махал, не кричал, ничего не видел. И главное – дабы при выстреле в затылок мозги не разлетались.

Челябинская тюрьма, услышав два удара ногой по железному настилу пролета, застучала ложками, кулаками и каблуками во все двери и стены. Но страна не могла услышать шумового оркестра, наивного бунта обреченных. Так вот в возрасте 44 лет закатилась трагически звезда Константина Дмитриевича Валериуса – первого управляющего трестом «Магнитострой».

* * *

Ошибочно будет, однако, полагать, что Валериус погиб по навету златоустовского секретаря горкома партии. Не НКВД и не прокуратура решали – арестовать или оставить на свободе крупного руководителя. Списки на арест руководителей высокого ранга просматривались и утверждались лично Сталиным, Кагановичем, Молотовым, Ждановым, Орджоникидзе, Ворошиловым…

И все руководители опасались оказаться в числе защитников троцкистского блока, «врагов народа», вредителей.

В то время каждый руководитель должен был разоблачать и осуждать «врагов народа». И Авраамий Павлович Завенягин, который упорно защищал свои кадры от арестов, с трибун произносил иногда речи, явно противоречащие своей позиции. На одном из Пленумов ЦК ВКП(б) он говорил:

«Товарищи, главный вопрос, который вытекает из доклада тт. Молотова и Кагановича, состоит в том, как предупредить вредительство в дальнейшем, как перестроить работу, чтобы эти явления в дальнейшем были исключены. Среди работников тяжелой промышленности очень распространено мнение, что большой рост тяжелой промышленности сам по себе говорит о том, что серьезных результатов вредители не достигли. Это, конечно, неверно. Рост тяжелой промышленности действительно велик, почти все предприятия ежегодно дают большой прирост продукции, и в ряде случаев технические показатели наших заводов стали весьма неплохими. Скажем, коэффициент использования доменных печей у нас не ниже, чем у лучших капиталистических стран, съем с квадратного метра площади пода в мартеновских печах у нас не хуже, чем на лучших заграничных заводах. Однако дело не только в этом.

Всем известно, что наши предприятия очень сильно отстают от лучших заграничных предприятий в отношении порядка на заводе, чистоты, содержания оборудования, количества ремонтов, размеров непроизводительных расходов и т. д. В этом отношении у нас дело весьма неблагополучно. (Буденный: “Это все зависит от состава людей”.)

И нам еще очень далеко от заграничных заводов. У нас неблагополучно с себестоимостью… Возьмем металлургический завод. Начнем с поступающих грузов: грузы не взвешиваются ни отправителем, ни получателем, идет взаимное надувательство, показывают лишние тонны… В производстве кокса получается ненормально большое количество мелочи, которая идет в отход по 3–7 рублей, тогда как кокс стоит 40 рублей. На этом теряются огромные суммы. Мартеновский цех – здесь большое количество брака, большое количество металла уходит в шлак. В прокатных цехах также низок выход, имеются ненормально большие отходы. Все эти вопросы не были у нас на первом плане. Здесь имеется много упущений, которыми вредители пользовались, вытягивали из нашей промышленности много соков, изрядно обескровили наше народное хозяйство. Сейчас на себестоимость надо обратить несравненно большее внимание, ибо она является хорошим контролем за благополучием или неблагополучием предприятия.

Если товар дешев, можно считать, что завод более или менее в порядке, если продукция стоит дорого – значит, имеется неблагополучие, имеются большие непроизводительные расходы, причины которых надо безотлагательно вскрывать и устранять. Хозяйственникам надо очень здорово поработать в этой области, чтобы выбить почву из-под вредителей, чтобы лишить их нужной им обстановки, чтобы ликвидировать ту мутную водичку, в которой они ловят рыбу и ловят подчас успешно.

Магнитогорский комбинат, на котором я работаю, как одно из самых крупных предприятий страны, не остался вне сферы деятельности вредителей. На Магнитке работал известный Марьясин (Лазарь Миронович Марьясин, 1898 г. рожд. – Примеч. авт.), он строил коксохимический завод и построил его явно вредительски. Хуже всего то, что вредительская работа Марьясина обнаружилась не сейчас, она была видна и раньше, но мы не сумели ее правильно расшифровать. Серго не раз на очень больших собраниях очень резко крыл этого проходимца за его работу в Магнитогорске. Марьясин действовал таким образом.

На Магнитке домны и коксовые печи располагаются двумя параллельными линиями. Доменные печи начали строиться с одного конца: первая, вторая, третья и четвертая. Поэтому для наивыгоднейшей передачи кокса коксовые печи надо было строить против доменных печей: первая батарея, вторая батарея, третья и четвертая батарея. Однако вредитель Марьясин сделал наоборот. Ссылаясь на большое количество земли, которую надо было вынуть, и на жесткие сроки, он начал строить с восьмой батареи. И таким образом получилось, что доменные печи на одном конце, а коксовые батареи – на другом. Соединили то и другое временным транспортером длиной почти в километр. Этот транспортер стал очагом постоянных аварий, больших простоев коксовых и доменных печей, огромных потерь в производстве.

Стройка коксохима велась таким образом, что железнодорожные пути и кабели проложили времянками, вся земля осталась, агрегаты цеха оказались в канавах и котлованах. Нам пришлось потом на ходу эту землю вынимать и вывозить, кабели и пути перекладывать, что было крайне бесполезно и стоило чрезвычайно дорого. Особенно безобразно строились химические отделения коксохимического завода. Марьясиным был послан рапорт о пуске коксохимического завода в 1932 году, тогда как на деле его удалось пустить только в 1934 году, причем предварительно пришлось очень многое демонтировать, крышу сменить, усилить фермы и т. д., а рапорт был послан.

То, что было вредителями сделано в прочих химических цехах, пришлось разобрать и заново монтировать, ибо работа была сделана по-арапски, для бутафории. (Чубарь: “А приемки не было?”) Не было.

