Надо отдать должное руководителям экспедиции Чепкасову и Ильяшевичу, которые ежедневно и плотно опекали подготовку к заброске. Чтобы высадить около 30 человек с необходимым инструментом, продуктами и др. требовалось 5 рейсов вертолёта МИ-4. Порядок и очерёдность погрузки и отправки я предусмотрел так, чтобы у первых прибывших было всё необходимое для жизни, и только с последними рейсами отправлялся горнопроходческий инструмент. Расстояние было около 60 км. Во время подготовки я купил себе на складе за наличный расчёт отличный меховой костюм за 84 рубля. Он включал в себя короткую меховую куртку и меховые же штаны почти до груди на лямках. Вместе с моими собачьими унтами получался великолепный тёплый ансамбль. (Кстати говоря, куртку от этого костюма я надеваю иногда и до сих пор).

Рис. 5:Река. Хобею

Заброску в район работ начали 16 января, куда я и вылетел с первым вертолётом, предварительно просмотрев на планшете место будущей высадки. Никаких площадок или открытых мест на берегу р. Хобею не было, поэтому высаживались прямо в долину реки. Вертолёт завис, поднялись тучи снежной пыли, бортмеханик открыл дверцу, и я выпрыгнул прямо по пояс в снег. Отбрёл немного в сторону и махнул руками, чтобы выбрасывали грузы, и выпрыгивали люди. Вся разгрузка шла в режиме висения вертолёта в воздухе – он только слегка касался своими колёсами снега, чтобы командир мог видеть границу снежного покрова и не опускаться ниже. В противном случае это грозило бы аварией с опрокидыванием машины – при посадке вертолёта на мягкую поверхность он кренится и цепляет несущими лопастями за землю.

Когда все грузы выбросили, и люди выпрыгнули, вертолёт тут же приподнялся вверх и, сделав лёгкий крен вперёд, пошёл по долине реки, медленно набирая высоту. Мы начали топтать тропу к берегу в очень глубоком снегу. Высадились же в самых предгорьях, где всегда большие снега. От нашего места до условно равнинной части было около 40 км. Ещё не закончив переноску грузов на берег, вновь услышали гул вертолёта. Люди быстро ушли с прошлого места высадки, и машина опять зависла над рекой. Повторилось всё опять с разгрузкой, и вертолёт тут же ушёл назад. Начали быстро переносить грузы на берег и складировать в одном месте. В январе на тех широтах день очень короткий, и надо было в светлое время успеть оборудовать ночлег.

Быстро расчистили место от снега и начали ставить 10-местную палатку с фланелевой подстёжкой-утеплителем внутри. В центре установили железную печь из 200-литровой бочки, а вдоль двух стен установили общие нары. Пока занимались установкой палатки, быстро закончилось светлое время, а вертолёта всё не было. Я подумал, что по каким-то причинам вылет перенесли на завтра. Мы же продолжали обустраиваться – на нары в палатке настелили хвойного лапника, напилили и нарубили дров. Уже быстро стемнело, затопили печь, зажгли свечу. На улице тоже развели костёр, и повариха на нём готовила еду на всех сразу – это называлось котловое питание. Расход продуктов при этом списывался на всех одинаково, в зависимости от дней посещения кухни каждым едоком.

Морозы стояли не сильные – около 30 градусов. Всё же эта территория была ближе к Гольфстриму, чем Енисейск. Морозы около минус 45 градусов бывали здесь тоже, но не более недели. Нас на 10-местную палатку оказалось 13 человек. Была у нас с собой и вторая такая же, но печь для неё осталась в Саранпауле. Тесно, но все разместились на нарах. Выделили ночного дежурного, чтобы постоянно топил печь. Так как поселились мы фактически среди дров, то последних наш дежурный совсем не жалел. Я вначале быстро уснул от большой усталости, но вскоре проснулся от нестерпимой жары, вылез из спального мешка, попросил дежурного убавить немного огонь, но всё равно так больше уснуть и не мог. Остальной же народ спал и храпел очень даже неплохо. Я вообще с детства плохо переносил жару, и только попав в степи Казахстана, как-то попривык и мне иногда даже стал нравиться жаркий сухой воздух. Влажную жару совсем не переношу. Утром встали, позавтракали и пошли расчищать место для строительства барака под жильё. Решили строить его без всяких выкрутасов, из подручного сырого материала – из леса, который стоял вокруг нас.

