Через три дня после окончания сессии студенты выехали поездом в военный лагерь. Сразу выехало несколько сот четверокурсников, но не все. Следующий заезд был днём позднее. Поезд остановился на весьма глухой железнодорожной станции. Студенты выгрузились из вагонов, построились и пешком двинулись до места дислокации. Часа через два хода в лесу открылся просвет – вышли на огромную поляну, усеянную разными постройками постоянного и временного характера. Невдалеке виднелся какой-то странный лес с обрубленными сучьями и почти полным отсутствием листвы. Стояло очень много палаток на деревянных каркасах, часть из них под жильё, а часть как материальные склады. Были и достаточно капитальные сооружения – баня, клуб, столовая, пекарня, офицерские казармы, склады арттехвооружений. Нас разбили на группы по десять человек и поселили в десятиместные палатки, наполовину углублённые в землю, с общими деревянными нарами. Переодели всех в солдатское обмундирование: галифе, гимнастёрку, кирзовые сапоги, портянки и пилотку – причём всё новое. И началась наша служба.

Это был большой полигон войск ПВО Уральского военного округа. Студенты здесь составляли лишь малую толику всего состава. Сюда, в основном, приезжали на учебные стрельбы штатные полки ЗА, стоящие на охране объектов, но в период нашего там присутствия присутствовал только Магнитогорский полк.

Рис. 52: Военные лагеря

Отбой был в 22 часа, и первое время студенты долго не могли уснуть. А так как лежать вдесятером было тесно, переворачивались сначала чуть ли не по команде. Подъём в 6.00 в первые дни был просто непереносим, но засоням и замешкавшимся грозило наказание в виде нарядов вне очереди на разные работы по хозяйству. После сигнала "Подъём!" надо было встать, надеть галифе, сапоги с портянками и стать в строй. На всё давалось сорок секунд. Первые дни приходилось туго, но привыкли. Сразу шли строем в туалет, куда заходили по очереди по несколько человек, потом зарядка на воздухе, бритьё и умывание. Потом строем шли в столовую, да ещё и с обязательной песней. И только после завтрака начинались разного рода практические занятия. Сначала студентов привели на позицию четырехорудийной батареи из 100-миллиметровых пушек, которую обслуживали солдаты-срочники. Предстояли стрельбы по мешкам с песком, которые выбрасывали с летящего самолёта. Нас было человек тридцать, и все уселись на верхушках земляных брустверов. Показался бомбардировщик ИЛ-28 – высота была небольшая, где-то около 5 км. В какой-то момент увидели летящую вниз точку, и через мгновение грохнул выстрел орудия – нас с брустверов как ветром сдуло, такой силы произошёл удар по ушам. От мешка вниз медленно спускалось облако пыли – прямое попадание. Самолёт развернулся и пошёл обратным курсом на нашу полубатарею. Сброс, выстрел – и опять прямое попадание. Теперь студенты уже зажали уши ладонями. И так стреляли все четыре орудия. Годом раньше студенты проводили стрельбу из этих орудий по самолётам, но с зеркальным отворотом прицельных устройств. Потом на планшете совмещали фактический курс самолёта и развёрнутую в правильном направлении траекторию разрывов снарядов и определяли точность огня. Однако во время одной из стрельб ответственный за настройку прицелов офицер ошибся, и стрельба пошла прямо по самолёту. Пилот сразу отвернул с курса, но успел получить около двух десятков пробоин, но не опасных, и сел на аэродром. С тех пор студентов решили не привлекать к таким стрельбам по воздушным целям.

На другой день была опять хорошая солнечная погода, и студенты поехали на полигон. На этот раз на другой позиции стояла полубатарея из четырёх автоматических зенитных пушек калибра 57 мм. Намечалась стрельба по так называемому "конусу" – это когда за самолётом на длинном тросе тянется матерчатая "колбаса". Опять появился ИЛ-28, и только он прошёл позицию, как полубатарея открыла огонь по конусу. Это очень мощная пушка с высокой скорострельностью. Нельзя было заходить за щит – могло убить человека дульным выхлопом. Самолёт пошёл на разворот и снова вышел на рубеж. Пушки опять отстрелялись. Самолёт вновь пошёл на разворот и при подходе к нашей позиции сбросил конус вместе с тросом на землю. Мы сразу же кинулись к месту падения. Подбежали и начали искать пробоины. Нашли и немало.