В отношении Марьясина была проявлена большая слепота. Его считали арапом, очковтирателем. Видели, что он посылает очковтирательские рапорта, но вывода до конца, что это вредитель, сделано не было. Не думали, что люди с партбилетом могут быть вредителями. (Молотов: “Арапов тоже надо проверять, не только вредителей”.) Теперь совершенно очевидно, что арап – это уже вредитель. (Молотов: “Не обязательно, не всегда”.) Во всяком случае, кандидат во вредители. (Молотов: “Одним словом, проверять без различия национальности, в том числе и арапов”. Смех…) Неблагополучно у нас было и с водоснабжением. Здесь явно действовала вредительская шайка. В сеть втягивалась масса щепок, мусора, кокса, забивали коммуникации мартеновских и прокатных цехов, в результате чего все время горели холодильники, кессоны, печи простаивали, преждевременно выходили в ремонт. Эту публику мы сами вышибли, однако, она осталась безнаказанной, несмотря на наши настояния.

Вчера здесь задавались вопросом, где находится грань между бесхозяйственностью и вредительством? Трудно эту грань провести, если мы будем мириться с бесхозяйственностью, если к бесхозяйственности будем относиться либерально, примиренчески. Надо бесхозяйственность искоренять, чтобы ее совсем не было на наших заводах. Тогда останется только вредительство, злоупотребления, тогда все злоупотребления будет легче вскрыть.

Людей, которые плохо ведут дело, надо раз предупредить, подтянуть, вкатить выговор, а если безобразия продолжаются, таких людей надо снимать, строго спрашивать за плохую работу и бесхозяйственность, судить. Единственный способ найти грань между бесхозяйственностью и вредительством – не мириться с бесхозяйственностью.

На Магнитогорском заводе серьезные опасения вызывают рабочие кадры. Рабочих не было, в первые годы строительства завезли большое количество кулачья, так называемых трудпереселенцев, организовали большую исправительно-трудовую колонию, притащили тысячи две перебежчиков, немало иностранных рабочих. Иностранные рабочие трудятся, как правило, на химии. Народ не всегда нужный, не всегда знающий, часто подозрительный.

Надо подумать насчет оздоровления кадров. Единственное средство – это брать рабочих, которые приходят самотеком, в частности, из окружающих сел. Но мы не можем воспользоваться этим ввиду инструкций Главмилиции, мы имеем право брать только тех рабочих, которые завербованы в организационном порядке. Если рабочий сам пришел, мы не имеем право его нанять. (Постышев: “А кто это запретил?”)

– Такая инструкция есть. (Постышев: “От кого?”)

– Инструкция Главмилиции.

Мы получили ряд отсрочек по прямому указанию ЦК партии. Сроки окончились, и эта инструкция продолжает действовать. Мы можем вербовать рабочих на Волге, а из ближайших сел брать нельзя.

(Постышев: “Дикость какая!”

Шкирятов: “Это совершенно неверно!”)

Но это факт, товарищ Шкирятов. У нас работают спецпереселенцы, исправительно-трудовая колония, а людей, заслуживающих несравненно больше доверия, мы взять не можем из-за этих формальных соображений. Несколько слов насчет недостатков нашего планирования. Тот большой опыт, который мы приобрели в планировании, до некоторой степени нас успокоил и усыпил. Выработался какой-то шаблон, и каждый год план начинается с того, что в шаблон заносятся цифры, как правило, совершенно некритические. И таким образом составленный план начинает действовать. Отсутствует глубокий анализ правильности этого плана, взаимная увязка различных отраслей промышленности и отдельных производств.

(Постышев: “А кто разрабатывает план?”)

Наркоматы прежде всего, потом Госплан. Я давно работаю в промышленности, но анализов плана не видел ни разу. Между тем в наших планах оказывается немало диспропорций. Например, наши химические цеха месяцами стоят, недовырабатывают тысячи тонн удобрений, бензола, толуола и других продуктов из-за отсутствия серной кислоты… или заправочные материалы, которых явно не хватает. Это дело мы проспали. Все металлургические заводы воем воют из-за недостатка этих материалов. Мы просыпаем, а враг это использует…

Цены составлены так, что в прошлом году затраты на сырье, на вспомогательные материалы были больше, чем стоимость готовой продукции…

На Магнитогорском комбинате большое неблагополучие с внешним транспортом. Наши грузы идут в основном на запад через Полетаево с лишним пробегом в 400 километров, что стоит народному хозяйству ежегодно миллионов 20 рублей. И завод забит, заводские грузы не вывозятся своевременно, тысяч 10 вагонов металла лежит на заводе. Надо дать нам прямой выход на запад.

(Каганович: “Уфа – Магнитная”.)

Да, надо строить дорогу Уфа – Магнитная. В проекте резолюции Пленума ЦК партии по этому поводу ничего нет…»

В своем выступлении на Пленуме ЦК ВКП(б) 1 марта 1937 года Авраамий Павлович Завенягин термин «вредитель» употребил 18 раз, а если учесть и синонимы, то намного больше. Понятно, что он придерживался «повестки дня» и, как говорится, «держал нос по ветру», иногда и лукавил с выгодой для себя, завода. Если подвернулась возможность списать аварии, просчеты, неопытность, ошибки, головотяпство на «происки вредителей», то почему бы этого не сделать?

Трудно только понять, как позволяли «вешать лапшу на уши» Сталин, Молотов, Каганович, Постышев и все остальные представители партийной элиты? Лазарь Марьясин, если бы он был даже гением вредительства, не мог свершить тех черных дел, которые ему причислил Завенягин. Слишком незначительную должность занимал Марьясин. Он был всего-навсего начальником Коксохимстроя, по тем временам обычным прорабом-исполнителем, подчиненным главному инженеру и директору металлургического комбината. Не от Марьясина зависело, где и что строить, монтировать в первую очередь. Даже не заглядывая в архивное «дело» НКВД по расследованию «вредительства» Марьясина, можно со стопроцентной точностью знать, что скажет на допросах этот «враг народа». Отвечать он будет правдиво: мол, я исполнял проект, распоряжения вышестоящих руководителей комбината – Чингиза Ильдрыма и Якова Семеновича Гугеля. И возникнут, сформируются «дела» других, более крупных «врагов».