У нас была с собой бензопила и бочка бензина для неё, поэтому вальщики леса были работой обеспечены. Однако второй день заканчивался, а вертолёта всё не было. С нами прилетел радист Сергей Боровских с рацией РПМС, совсем молодой парнишка, только что закончивший курсы в Тюмени. Я с утра дал ему человека в помощь для установки радиоантенн, выделил место в углу палатки и велел срочно установить связь с экспедицией. Работа у него двигалась бойко, и уже к обеду стояли все антенны. Всё, что он просил, ему было сделано – не было только одного – связи с экспедицией. В первый день он мне сказал, что связь отсутствует по причине непрохождения радиоволн. Вот в этом я ему совсем ничем не мог помочь. И вот уже второй день заканчивался – ни вертолёта, ни связи. Я со страхом стал думать, что же мне делать во вторую ночь со сном. Я как представил себе опять эту жару! Тогда я велел мужикам недалеко от первой установить вторую палатку, не делая в ней нары. Решил попробовать спать в холодной палатке, без печи. Нарубил елового лапника, застелил мёрзлую землю. Спальный мешок сделал двойным – в большой, обычный затолкал ещё маленький, туристический и лёг в тёплом китайском белье. Застегнулся на все застёжки и дышал внутри этого сооружения. Заснул и спал всю ночь.

Утром проснулся и не могу пошевелить ни руками, ни ногами – все суставы потеряли былую подвижность. Начал очень медленно ими двигать. Где-то минут через 15 они приобрели способность сгибаться–разгибаться. Быстро вылез из мешка и оделся. Впечатление в организме от этой ночёвки было не очень приятное, но выспался и отдохнул. В палатке со мной спал ещё один рабочий, который тоже не терпел жару. И на третью ночь он решил спать в холодной палатке. Я же, после некоторых раздумий, решил не повторять этот эксперимент, посчитав его опасным не только для живого организма, но и для жизни в целом. Конечно, северные народности спят таким образом, и даже в снегу, но при этом на них надета малица, а сверху ещё и кукуль из оленьих шкур, которые во много раз лучше держат тепло человеческого тела и не допускают такого переохлаждения организма, как сон в ватном спальном мешке. Паренёк, который и вторую ночь спал в холодной палатке, тоже в дальнейшем отказался от таких экспериментов.

А вертолёта всё не было. Мои ежедневные разговоры с радистом ни к чему положительному не приводили – связи не было. Он мне постоянно рассказывал про какие-то магнитные бури, показывал на настроечные рычажки рации, говорил, что он всё делает правильно, но толку от этих разговоров не было. Мы ничего не знали. И длилось это неведение около 10 дней – ни связи, ни вертолёта.

Сложившаяся ситуация в то время, насколько я помню, не очень встревожила меня, т. к. спать нам было где, и продукты тоже были. Но вот сейчас, в ретроспективе, понимаешь, что со стороны руководства экспедиции была допущена грубейшая ошибка. Мало ли что могло у нас случиться за это время – могло не оказаться продуктов, печки или палаток, кто-нибудь мог травмироваться. Ведь рассчитывали на 5 рейсов вертолёта и на устойчивую связь с базой. А ведь была середина января, и морозы могли ещё более усилиться. В Саранпауле оставался зам. начальника экспедиции Ильяшевич М. В., и он в тех условиях не только мог, но и должен был направить нам хотя бы оленью упряжку с каюром до появления устойчивой радиосвязи с нами или вертолёта. Чепкасов В.А. в день нашей заброски вылетел в командировку в Тюмень.

Однажды мы чуть не потеряли утеплённую палатку. Вечером, в сумерках, я и ещё один человек решили повнимательнее рассмотреть какую-то деталь на утеплителе. Взяли в руки горящую свечу и поднесли поближе к стенке. В какой-то момент я заметил, что на фланелевом утеплителе появилось тёмное пятно, и оно стало быстро расширяться в стороны. Мы одновременно поняли, что это загорелся утеплитель от пламени близко поднесённой свечи и стали его быстро захлопывать близлежащими тряпками. На наше счастье мы его вовремя стали тушить, но успела выгореть дыра около одного квадратного метра, и, в основном, под нарами, куда пламя успело проскользнуть – выше нар мы успели быстро захлопать. Тогда мне стали понятны причины пожаров в палатках, которые уничтожали их за несколько минут – шансы затушить такой пожар всегда малы. Потеря палатки с вещами могла для нас обернуться настоящей катастрофой.

После 10 дней радиомолчания вдруг прибегает ко мне в лес радостный радист и кричит, что появилась связь с Саранпаулем. Я пошёл к рации, и правда – лежит радиограмма мне, из которой следует, что вертолёт после второго рейса к нам сломался и улетел ремонтироваться, и что через 4 дня ожидают прилёт другого борта. Спрашивают, почему не выходили на связь, всё ли в порядке, есть ли продукты. Продукты, действительно, были на исходе и я, помня о вертолётных поломках, запросил отправить их первым же рейсом. Почему вдруг заработала наша рация – я не знаю до сих пор, но думаю, что неопытный радист в первое время работы допускал какие-то технические ошибки. Через 10 дней, видимо, случайно нажал на какой-то нужный тумблер и вышел на правильный режим работы и больше уже сбоев не допускал. Отработал он у нас до лета, поднабрался опыта и уехал куда-то дальше на Север, в нефтеразведку.