Кроме занятий на полигоне, студенты участвовали в хозяйственных работах по обслуживанию военнослужащих. Это были плановые, по графику, и внеочередные, за провинность, наряды. Вообще там собралось несколько музыкантов с курса, и Толя Хайт предложил командованию полигона силами студентов подготовить концерт, и военные с радостью это дело приветствовали. Какие ещё артисты согласятся ехать в такую глушь! Мы тут же приступили к репетициям. Однако мой уход с плановых мероприятий не понравился старшине-сверхсрочнику нашей роты – это был здоровый рыжий малый из Вятской губернии, который пришёл служить из профессиональной футбольной команды второго эшелона. Он почему-то подумал, что я просто хочу сачкануть, и сразу кинул мне два наряда вне очереди. Причём первое задание – "вылизать" деревянный пол в его палатке до блеска. Несколько часов ушло на это дело.

Вообще же, основные наряды были на пекарню и в столовую. Пекарня начиналась с вечера и до самого утра. Тесто месили специальные машины, а по формам раскладывали вручную. После выпечки, когда формы извлекали из печи, мы по каждой буханке хлеба сверху проводили мокрой тряпкой. От этого на ней появлялась блестящая твёрдая корка. Мы очень любили кушать этот ещё горячий хлеб, макая его в растительное масло.

В столовой было очень много работы, т. к. накормить в три смены надо много людей. Поэтому и наряд на кухне, кроме поваров, был у нескольких десятков человек. Пища готовилась в четырёх огромных котлах, куда потом для зачистки свободно заходил солдат. В столовой находилось много столов на десять человек. Перед обедом на каждый стол ставился хлеб, бачок с первым, бачок со вторым и чайник. Выставлялась посуда – тарелки, кружки. Ложки и вилки каждый имел свои, но было место, где их можно было помыть. После еды каждый солдат сдавал посуду в окно кухни. Если там оставалась еда, приёмщик сгребал её в бак, а посуда шла в мойку, где опять вручную шёл этот процесс. После обеда шла зачистка баков – там был слой жира на палец толщиной, он очень плохо удалялся – ведь в те годы не было никаких моющих средств. А проверку чистоты баков после каждой мойки проверял офицер-медик. Так как центральной канализации не было, то приходилось грязную воду носить в баках в далеко отстоявшую выгребную яму. Потом один из солдат (старослужащий) показал дырку в полу кухни, куда можно было сливать воду, если вблизи не было никакого надзора. Кормили солдат хорошо – мясные блюда, масло сливочное, сельдь, капуста квашенная, разные каши. Никто не жаловался, что голодный. А кому не хватало – всегда давали добавку.

Время шло быстро, и студенты втянулись в режим. Дней через десять я уже просыпался за пять минут до подъёма и ждал сигнала. Кроме учебных занятий, бегали кроссы на несколько километров со скатками шинелей на плечах, а часть дистанции в противогазе. Чистили пушки в парке, пробивали "пыжи" через ствол орудия и т. д. Позднее объявили, что будем выполнять упражнение в стрельбе по танкам из 100-миллиметрового орудия, причём сами, без солдат.

В один из дней пришли в арттехпарк, двумя артиллерийскими тягачами АТС-712 зацепили пару пушек, ящики со снарядами тоже погрузили в тягачи и выехали на полигон. Всем студентам в составе артиллерийского расчёта побывать не пришлось, а только четверти. Я, к счастью, попал в расчёт пятым номером – подавал снаряды заряжающему. Приехали на позицию, пушки расчехлили и выставили на опоры, отгоризонтировали. Офицер проинструктировал нас, что на расстоянии одного километра от орудия на встречных курсах будут двигаться под разными азимутами два фанерых макета танка. Задача артиллерийского расчёта – обеспечить попадание хотя бы по одному снаряду из пяти в каждый танк. Стрельба велась металлическими болванками. Наш расчёт выполнял задачу первым. Мы подошли к орудию, а все остальные стали сзади наблюдать. Хотелось заткнуть уши, но делать этого нельзя. Загнали первый снаряд в ствол, и тут же прошла команда на движение макетов. У нас был шустрый наводчик, тут же прогремел первый выстрел – уши почти полностью заложило. Думать было некогда, и я тут же подал другой снаряд, и заряжающий бросил его на лоток. Кстати говоря, снаряды – совсем нелёгкие игрушки, по 32 кг, поэтому подносчики и заряжающие были крепкие ребята. Опять выстрел. По ходу стрельбы, рядом стоящий с биноклем офицер быстро докладывал результат: "Попадание!", "Промах!" и так до конца. Мы допустили только один промах, и это был отличный результат.