Марьясина отдал на заклание не Завенягин. А поскольку бедняга арестован, обречен на смерть, любимцем, другом и золотым человеком не был, на него можно свалить все, что угодно. И требование партии выполнено – осуждено на конкретном примере вредительство. И подняты вопросы серьезные: «Цены составлены так, что затраты на сырье, на вспомогательные материалы были больше, чем стоимость готовой продукции»… (Завенягин говорил это, обращаясь к Сталину. Странно и дико, но фразу эту может произнести Шкарапут или Стариков, обращаясь в 1996 году к… Но не будем пока опережать время.)

Опасность нависла и над головой А.П. Завенягина. В стенограмме пленума горкома партии от 17 декабря 1937 года по вопросу «О вражеской работе в Магнитогорске» сохранилось выступление прокурора И.П. Сорокина: «О Завенягине уже несколько раз сигналы были: отмечал пленум горкома, состоялось специальное бюро и было предложено написать докладную о делах Завенягина. Припомню вам два факта. Были аварии в течение трех лет 1-го мая на транспорте – привлекают беспартийного человека – Пиковского, сейчас он сознался, что враг народа. Его защищал Завенягин как честного специалиста.

Возьмите дело Булгакова – взрыв в машинном зале Коксохима. Ведь дело дошло через область до Вышинского, что судить не следует… Вот защита прямого врага. Много было таких фактов. Возьмите дело Морозова. Арестовали как врага народа. Вдруг телеграмма из Москвы – сообщить объяснение, почему арестовали Морозова? Откуда это? Почему в Москве узнали? От Завенягина!»

Инженер Георгий Иванович Булгаков был арестован за случайный аварийный взрыв в машинном зале Коксохима. Завенягину не удалось спасти Булгакова, не помогло и письмо Вышинского. Г.И. Булгакова осудили на десять лет. Отправили на Колыму и его жену, конфисковав имущество. Впрочем, свободным гражданином Г.И. Булгаков и не был. В 1930 году ему давали срок якобы за принадлежность к промпартии. Стенограмма пленума горкома партии от 17 декабря 1937 года, выступление прокурора И.П. Сорокина подтверждают, что А.П. Завенягин препятствовал арестам специалистов и рабочих. Ошибочно утверждение Д. Скотта в его книжке «За Уралом», будто директор ММК способствовал репрессиям, не защищал свои кадры.

Магнитогорский прокурор И.П. Сорокин, жаждавший упрятать за решетку как «врага народа» и Авраамия Павловича Завенягина, был, конечно, мелкой сошкой, глуповатым провинциальным чиновником. Судьба Завенягина не зависела от него. Но наблюдения прокурора были верны: Авраамий Павлович Завенягин, Рафаэль Мовсесович Хитаров и Константин Дмитриевич Валериус, используя свой авторитет и положение, активно противодействовали массовым репрессиям. Хитарова сначала повысили, перевели в Челябинский обком партии, а вскоре арестовали и расстреляли. На волоске от смерти был и Завенягин. Не успел он освоиться в Москве, как Л.М. Каганович принес ему на партийное расследование дело «врага народа» – академика И.М. Губкина. Завенягин сфабрикованную фальшивку не одобрил и, нарушив субординацию, позвонил лично И.В. Сталину. Московская карьера для Завенягина рухнула. Разгневанный Каганович добился применения к Завенягину самых суровых мер.

Беду от Завенягина отвел В.М. Молотов. Они знали друг друга хорошо с 1921 года, по Харькову, где даже жили в одном номере гостиницы в дни работы партконференции. В.М. Молотов сказал: «Мы решили вас не добивать. Предлагаем поехать начальником строительства в Норильск». А.П. Завенягин и в Норильске не изменился. В его распоряжении были тысячи заключенных, и он по мере возможности спасал их от расстрелов и голодной смерти, организовав проектный отдел численностью в 600 человек. Многие из них стали крупными учеными, лауреатами. Достаточно сказать, что Завенягин сумел сохранить для нашей родины Королева. Курчатов и Завенягин создавали атомную промышленность…

О пребывании Завенягина в Норильске, его деятельности рассказал в своих мемуарах секретарь ЦК ВЛКСМ двадцатых годов, затем руководитель золотопромышленности Александр Мильчаков: «Нас в числе 20 человек, в морозный день, пешком отвели в штрафной лагерный пункт “Коларгон”, находившийся в тундре в 18 километрах от Норильска, чтобы там расстрелять… Две недели мы ждали расправы. От нас это осознанно и не скрывали. У нас отобрали одежду, одели в тряпье. Нам предложили заказать перед смертью “пожрать и накуриться вдоволь”, послав в Норильск подводу за продуктами и табаком… Спас нас начальник Норильского строительства и лагеря А.П. Завенягин. Он выждал две ночи, а потом вразрез с “директивой центра”, под свою ответственность, приказал вернуть нас в Норильск» (Смена. 1988. № 12).