Ровно через 2 недели после первой высадки к нам пришло сразу за 2 дня ещё 5 рейсов МИ-4. Переброшено было всё железо, персонал (кроме руководства). Всего оказалось около 30 человек. Поставили ещё 2 палатки, и началась подготовительная работа к проходке шурфов и расширению работ.

Рис. 6: Миша Катин

Прилетел с женой геолог Миша Катин, выпускник МГРИ, приехавший в Тюмень из Восточной Сибири. Его жена Нэля, техник-гидрогеолог по образованию, совсем крохотная девушка была в положении.

В один из ближайших дней мы с Катиным и топографом Дудкиным вышли на лыжах в район второй линии, чтобы на местности определиться с шурфами и вертолётной площадкой.

Ещё находясь в Саранпауле, купил себе за 30 рублей новые охотничьи лыжи, подбитые лосиным камусом – это очень крепкая шкура с нижней части ног лосей или оленей. Они мне были немного коротковаты, т. к. хозяин, низкорослый манси, делал их для себя. Сделаны они были очень качественно – шкурки камуса приклеены к лыжам рыбьим клеем, и швы почти незаметны. На таких лыжах я шёл впереди, прокладывая путь моим партнёрам, которые использовали обычные лыжи-голицы. Удобство этих лыж я обнаружил при подъёме на горку – они совершенно не скользили вниз и можно было, ничего не опасаясь, подниматься на них прямо в лоб. А вниз они скользили с небольшим подтормаживанием против обычных лыж.

Рис. 7: Дорога в долине Хобею летом

Шли по долине р. Хобею, по левому берегу. Здесь уже были предгорья, и совершенно чётко выделялись первая и вторая террасы. Вдали на западе уже хорошо были видны высокие вершины Уральских гор. Однако за весь путь не увидели никакой дичи, кроме следов белок, куницы. Последних – вообще единичные. Видимо, связано с тем, что в этих краях было очень мало кедра, а отсюда и мало белки, и, соответственно, разрывалась вся кормовая цепочка. На реке было много незамёрзших мест, вероятно, били подземные ключи, да и течение реки было достаточно быстрое. Зато окружающий воздух был настолько чист и прозрачен, что его просто хотелось "пить". Леса вокруг состояли, в основном, из ели и пихты. Сосны попадались редко.

Пришли на место. Дудкин определился и примерно указал расположение линии шурфов. Недалеко же оказался как бы расширяющийся карман на террасе, пригодный по размерам для строительства вертолётной площадки, на котором позднее она и была построена. Пошли назад, на свою стоянку. Ещё через 2-3 дня прилетели начальник и старший геолог партии.

Каменев Вилен Михайлович, начальник партии, до этого работал в Тюменской экспедиции на разведке стройматериалов. Еврей из Винницы. Воспитывался матерью в одиночку. Закончил Днепропетровский горный институт, хорошо знал профессора Эпштейна, одного из немногих в те годы нашего корифея в бурении. Настоящая его фамилия была Резник, но он почему-то её стеснялся и при женитьбе взял фамилию жены – Каменев. Жена его, Серафима Никитична, работала в Центральной лаборатории в Тюмени. У них было уже двое сыновей. Летом и она переехала в Саранпауль и тоже работала в лаборатории экспедиции. Сам он чуть выше среднего роста, возрастом немного больше 30, с начинающей уже лысеть головой. Надо сказать, что несмотря на то, что он раньше россыпным золотом не занимался, активно включился как в производственный процесс, так и изучение геологических особенностей поиска золотоносных россыпей.

Калинин Алексей Семёнович, старший геолог партии, был уже достаточно пожилым человеком 65 лет. Был уже давно на пенсии и много лет жил в Сочи в собственном доме. В начале 30-х годов закончил Промакадемию. Учился вместе с женой Сталина Надеждой Аллилуевой, Никитой Хрущёвым и будущим Министром геологии СССР, а потом заместителем Министра среднего машиностроения, П. Антроповым. Всю жизнь занимался поисками и разведкой золота, но только на ещё большем Севере – в Якутии и Магадане. По его рассказам, в начале 30-х годов геологические партии уходили в поиски сразу на 2 года в очень отдалённые от базы места. Связи никакой не было. Часто бывало, что возвращалось людей меньше, чем уходило вначале – умирали в пути от болезней и несчастных случаев. Никаких смет на производство работ не существовало. Начальнику партии переводили деньги в местные почтовые отделения по маршруту его следования, и он их получал и расходовал по своему усмотрению. Я не знаю, как он попал к нам, но думаю, друзья в Министерстве подсказали ему про новую организацию на поиски золота, а ему, по его словам, всегда хотелось опять попасть на Север. Приехал он к нам даже со своим старым собачьим спальным мешком – это было очень лёгкое и тёплое изделие. Такого качества мешков через 30 лет уже не выпускали, видимо, считалось дорого.