Во время стрельбы второго и последующих расчётов я стоял сзади и наблюдал всю картину со стороны. А это не менее интересно, чем быть в составе расчёта. Иногда было видно попадание в щит. А при сильном недолёте болванка на большой ещё скорости ударялась о землю, раскалялась докрасна и летела дальше, вращаясь бесформенным куском железа. В том месте, куда она падала, начинал виться дымок от загорания на земле. Когда критическая масса таких загораний превысила разумные пределы, старший воинский начальник запретил всем присутствующим мочиться просто на землю, а приказал всем продвинуться к очагам загораний и там на них опорожнить свои мочевые пузыри. Что и было исполнено, но это оказалось недостаточно, и вскоре подъехала пожарная машина. Уже через несколько дней нам стало понятно, почему вокруг такой необычный лес – всё было посечено осколками зенитных снарядов, которые падали сверху.

Кроме этого, в программе была стрельба из пистолета и автоматов. Пистолет у меня шёл всегда неважно – больше 18 из 30 я никогда не выбивал. А вот при стрельбе из автомата ППШ я поразил грудную мишень дважды, при этом из шести патронов сделал две очереди и последний одиночный выстрел.

Некоторые интересные детали из армейской жизни студенты узнавали и от военнослужащих-срочников. Например, ребята из Магнитогорского полка рассказывали, что в прошлом году с юга к ним подходил иностранный самолёт-разведчик, и они его вовремя засекли на своих радарах, но он шёл на очень большой высоте, ствольная зенитная артиллерия взять не могла, и его передали в зону ответственности другого полка на севере. Но в те годы даже авиация не могла достать потолки полёта высотных самолётов.

К концу нашего пребывания произошёл в целом неприятный случай для всего полигона. Один из столов со студентами отказался кушать поставленный на стол хлеб по причине его низкого качества. Тогда дежурный офицер приказал поставить им на стол сухари, но они и их отказались кушать. Возник конфликт на пустом месте. Скандал разрастался, и эти студенты потом отказались выходить и на учения.

Через день прибыл спецрейс ЛИ-2 с двумя генералами из УралВО. Видел, как он садился, т. к. полоса аэродрома была рядом, где я стоял дневальным под грибком. Все наши ребята не одобряли этот демарш – абсолютно не было для него серьёзных причин, а просто напрасная "суматоха в коридоре". Как и ожидалось, пыль быстро улеглась. Все вернулись к своим делам, а главного закопёрщика этого бунта, по-моему, отчислили из института.

К концу пребывания подготовили небольшой концерт и дали его солдатам-срочникам. Через пару дней вышли пешком на станцию и разъехались на преддипломные практики.

В конце июня я приехал домой и сразу пошёл в экспедицию оформляться на работу для преддипломной практики. Ещё ранее договорился с руководством экспедиции – мне прислали приглашение. Направили помощником бурильщика Южной партии в бригаду старшего бурового мастера Миши Кокорина. Этот был наш североуральский парень, который окончил школу №1 на три года раньше меня и получил ту же специальность в горном институте. Партия располагалась в городе, прямо рядом с базой экспедиции. Однако участки её работ были разбросаны до 8-10 км в округе. Наша буровая занималась разведкой т. н. Восточной залежи. Это между п. Калья и 3-м Северным и на восток около 3-4 км. Когда-то во времена оные здесь произошёл взброс, и большой кусок рудного пласта приподняло до глубины 600 м. Работа шла круглосуточно вахтовым методом. Подвозили из города на автобусе, не доезжая до рудного поля около 2 км, затем вахты шли пешком по специально проложенным дощатым тротуарам. Вот даже в этом простом факте прокладки тротуаров для пешей ходьбы видна забота о буровиках! И вообще, в этой экспедиции буровики всегда были одними из главных фигур. Ведь от их успешной работы зависело благополучие целого коллектива.