Да, для Магнитки 1937 года отъезд Авраамия Павловича Завенягина означал начало большой трагедии. Сразу после его отбытия началась дикая вакханалия арестов. А в городе звенела весна. И в саду, возле дома по улице Щорса, где жил с семьей директор, цвели посаженные им яблони и вишни. И летело время над дымами завода, над цветением яблонь и вишен. 29 октября 1949 года Указ Президиума Верховного Совета СССР: «За исключительные заслуги перед государством при выполнении специального задания присвоить звание Героя Социалистического Труда с вручением ордена Ленина и золотой медали “Серп и молот”… Завенягину Авраамию Павловичу». Засияет на груди Завенягина и вторая золотая звезда… Но мало кто знает, что в 1952 году Авраамий Павлович Завенягин проездом навестит свое детище – Магнитку. Он встал на колени перед яблоней, которую посадил в 1933 году. И скатилась по щеке поседевшего человека с генеральскими погонами горючая мужская слезинка. Но время и тогда оставалось жестоким. Слеза Авраамия Павловича Завенягина не прожгла земной шар, не растопила льды Антарктиды. Образ Завенягина, приклонившегося челом к яблоньке, это все-таки в большей степени материал не для истории, а для художника, писателя…

События, происходящие на Магнитке 30-х годов, отражены в десятках хороших и плохих книг. Но даже к ярким, талантливым литературным источникам надо относиться критически. Настораживают, к сожалению, даже издания последних лет, переиздания – без необходимых примечаний. Например, книжка Джона Скотта «За Уралом». Гражданин США Д. Скотт работал на Магнитке с 1933 по 1937 год сварщиком, наблюдения его в основном точны, глубоки, интересны. Но много при этом и нелепостей, утверждений, далеких от истины. Иногда это исходит от элементарного незнания истории. Автор даже отдаленно не ведает, как и когда возникла казачья станица Магнитная, полагает, что это «деревня», обитателями которой были с давних пор «башкиры и киргизы». Будто бы в «Петровские времена» возникла «военная застава в Челябинске», откуда и «приехали в деревню русские», искавшие минералы и полезные ископаемые. Комично и такое высказывание: «Через три года Гражданской войны Колчак и его армия были изгнаны с Урала… Деревня Магнитная узнала об этом только после окончательного разгрома Колчака». В общем – чушь на чуши!

И особенно ущербны «изыскания» Д. Скотта по количеству и составу репрессированных, заключенных, спецпереселенцев, строивших Магнитку. Становится абсолютно ясным, что органы НКВД умело подбрасывали американцу дезинформацию. Д. Скотт утверждает, будто в пяти ИТК Магнитогорска находилось две тысячи уголовников, хотя допускает, что их могло быть и в 10–15 раз больше. В дополнительных записках он называет цифру – 18 тысяч. А мы ведь ранее уже процитировали секретный документ, из которого видно, что на конец 1933 года в концлагерях у горы Магнитной находились 32 786 заключенных, осужденных только по 58-й статье!

Почему Д. Скотт знает о двух тысячах, осужденных за уголовные преступления, и не ведает о тридцати трех тысячах политзаключенных? В два раза занижены у Д. Скотта данные о спецпереселенцах. Вывод может быть только один: отдел дезинформации НКВД, а таковой существовал, с легкостью «переиграл изыскателя». Нельзя согласиться и с утверждениями Д. Скотта, будто «вредительство» в те годы действительно существовало. Примеры американца поражают абсолютностью ахинеи. Как можно «подбросить частный ключ в ротор турбины»? Надо же турбину остановить, отвернуть тридцать килограммов гаек метровым ключом, догнать мостовой кран, чтобы снять многотонную крышку цилиндра… Работы на полдня! Один из «двух достоверных фактов» Д. Скотта о подсыпке толченого стекла в подшипники на ЦЭС мы проверили еще в 60-х годах с М. Чурилиным. Тогда еще были живы и работали непосредственные свидетели событий 30-х годов, цэсовцы Павел Иванович Кириенко и др. Оказалось, что ничего даже близкого к вредительству не было. Просто головотяпы-монтажники собрали заляпанное песком оборудование, а эксплуатационники огрех обнаружили. Смазанные солидолом вкладыши подшипников были загрязнены песком. Таких случаев у монтажников-ударников имелось много. То в спешке гаечный ключ уронят и оставят в цилиндре турбины, то болт, в результате лопатки у ротора летят – тяжелейшая авария! Сваливали все это на «вредительство». Так было легче уйти от наказания, ответственности. Идите, ищите его – вредителя.

Весьма тенденциозен Д. Скотт и в изображении Авраамия Павловича Завенягина. Антипатии свои он не скрывает. Директор якобы не мог наладить по-настоящему мартеновское производство, а жил по-княжески. Процитируем обличителя:

«Дом Завенягина, по сравнению с большинством советских домов выглядел дворцом. Это был трехэтажный, оштукатуренный снаружи кирпичный дом из четырнадцати комнат, в котором были бильярдная, игровая для двух маленьких сыновей Завенягина, музыкальный салон и большой кабинет. Позади дома находился небольшой олений заповедник, а перед домом – роскошный сад. Все это было обнесено высокой стеной, увенчанной по верху частоколом. Перед входом всегда дежурил милиционер… Дом Завенягина был меблирован на сумму 170 тысяч рублей, а сам стоит около 80 тысяч».

С первого взгляда доводы Д. Скотта вроде бы убедительны. Да еще при контрастном изображении землянок, где жили спецпереселенцы вместе с курами и телятами. Но дело-то в том, что директор Завенягин никакого богатства лично не имел. Он жил в казенном доме-гостинице, где предусматривалось поселять по приезде и высоких чиновников. На Магнитке ведь бывали К. Ворошилов, В. Молотов, С. Орджоникидзе, Д. Бедный и другие столпы советского общества. Так что зря не упомянул Д. Скотт, что в «доме Завенягина» была еще и столовая на 25 персон, буфет, продуктовый склад, винный погребок, бельевая каптерка с доброй сотней простыней, одеял и подушек.