На точке стоял 24-метровый деревянный башенный копёр и станок БС-1200 – очень неудачная копия шведского бурового агрегата В-3 с рычажной подачей. Главная неудача в том, что шестерни редукторов были выполнены из мягкого металла и постоянно ломались даже от половины положенных нагрузок. Ни один из них не отработал положенный срок, и все станки списали досрочно. А вот В-3 отработали более нормативных сроков. Скважина уже имела глубину около 400 м, и бурение шло нормально. Казалось, ничто не предвещало неприятностей. И тут однажды приезжаем на смену, а на скважине авария. Инструмент прихватило на забое и его нельзя поднять на поверхность. Причин такого рода аварий много – и субъективных, и объективных. По моему опыту, больше субъективных. Причём истинная причина всегда виновником скрывается, а всё валится на неуправляемую стихию, вроде неожиданного обвала стенок скважин. А старший буровой мастер должен найти истинную причину и предложить реальный план ликвидации аварии. Для буровой бригады авария – не только потеря сдельного заработка и премии, но и очень тяжёлый физический труд. Если бурение идёт нормально, то за восьмичасовую смену на этой глубине можно сделать на забой два рейса, т. е. два раза спустить и два раза поднять инструмент. При аварии же на забой за смену приходится ходить 4-5 раз взад-вперёд. Особенно тяжёл труд помощника бурильщика – он вручную свинчивает-развинчивает бурильные трубы (свечи), ставит и вытаскивает их из подсвечника, одевает и снимает элеватор. Вообще, как началась эта авария, то домой я приходил без рук и без ног. Да и заработка не было, а шёл повремённый тариф. В выходные дни я ходил в контору экспедиции и переписывал геологические отчёты по участку, рисовал геологические карты и собирал различный материал к диплому – бумаг требовалось много.

В это же время вдруг появилась неожиданная забава – мотоцикл. Начальником Кальинской геологоразведочной партии был дядя Стасика Виноградова, Зуровский Захар Зосимович, артиллерист, прошедший всю Отечественную войну. И вот в 1958 г. В. А. Ривкина решила посадить всех начальников геологоразведочных партий на персональный транспорт, и экспедиция приобрела для них пять мотоциклов "ИЖ-50Б". Это мощная гоночная машина с усиленной подвеской, большим расходом бензина и достаточно тяжёлая. Зуровский один раз на ней съездил на Калью, а при возвращении домой, как говорили злые языки, чуть не въехал в корову, переходящую через дорогу. Как человек крайне осторожный, он немедленно поставил технику во дворе своего дома и больше к ней не прикасался. Вообще, об осторожности Зуровского в ГРП ходили легенды. Шофёр автобуса на Калье позднее рассказывал, что когда организация получила первый автобус, и в салон впервые зашёл Захар Зосимович, то он сразу попросил показать ему самое безопасное место. Водитель показал второе кресло в правом ряду. С тех пор Захар Зосимович садился только на это место, все это знали, и никто его не занимал.

Однако вернёмся к мотоциклу. Однажды я пришёл к Виноградовым и увидел – перед воротами стоит мотоцикл. Стасик, конечно, не мог устоять перед стоящим без дела мотоциклом, перегнал его от Зуровского к себе и начал ездить. Я тут же загорелся и попросил научить и меня управляться с этой машинкой. Стасик показал все рычажки, я вскочил в седло, он сзади, и мы поехали по ул. Первомайской. Проехали, к моему удивлению, нормально до конца улицы, потом повернули назад и приехали к дому. Ощущение незабываемо приятное. Машина мощная, откликалась на малейший поворот ручки акселератора. С этих пор я полюбил мотоцикл прочно и навсегда. И в дальнейшем имел два в собственности. В то время было или нет ГАИ, я даже и не помню, но то, что у ездящих на мотоцикле никаких прав на вождение не спрашивали, это точно. Один раз поехали на Горный посёлок, и в самом начале горы мотоцикл заглох. Он всегда заводился легко от магнето кикстартером, а тогда я, вместо первой, включил вторую передачу – и ничего. Мотоцикл с места взял двух человек, на второй передаче и на подъём. Правда, жрал он очень много бензина, но проблем с этим делом не было никаких – приезжали в гараж геологоразведки и наливали полный бак. Тогда бензин стоил пять копеек за литр, но ехать на заправку и платить 70 коп. за бак считалось просто неприличным делом. Тогда же я однажды выпил у Виноградовых рюмку водки, и мы со Стасиком решили куда-то рвануть. Я сел за руль, он сзади, подъехали к ул. Североуральской, чтобы сделать левый поворот. Только начал заезжать на улицу, как боковым зрением увидел быстро приближающийся слева автобус. Реакция была мгновенной – я резко нажал на акселератор, и мотоцикл буквально перепрыгнул улицу. С тех пор стараюсь не садиться за руль машины или мотоцикла даже после рюмки водки. Если бы это был обычный мотоцикл, то от резкого открывания дроссельной заслонки карбюратор "захлебнулся" бы от излишка бензина, и двигатель бы сразу заглох, а гоночные мотоциклы тем и отличаются от обычных, что способны с места резко брать в карьер. Вообще, мы хорошо потренировались в езде за время каникул.

В середине августа с буровой я уволился и начал регулярно ходить собирать материал в контору экспедиции. Да и смысла особого не было продолжать работу – аварию не ликвидировали, бурение не проводилось, и учиться ничему особому тоже было нечему.

Как-то на улице встретил Мишу Дворцова. Это был наш парень. Школу закончил на три года раньше меня и получил ту же специальность по "Технике разведки". Но во время производственной

Рис. 53: Цепелевы. Справа Яков Власович

практики после 3-го курса в Североуральской экспедиции он получил тяжелейшую травму. Во время спускоподъёмных операций лопнул шкворень, соединяющий наверху ноги бурового копра. Его осколок с высоты 18 м попал ему в голову и проломил кость. Миша с трудом выжил после очень тяжёлой операции, но с бурением и геологоразведкой пришлось распрощаться. И вообще, надо было себя вести очень осторожно, т. к. на голове у него была металлическая пластина, закрывающая поражённое место. Это был заядлый охотник и рыбак. Мы и до этого ходили с ним бить рябчиков в район Высотинки. Разговорились, и вдруг пришла в голову мысль: "А почему бы не сплавать на плоту куда-нибудь, порыбачить и поохотиться?" Тем более, Миша был в отпуске. Я предложил проехаться по малому кольцу: по Ваграну и Сосьве на плоту до п. Сама, а оттуда поездами в г. Серов и Североуральск. Места достаточно глухие, посещаются только редкими людьми. Летних дорог там не имелось, а только зимники. Но лучше в такой путь идти втроём. Решили пригласить Валерия Цепелева, и он с радостью согласился, т. к. тоже находился в отпуске после окончания института.

Хотя Валера не увлекался всерьёз ни охотой, ни рыбной ловлей, на природе бывать любил, всегда мог поддержать компанию, если было время. Мы не раз с ним ходили на охоту и в более ранние года, когда он ещё учился. Собрались за один день, взяли ружья, спиннинги, острогу, мою сеть-трёхстенку, Миша взял маленький бредешок. А зимой я в Свердловске купил двухместную палатку с тремя рядами застёжек на входе и матерчатым полом, которую тоже взял с собой. Вышли рано утром из города напрямую через г. Безымянка и далее вниз по Ваграну, до моста в районе с. Высотинка. Плыть решили оттуда, т. к. ближе все эти места довольно часто посещались рыбаками и охотниками из города. До обеда прибыли на место и начали рубить сухары на плот. Часа три ушло на постройку плота, наконец, отчалили. Это была третья декада августа, настоящая золотая осень в разгаре. Березняк стоял уже весь жёлтый, а осины красные. На фоне изумрудно зелёных елей и сосен – просто непередаваемая красота! У нас был фотоаппарат, но, к сожалению, с чёрно-белой плёнкой.

До п. Даньша решили плыть без остановок, а сеть поставить ниже её, в 3 км, – там большая курья на левом берегу. Когда-то я был на ней с Викуловым, но у него всегда с собой было много сетей. У нас же была одна тридцатиметровая сетёшка. Заехали туда и поставили её в одном из концевых заливов. Шуганули и сняли десятка два чебаков.

Рис. 54: После ночлега

Через два часа начало смеркаться. Причалили на возвышенный бережок в районе мелколесья. Сразу же поставили палатку, разожгли костёр и начали варить уху из недавно пойманных чебаков. Ночи в это время уже были прохладные, и комар не донимал. Попили чаю и пошли располагаться на ночлег. Перед установкой палатки настелили на землю елово-пихтового лапника, чтобы отделиться от сырой земли. Попробовали лечь вдоль втроём, но показалось тесновато, тогда легли поперёк, получилось в самый раз. Одеты мы были в телогрейки, под голову сложили рюкзаки, а под бок ружья и вскоре уснули крепким сном.