А.П. Завенягин часто вместо высоких гостей, при отсутствии таковых, поселял в «своем доме» людей явно не очень начальственных и вальяжных. Например, вызволенный из тюрьмы ученый, горняк Б.П. Боголюбов, как мы уже упоминали, тоже проживал с одуревшей от радости семьей в особняке директора. С 1917 года все крупные руководители, партийные работники жили в подобных условиях. Так уж было заведено. И не имелось у Завенягина «оленьего заповедника», хотя в небольшой загороди он, чудак, проводил опыты по приручению лосихи с лосенком, которых купил за свои зарплатные деньги. И пай картошки Завенягин сам выращивал и окучивал в отличие от сварщика Д. Скотта, который содержал домработницу за 50 рублей, зарабатывая вместе с женой-учительницей 3000 рублей в месяц. И «роскошный сад» Авраамий Павлович посадил и выходил сам, без помощи и прислужников, своими мозолями на своих ладонях. И оклад у него был скромный – чуть больше двух тысяч рублей. Сталевары и доменщики зарабатывали тогда по 1800 рублей, электрики и слесаря – по 700 рублей, учителя и врачи на одной ставке – по 500 рублей. А цены таковы в то время: хороший костюм стоил 800—1200 рублей, ботинки – 250 рублей, водка – 6 рублей пол-литра, мясо на базаре —12–15 рублей за 1 кг, колбаса 1 кг – 20 рублей, картошка – 5 рублей за ведро, яйца – червонец за десяток…

Таблица цен тех лет, данная Д. Скоттом, и уровень заработков соответствуют действительности. Но «дополнения из трех отрывков» для посольства США, написанные в 1938 году, наводят даже не очень подготовленного читателя на выводы неприятные… Можно допустить предположение, весьма вероятное, что Д. Скотт не просто пользовался дезинформацией от НКВД, а сам ее фабриковал, будучи завербованным советской разведкой за право вывезти в США свою русскую жену Машу. Классифицируя заключенных на Магнитке, Д. Скотт отмечает только четыре категории:

1. Колония так называемых «кулаков», состоящая из крестьян, которые были против коллективизации индивидуальных крестьянских хозяйств в период 1930–1934 годов и теперь находились в процессе «раскулачивания», как называют его советские власти.

2. Обычные уголовники, содержащиеся в ИТК (исправительно-трудовых колониях).

3. Специалисты-заключенные, осужденные на разные сроки принудительных работ по политическим мотивам. В большинстве своем это инженеры, получившие образование до революции.

4. Иностранные беженцы, большинство из которых оказались в Советском Союзе в поисках страны «Утопии».

Лжет Д. Скотт, утверждая, будто в 1938 году «многих заключенных освободили». Не многих, а всего 20–30 человек. В 1938 году Д. Скотту уже не угрожала опасность ареста, он находился под надежной защитой: посольства США в Москве. По какой же причине он «стряпает» дезинформацию, умалчивает о сорока тысячах политзаключенных на Магнитке? Произойти это могло только по трем причинам:

1. Журналист глуповат, ограничен, с легкостью подхватывает дезинформацию от НКВД, партийных органов, власти.

2. Журналист имеет прокоммунистические взгляды, поэтому интерпретирует и освещает события, исходя из своей идеологической запрограммированности.

3. Журналист завербован спецслужбой, выполняет заказ, задание, просьбу… или зависит финансово, материально от государства, о котором пишет.

У Джона Скотта «второй и третий пункты» могли слиться органично воедино. Глуповатым и ограниченным он не был. И напротив – более дотошного и глубокого последователя трудно встретить. Интересен и талантлив он. Но фальшивки его неуклюжи. К примеру, «третьей категории», т. е. специалистов-заключенных, а проще – осужденных «членов промпартии» на Магнитке было очень мало: 20–30 человек. И почти жили свободно, занимали высокие руководящие посты. Не очень понятно и на каком основании Д. Скотт называет Авраамия Павловича Завенягина – Абрамом, причисляя его к евреям, хотя нас это никак не задевает. Но ради истины отметим: не был А.П. Завенягин «сыном бедного еврея». Родился он в русской семье, отец его был машинистом паровоза, об этом мы говорили ранее.

Процитируем еще один отрывок из книжки Д. Скотта, его суждения о якобы «исчезновении религии» в России: «В маленькой деревеньке под названием Магнитная когда-то была церковь, которую в 1934 году приспособили под клуб, а затем это здание было заброшено и впоследствии затоплено после сооружения второй плотины.

Исчезновение этой церкви в водах озера символизировало и приблизительно совпало по времени с исчезновением религии как социального и политического фактора в Магнитогорске. Иногда можно было видеть, как крестьянин, только что приехавший из какой-нибудь отдаленной деревеньки, осеняет себя по старой привычке крестом… Эти остатки огромного былого влияния на русских людей греческой ортодоксальной церкви не были объектом преследования со стороны власти», – заключает с комсомольским бодрячеством Д. Скотт. Читать эти кощунственные и лживые строки просто неудобно. И религия в России не погибла тогда, а ушла в тайноверие. И жесточайшие репрессии против церкви, служителей культа, верующих не ослабевали. Сотни тысяч священников были расстреляны, уморены в концлагерях, десятки тысяч еще оставались в местах заключения. Одну из таких бригад-землекопов, состоящую из священнослужителей-заключенных, видел у Магнит-горы и Д. Скотт. Он пытался даже поговорить с подконвойными, но они не пожелали с ним общаться. Видимо, проницательными были, почувствовали бесовщину в любопытствующем иностранце. У нас есть свидетельства более достоверные, чем у Д. Скотта… Магнитогорец Николай Аристархович Каширин, родственник знаменитых братьев Кашириных, был приговорен к расстрелу в 18 лет, много дней провел в камере смертников, наблюдал, как вели себя многие перед гибелью. И по его утверждениям, никто не мог сравниться по человеческому достоинству, сохранению духа с монахами и священнослужителями. Наиболее трусливыми, плаксивыми были всегда чиновники советских учреждений, руководители предприятий, партработники, коммунисты. Когда им накидывали на голову перед расстрелом резиновый мешок, они рыдали, скулили, падали в истерике, извивались в судорогах. Резиновый мешок набрасывали на приговоренных к смерти, чтобы мозги при выстреле не разлетались по сторонам… Это когда расстреливали в помещениях. Умерщвляли приговоренных к ВМН не токмо выстрелами…