Утром встали – было достаточно свежо, над рекой стлался туман. Наш плот, стоящий привязанным у берега, сильно занесло всяким мелким плавником и осенними жёлтыми листьями. Где-то невдалеке, в черёмушнике, посвистывал рябчик. Миша – большой спец по рябчикам. Немедленно достал пищик и начал подманивать певца. Тот пару раз откликнулся, Миша взял ружьё и через пять минут прогремел выстрел – обед готов. Разожгли костёр, согрелись, заварили котелок рисовой каши на сгущённом молоке, чайник хорошего крепкого чаю и плотно позавтракали. После хорошего крепкого сна ночью и плотного завтрака сразу появился избыток силы – тут же отплыли дальше. Начиналась диковатая местность – здесь бывало очень мало людей. Пониже Усольцево начались высокие известковые скалы, поросшие мощным сосняком, с большими глубинами около них, водовороты и глубокие заводи.

Рис. 55: Где ты, таймень?

Около одной такой стали на якорь и начали работать спиннингом. Внезапно у Миши произошла мощная поклёвка, он успел подсечь и начал потихоньку подтягивать добычу. Метрах в шести от плота показался плавник, после увидели открывшуюся большую зубастую пасть, потом последовал сильный удар хвостом – и Миша свободно подтянул к себе обрывок снасти – мощная капроновая жилка была срезана, как бритвой. Ушла щука, не менее чем на пять килограммов. Надо отметить, что и при правильном вываживании этой крупной рыбины мы бы её не подняли на плот – у нас не было ни сачка, ни багорчика, чтобы её достать из воды.

Долина Ваграна пониже стала расширяться, появились две и три террасы¹³. Внезапно впереди в русле реки показалось какое-то объёмное сооружение с голыми деревянными и металлическими брусьями. Причалили к острову, пошли посмотреть это чудо. Это оказались остатки брошенной паровой драги "Гном" с черпаками объёмом 80 л. Это была ещё довоенная техника, что мыла золото в 1940 г., когда мой отец работал на п. Даньша в "Золотодобыче". Рабочие вахты сюда ходили с этого посёлка, где и жили их семьи. Вот так опосредованно иногда и "встречаются" разные поколения.

Вокруг острова и дальше по руслу тянулись отвалы перемытых торфов и золотоносных песков, которые перемежались глубокими ямами, в которых когда-то при работе драги плавал её понтон. В некоторых ямах при нашем приближении появлялась рябь на поверхности – это уходили в реку стайки чебаков.

Рис. 56: В. Цепелев

Ловить их в этих ямах трудно, и мы поплыли дальше. Большой интерес представляло слияние Ваграна и Сосьвы – всё-таки это самые крупные реки в нашем районе. На дневку стали на высокой террасе, опять рядом со скалой. Выше виднелись громадные лиственницы с уже начинающей желтеть хвоей. Быстро развели костёр и заварили суп-кондёр из рябчика, а в крышке из котелка нажарили чебаков и всё быстренько умяли. После пары кружек крепкого душистого, сдобренного листьями брусники чая совсем не захотелось никуда двигаться, а просто лежать на спине и смотреть на движение редких облаков по голубому низкому небу. В это время ощущаешь себя какой-то совсем маленькой песчинкой мироздания, которая находится неизвестно где и неизвестно с какой целью.

Немного отдохнув от чрезвычайно сытного обеда, снова собрались и тронулись дальше. Пройдя с километр, вдруг заметили занесённый на остров плот. Остановились, осмотрели – это был отличный крепкий плот на пару человек. Решили разделиться, т. к. это удобнее для спиннингования. Троим с одного плота это невозможно, а вдвоём нормально. Я, как более опытный плотогон, перешёл на новый плот, а ребята остались на старом. Да и из соображений безопасности лучше гнать два плота одновременно. Останавливались в отдельных местах и заводили бредешок – ловился чебак, окунёк и мелкая щучка. Брали и на сеть. Со спиннингами была почему-то проруха – не могли поймать ничего. Но, тем не менее, кидали блёсны беспрерывно.

Вскоре прямо по курсу показался большой известковый утёс, покрытый лесом, и вся масса речной воды шла на него прямо в упор под углом 90 градусов. Я шёл на плоту первым, скорость течения была средней, и тут вдруг высокие берега Ваграна куда-то исчезли, и с двух сторон плота показалась большая речная долина. Плот же, не доходя метров тридцать до скалы, повернул вместе с водой вправо, и я понял, что мы скатились, наконец, в долину р. Сосьвы – это и было

Рис. 57: Ночлег на Денежкиной

устье Ваграна. Когда-то здесь было поселение Усть-Вагран, но давно уже ничего не осталось. Вагран и само устье – очень глубокое место, и наверняка, здесь была очень солидная рыба в виде крупных тайменей, щук, окуней. В те годы могла ещё быть и нельма. Но тогда мы ещё не владели приличными способами лова такой рыбы, поэтому надеяться приходилось только на спиннинг. Проплыв по Сосьве несколько километров, решили стать на ночёвку. Во время движения обратили внимание на то, что по обоим берегам реки постоянно плавился чебак. Поэтому, выбрав место ночёвки, тут же на лёгком плоту поднялись чуть выше по течению и поставили сеть вдоль реки параллельно берегу, на расстоянии около 15 м. Опять приготовили хороший ужин и спали очень крепком. Утром проснулись от холода – долина Сосьвы была велика и интенсивно продувалась свежими потоками, палатка от них осенью была слабой защитой.

Сразу поехали снимать сеть – в ней оказалось десятка три чебаков и несколько окуней. Позавтракали и поплыли дальше. Сосьва, безусловно, выглядела по всем показателям величественнее, чем Вагран. И долина, и водный поток, и скалы на берегах – всё крупнее. Единственное, что пока не изменилось, так это величина ловившегося там чебака – он был везде одинаковым – маленьким.

Кроме величины, реки различались почему-то количеством топляка в русле – в Сосьве его по обоим берегам значительно больше, чем на Вагране. Брёвна лежали не только на дне русла рек, но и на отмелях и островах. Видимо, по окончании молевого сплава Вагран зачищался лучше, чем Сосьва.

Рис. 58: Обед на Сосьве

Плот проходил по левой стороне русла, и тут я увидел прямо в воде большого налима, который приткнулся на дне к топляку. Сразу пустить в ход острогу я не успел, причалил к берегу и пошёл искать рыбу. Нашёл и заколол острогой. Экземпляр оказался приличный, около 70 см длиной. Но вот спиннинговая рыбалка завершилась неудачно, хотя с плотов беспрерывно бросали блёсны, и на перекат, и до, и после. Самое интересное то, что таймени стояли по всей реке. Их видели, когда плот заходил на перекат – большие красные рыбины несколько раз проносились стрелой мимо нас вверх по течению. Что-то мы делали неправильно. Может, надо было почаще останавливаться и ловить с берега, может, менять блёсны, но тогда думали, что рыба не клюёт, потому что меняет зубы – сейчас такое мнение не выдерживает никакой критики. Вообще-то, нам рыбы вполне хватало от сети. Мы её даже съедать не успевали, но хотелось поймать хорошую и крупную. Бредешок¹⁴ ничем не помог, особенно на Сосьве.

Рис. 59: Ночёвка в с. Денежкина

Надо сказать, что места, которые проплывали, в те годы были почти совсем дикими и исключительно рыбными. Почти до Самы не попалось ни одного человека, а то, что мы не сумели поймать крупную рыбу, это от нашего неумения в те годы и отсутствия нужных снастей. Через 15 лет я пришёл в эти же места с другой снастью – с обычным перемётом. За ночь на каждый второй крючок садилась крупная рыбина – налим, таймень, щука, окунь. А чуть пониже Даньши так вообще из 96 поставленных крючков на 73 было по рыбине. И это в 1974-76 гг.! А если бы имели в те годы эту снасть? Нам бы рыбу некуда было класть! Не говоря уже про то, чтобы съесть. Но, видимо, всему своё время.

Приближение жилья почувствовалось по отдельным людям, стоящих на берегах, шуму моторной лодки. Долина реки здесь сильно расширилась, но встречались ещё очень высокие известковые скалы, а отдельные даже с причудливыми пещерами. И вот вдали показался железнодорожный мост через Сосьву, и мы сразу поняли, что это станция и посёлок Сама и есть конечная цель нашей "кругосветки". Проплыли под мостом и причалили к правому берегу, к железнодорожной станции. Валерий сходил на станцию и узнал, что поезд из Ивделя приходит рано утром. Стали ставить палатку в кустах. Переночевали нормально. Утром загрузились в поезд и к обеду были в Серове, там сели на поезд до Североуральска. В 17.00 уже были дома.

Этот поход убедил меня в том, что кольцевые маршруты очень удобны и не вызывают большой усталости. Вот и поход на Денежкин Камень в 1955 г. мог быть кольцевым и более приятным, если бы сколотили хороший плот и сплавились по Сосьве до п. Мостовая или Тренькино. Такая идея и была, но, в силу спешки и неподготовленности (не успели найти нужных гвоздей для плота), "провалилась".