В 1937 году начальник АХО московского НКВД Исай Давидович Берг изобрел фургон-душегубку, через несколько лет это «изобретение» возьмет на вооружение фашистская Германия, украв идею у СССР. Душегубки органы НКВД изготовляли и на местах, подводя резиновые шланги от выхлопных труб в закрытые кузова своих «черных воронков». Об автодушегубках тогда знали немногие. Зато в печати стали появляться сообщения о награждении, премировании передовиков производства легковыми автомашинами марки «М-1». Начальник обжимного цеха ММК Федор Иванович Голубицкий в 1937 году писал другу в Москву: «Напрасно ты не поехал со мной на Магнитку. Тебе там скучно и тревожно. А я здесь счастлив, весь в поиске и работе. Недавно мне сообщили по секрету, что скоро меня премируют легковой машиной. Ты представляешь? Я о таком и не мечтал. А твои страхи, друг, по поводу арестов напрасны. Мы с тобой истинные коммунисты, честные люди. Аресты нам не угрожают. Если мне и бывает грустно, то только потому, что рядом нет прежних друзей – Завенягина и Валериуса. На Магнитке они отпечатали свои следы основательно. Но ты, вероятно, знаешь об этом из газет. Поклон супруге. Обнимаю, твой друг – Федор».

Оптимистично настроенный начальник магнитогорского обжимного цеха 1 Ф.И. Голубицкий легковую автомашину получит, но ездить в ней будет не он, а начальник НКВД, хотя мечтал об этом и городской прокурор. Подобные мечты и притязания у работников НКВД и прокуратуры сбывались часто. При арестах, вынесении приговоров «тройками» имущество репрессированных конфисковывалось и продавалось по символическим ценам служащим НКВД, прокуратуры, партийным и комсомольским работникам, осведомителям.

В Магнитогорске, как и по всей стране, репрессии обрушивались и на партийные, комсомольские органы. Трижды их состав почти в полном штате исчезал, поэтому возникло ошибочное представление, будто Сталин, Ягода, Ежов, Берия уничтожали прежде всего коммунистов, партию. Суждение это ошибочно. Сталин партию не уничтожал, она, как и НКВД, была его надежной опорой. Коммунистов и комсомольцев среди репрессированных было мало. Напомним: всего вкупе шесть процентов!

И совершенно ясно, по какой причине некоторые личности утверждают и ныне, будто сталинские репрессии обрушивались прежде всего на коммунистов. Мол, во всем виноват Сталин, его палачи, а партия чиста, была и остается «умом, честью и совестью нашей эпохи».

Партийные и комсомольские работники при арестах иногда прозревали довольно быстро. Когда схватили и бросили в подвал НКВД секретаря Магнитогорского горкома комсомола Льва Рудницкого, он вначале и разговаривать не хотел с теми, кто туда попал раньше его.

– Прочь от меня, нечисть! – сипел он яростно, полагая, что арестован ошибочно, а вот все сокамерники действительно враги народа.

А в камере были его близкие друзья, старшие товарищи, наставники: молодой поэт Михаил Люгарин, легендарный ударник, организатор соревнования Виктор Калмыков, заместитель управляющего трестом Магнитострой Иосиф Борисович Альперович, председатель магнитогорского горсовета Леонид Сильвестрович Гапанович, секретарь горкома партии Лев Захарович Берман…

Три-четыре дня превращенный на допросах в кровавый кусок мяса Лев Рудницкий не принимал от сокамерников даже кружку воды, твердя одно то же:

– Прочь от меня, нечисть!

– Прозреет! – улыбался Калмыков.

Только на четвертые сутки буйный секретарь горкома комсомола Лева Рудницкий затих, а затем заговорил с товарищами по несчастью. О чем думали они в камерах, о чем говорили? Представьте – вспоминали смешные истории, рассказывали анекдоты, политики касались редко, вполголоса.

Некоторые из них и на расстрел шли с убеждением, что «так нужно партии». Воскликнул же Якир перед казнью:

– Да здравствует товарищ Сталин!

Для нас, однако, требуется определить, в какой мере были необходимы массовые репрессии Советскому государству? Почему они возникли? По воле диктатора Сталина? В силу внутренних и внешних обстоятельств? Или по законам созданной системы? И приходится признать, Иосиф Виссарионович поступал правильно и логично, уничтожая своих политических соперников – троцких, зиновьевых, бухариных, каменевых…

Никакой демократии и свободы не может быть и не было ни в одной экономически слаборазвитой стране, да еще и многонациональной, религиозно разобщенной, с тлеющими углями в пепле исторических обид.

Ни у Ленина, ни у Сталина, то бишь у российских коммунистов, не было и малейших предпосылок для построения свободного демократического государства. Сталинские репрессии ничем не отличались от ленинских по жестокости и массовости.

Но коммунистическая утопия, идеология, политика обязывали декларировать курс на демократию, свободу, равноправие, гуманность, благополучие, счастье. В сущности, все советские конституции были для своего государства самыми опасными бомбами. Они были «нарисованы» для внешнего потребления, для зарубежья, для международного коммунистического движения, «пролетариев всех стран», осуществления «мировой революции», ускорения краха «загнивающего капитализма».

Внутри Советского государства понимание было иным: думаем – одно, говорим – другое, делаем – третье. Не могло быть демократичности и в партии большевиков и даже в самой верхушке – Политбюро. Представьте, что в 1934 году на XVII съезде партии генсеком был бы избран Сергей Миронович Киров. К власти пришла бы другая группировка политических деятелей. Сталина и его ближайших соратников вскоре бы осудили и репрессировали, навешав на них ярлыки «троцкистов», «врагов народа», «отступников от ленинизма».

Фальшив вывод мудрецов, что историческое развитие и движение государств со временем имеют всегда альтернативу. Провидение допускает выбор для народов и стран крайне редко. Никакого выхода у России из коммунистической диктатуры или олигархии в 30-х годах двадцатого века не было. Общественными и экономическими процессами управляла саморегулирующаяся во свое спасение система, жесткие догмы.

Любая, даже самая сверхсильная и сверхгениальная личность была бы раздавлена при попытке изменить эту государственную систему, опрокинуть догмы, религию власти. Коммунистическая идеология в тот период трансформировалась из красивенькой утопии в «чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй».

Стозевное чудище могло тогда в любое время залаять яростно и на простых рабочих, живущих голодно в отрепьях у горы Магнитной. И на крестьян, которые не поддерживали коллективизацию. И на интеллигенцию, извечно мечтающую о свободе слова и творчества. И на руководителей промышленности, проваливающих производственные планы, и на партийных работников любого ранга.

Стозевное чудище не токмо лаяло со страниц газет и партийных трибун, но и набрасывалось, разрывая на части, убивая миллионы людей – далеких от политики. Страшное чудище могло наброситься и на самого Иосифа Виссарионовича Сталина, если бы он не держал в своих руках поводки, не был сам ревностным исполнителем марксистско-ленинского «учения», то бишь библии Сатаны.

Для построения свободного демократического государства в России не было экономического базиса, условий, политической и нравственной культуры общества, правовых разработок, объединяющей идеи. Да простит нас философ Барух Спиноза, но диктат и репрессии в сложившейся после 1917 года ситуации были для вождей коммунизма «осознанной необходимостью», неизбежностью.

* * *

В истории общежития человечества, стран, государств можно отчетливо увидеть запрограммированную диалектическую триаду, но не гегелевскую. И уж совсем очевидна несостоятельность марксистской концепции зарождения, организации и развития человеческого общества.

Провидение движет миром посредством запрограммированности и эволюции. Сие относится и к первобытно-общинному, и к рабовладельческому, и к феодальному, и к рыночно-капиталистическому укладу.

Сначала в общине, в племени, в государстве формируется из бытия модель-идея. Затем медленно, а иногда революционно, переломно, возникает модель-реалия. И в конце концов, чем больше запрограммированность преобладает над процессами эволюции, тем быстрее модель-реалия превращается в модель абсурда. В результате – застой, разложение, крах или долговременное прозябание, ведущее к погибели.

Общество, существующее в модели абсурда, порождает новую модель-идею. На данном этапе движения возможен и выбор утопии, т. е. ускорение падения через новую модель реалий в другую, еще более тяжелую и трагичную модель абсурда.

С помощью данного философско-исторического лекала, как через магический кристалл, можно рассмотреть и жизнь дикого племени, и бедствующих стран, и ныне процветающих государств. Модель-идеи и модель-реалии могут существовать сотни и даже тысячи лет, сохраняя относительную жизнеспособность в изоляции. Модель абсурда – это всегда агония.

Русская монархия, национальная буржуазия в 1905–1917 годах – своей либеральностью, терпеливым отношением к анархии, революционерам, политическим партиям – породили в России социально-политическую модель абсурда. Спасти великую империю мог только Александр Васильевич Колчак, Белое движение. Но Антанта вовсе не была заинтересована в существовании единой, могучей, конкурентно опасной в экономическом плане России. Колчаку «кислород перекрыли», его армию отдали на съедение красным. В сущности, Антанта и привела к власти большевиков на долгие годы. Мыслители-аналитики поняли это еще в 20-х годах. Но было бы ошибочно полагать, что ленинская модель-идея как утопия сразу превратилась в модель абсурда, не была жизнеспособной. Любое общество во времени проходит через ситуационные испытания. Не всегда диктатура и деспотизм бывают явлениями отрицательными. Всю сталинскую эпоху в России с 1924 по 1954 год можно считать моделью реалий, искренней попыткой построить социализм, хотя бы лицейский, военно-казарменный, тюремно-колхозный. Но социализм превращался при этом в модель абсурда еще со времен В.И. Ленина. Поскольку в данной главе мы рассматриваем жизнь Магнитки, России второй половины 30-х годов, не будем ставить на это время только тавро абсурда, а в руководящих личностях видеть исключительно злодеев. Почти все их деяния были запрограммированы, обусловлены железными рамками идеологии, государственной дисциплиной, законами, приказами, инструкциями. И главное – массовым политическим психозом. Однако ошибочно полагать, что весь народ поголовно превратился тогда в послушных рабов. По нашей просьбе написал воспоминания о Магнитке 30-х годов известный в нашем городе человек – Роман Матвеевич Лавров. В 30-е годы он был юношей мыслящим и наблюдательным, весьма смелым, способным на поступок.

Итак, предоставим слово для исторической странички Роману Матвеевичу Лаврову:

«Помнится, как мы в школьные годы носили под рубахой сборник стихов Сергея Есенина, тайно передавая его друг другу.

Страшно не хотелось расставаться с запавшими в душу стихами. Поэтому прежде чем передать книгу другому, приходилось ночами переписывать в тетрадь более понравившиеся из них.

О пристрастии к произведениям “запрещенного” Есенина как-то узнал учитель немецкого языка Фридрих Христианович Геббельс (надо же, такая известная фамилия). Он посоветовал избавиться от этой тетради. Но расстаться с поэзией Есенина было выше моих сил. Я не знал – что делать, как поступить в этой обстановке.

Как-то к нам в барак пришла навестить своих учеников наша любимая учительница, наш классный руководитель. Увидев на стене в нашей комнате портрет Тухачевского, тихо сказала, чтобы я его снял во избежание неприятностей.

Я еще не знал, что Тухачевский был опальным маршалом.

Я выполнил совет Валентины Кирилловны. Но каким-то интуитивным чувством понимал, что это несправедливо, что когда-то придет время, и его оправдают. И я решил сохранить его портрет, закопав его в землю до лучших времен. Вот детская наивность! Тут пришла на память и тетрадь со стихами Есенина.