Рис. 60: Возвращение домой "из кругосветки"

Этот поход мне и ребятам весьма понравился. При новой встрече Миша Дворцов предложил сходить на охоту, сказал, что Валера Цепелев тоже согласен. Сговорились на ближайшее воскресенье.

Маршрут опять выбирали по картам – решили сделать его полукольцевым. Путь наметили такой: сначала идём напрямую в район села Высотинка к старому мосту через Вагран. Там прочёсываем хороший лог с ельником и рябчиками. Оттуда по правому берегу до п. Даньша и ещё 3 км ниже, переходим Вагран вброд – и строго на запад по квартальной просеке до 7-й шахты на Калье. Напрямую там около 6 км, а оттуда автобусом или рабочим поездом до Североуральска.

Путь наметили большой, поэтому вышли очень рано и часа через два были в районе Высотинки. Лог там очень симпатичный – среднего размера ельник с вкраплениями черёмушника, обилие брусники, а среди камушков вьётся к Ваграну небольшой ручеёк. Повыше лог раздваивается, но характер растительности не меняется. Заблудиться тут негде, поэтому разошлись по одному и начали подманивать рябчиков на пищик. Миша ушёл выше всех и в течение часа выстрелил пару раз. Потом раздался ещё один выстрел. Я с одним активно пересвистывался – вдруг услышал его рядом. Показалось, что рябчик сидит на соседней ёлке, и я двинулся к ней. Но только сделал шаг, как услышал "ф-р-р-р!" – и в пяти метрах от меня с валёжины слетела птица. Рябчик, оказывается, прибежал ко мне, а я искал его на дереве.

Часам к двенадцати дня собрались все. Миша добыл двух рябцов, Валера – одного. Я был без трофея. Пообедали всухомятку и подумали, что идти правым берегом, где мы в тот момент находились, очень далеко, что не успеем днём вернуться домой. Решили идти прямо на Даньшу, а оттуда лесом на Калью. Это было не только короче, но и лучше дорога до своротка на Калью. А на правом берегу мы совсем не знали, что нас ждёт. Прошли Высотинку и Даньшу – не встретили никого и ничего. Прошли за Даньшу ещё 3 км и свернули круто прямо на запад. Нашли квартальную визиру и разошлись в цепь параллельно ей. Вначале пошёл лог и две гривы, покрытые сосняком. Прошли с полкилометра от реки, и тут я спугнул с брусничника большого глухаря. Он взлетел и пологонаклонно дотянул до большой сосны, примостился там на верхушке среди ветвей. Метров шестьдесят я крался к дереву, на котором глухарь сидел, подошёл на расстояние около сорока метров, но птицу не увидел. Тогда я поднял ружьё и направил его на вершину, стал, не шевелясь, внимательно рассматривать всё, что там можно рассмотреть. Видимо, глухарь заметил меня раньше, чем я его, и чуть шевельнулся, чтобы взлететь. Я воспользовался этим – и тут же выстрелил почти навскидку. Огромный чёрный ком, ломая мелкие ветви и сучки, камнем грохнулся о землю. Передо мной лежал лесной красавец – глухарь! Моему восторгу и радости не было предела. Ребята тоже порадовались такой удаче. Это был первый добытый мной глухарь. И вообще, за всю жизнь я их добыл 5-6 штук, помню каждого, и из них из-под собаки только одного. Хотя, работая в Саранпауле, мог бить их десятками ежегодно, но никогда не охотился и не стрелял дичь только ради азарта или наживы. Для меня всегда главным на охоте был процесс общения с природой и её обитателями. И убивать таких редких красавцев-птиц, как глухарь, можно позволить только раз в несколько лет.

Пройдя дальше ещё пару километров, заметили, что лес сильно изменился. Пошли какие-то хмурые ельники, в которых никакой дичью и не пахло. Потом вдруг пошло моховое болото с карликовым лесом, вскоре появился просвет, и мы увидели террикон шахты. Ещё через километр были на автобусной остановке на дороге. Быстро темнело –только-только успели покинуть лес. Всё-таки прошли большой путь и сильно устали. Так далеко надо ходить с ночёвкой. Видимо, надо было с высотинского лога пройти правым берегом до развалов Денежкиных камешков, оттуда к вечеру на Даньшу и там заночевать. Автобус подошёл быстро, и уже через час мы были дома.

Каникулы у меня были почти весь сентябрь. За это время собрал все необходимые материалы для написания диплома, несколько раз ещё сбегал на охоту и рыбалку и в конце сентября выехал в Свердловск.