Вложив портрет Тухачевского в тетрадь, я обернул ее газетой, закутал в клеенку и пошел “хоронить”. За спецпоселком Новотуково, у подножия горы, я вырыл ямку, положил в нее сверток, закопал, надеясь, что когда-нибудь я верну их на свет.

Впоследствии на этом месте выстроился Димитровский поселок. Возможно, под каким-нибудь из его домов находится “могила” Есенина и Тухачевского.

Не знаю, какую судьбу в моей жизни сыграл бы этот факт. Потому что в это репрессивное время были арестованы мои товарищи Аркадий Руфеев и Аркадий Капитанов. Они на два класса шли впереди меня и поступили на учебу в педучилище. Длинноногий и немного неуклюжий Аркадий Руфеев от природы был талантливым поэтом, ему прочили большое будущее в поэзии.

Однажды на уроке в училище было дано задание написать сочинение на свободную тему. Аркадий написал его в стихотворной форме. До сих пор помнится одно четверостишье из этого сочинения:

Эти стихи оказались для него роковыми. Последовал арест его и Капитанова, который твердо поддерживал взгляды своего друга. В ходе следствия оказался на скамье подсудимых и Андрей Мистюков, как их близкий товарищ. После суда все трое были отправлены в места заключения. В органах НКВД я пытался узнать места их пребывания. Из троих я смог заполучить место пребывания только Андрея Мистюкова. Но начальник, принимавший меня, очень советовал не продолжать поиски товарищей во избежание неприятностей для себя, намекая на то, что они “политические”.

Несмотря на предупреждения, я решил навестить Андрея в г. Тавде Свердловской области. Это место я знал. Оно недалеко от нашего села, куда каждый год в зимнее время отец со старшим братом на своих лошадях выезжали на лесозаготовки.

Многие знакомые отговаривали меня от поездки в колонию, предполагая, какие последствия могут быть для меня, учитывая, что я из семьи репрессированных, спецпереселенцев. Но юношеская решительность и верность дружбе преодолели страх и риск. И я прибыл в тавдинскую колонию.

Конечно, сегодня на словах невозможно передать момент нашей встречи. Помню, как Андрей долго-долго молча смотрел на меня, не веря своим глазам. А потом только промолвил: “Вот это подарок, самый для меня дорогой”. Встреча была недолгой, зато потом всю жизнь он считал мой поступок превыше всего в отношениях между друзьями.

Возвратясь домой, я тут же отправился в пос. Гумбейка навестить его родителей. Невозможно измерить их радость за живую весточку от любимого сына, как говорится, из первых рук. Позднее, всю жизнь в своих письмах он напоминал о нашей встрече за забором с колючей проволокой. Андрей был фанатично влюблен в музыку. Музыкальный талант у него был от Бога. Мы считали его “помешавшимся на музыке”. Кроме отличного владения баяном, он мечтал о большой серьезной музыке, особенно о дирижерском пульте. Андрей постоянно что-то напевал, мысленно воспроизводя какие-то мелодии и по-дирижерски взмахивая руками. Мне казалось, что и во сне он жил этой одержимостью. Любовь к музыке помогала ему легче переживать невзгоды заключенного в неволе. Эта великая одержимость привела к исполнению его мечты. После освобождения он закончил Киевскую консерваторию по классу дирижирования и преуспел в этом деле. В свое время он был руководителем прославленного Воронежского народного хора, а в последние годы создал уникальный хоровой коллектив в г. Липецке.

К сожалению, судьба двух других товарищей неизвестна. Канули бесследно товарищи большой души и таланта. Они мечтали быть геологами, открывать земные клады, дышать свободными ветрами просторов и любоваться небом без квадратов. Но судьба по-своему распорядилась их молодыми жизнями.

Несмотря на все благополучные исходы, во мне все же не исчезало беспокойство за свои благие дела, и какая-то внутренняя настороженность чувствовалась постоянно.

И когда однажды среди ночи в нашей комнате появились двое в фуражках с малиновыми околышами и револьверами на поясах, мне сразу подумалось, что это за мной. Но почему-то страха я не испытал. Сейчас, в зрелом возрасте, было бы, наверное, по-другому. Но пришельцы приказали одеваться отцу. И с котомкой на плече, с парой белья и сухарями мы проводили его в ночную неизвестность. А утром он возвратился домой. Через пару дней прошлые визитеры снова среди ночи появились у нас. И в моей голове мысль сработала более определенно: коли отца отпустили, значит, причина не в нем, а мне придется брать белье и сухари. Но провожать пришлось снова отца. И так в течение трех недель периодически это повторялось. Нетрудно понять, в каком состоянии находилась наша семья, как бесконечно долгими казались нам эти недели, как тревожно мы смотрели на котомку с бельем и сухарями. Затем ночные визиты конвоиров прекратились. Следователи отступили перед выдержкой и твердостью характера отца. Они добивались, чтобы он дал показания, компрометирующие своего начальника. Однако никакие угрозы, ни замахи обнаженной саблей, ни рукоятка нагана не смогли устрашить, сломить его твердость и дать ложные показания. А твердости и смелости ему было не занимать. Не зря же он награжден был тремя Георгиевскими крестами и вернулся домой с Первой мировой войны полным георгиевским кавалером. Его главные человеческие качества для меня всегда служили примером».

Из воспоминаний Р.М. Лаврова мы видим, что не все люди были «сталинскими винтиками», не все отрекались от своих родителей, родственников, друзей. Какая-то часть населения не попадала в мясорубку репрессий, о злодеяниях системы не ведала, верила в социальную утопию, трудилась героически, умножая богатство и мощь страны. Счастливые единицы выжили и в лагерях, нашли свое место под солнцем, не озлобились. Но кощунственно смотреть на то время через розовые очки оптимизма, всепрощения.

Бог через трагический опыт России показал всему миру – на что способен человек, у которого вместо мозговых извилин шевелятся под «черепом черви социализма. А истина раскрывается перед человечеством наиболее убедительно через абсурд.