В конце июня я с Дитятьевым выехал в Североуральск. Через день пошли в экспедицию разговаривать насчёт практики. Нам сразу сказали, что будем зачислены на штатные должности коллекторов в полевой отряд П. К. Завьялова от гидрогеологической партии, которая на днях выезжает на съёмочные работы в район п. Усть-Шегультан.

Рис. 29: На участок. В. И. Дитятьев, И. Г. Можжернин

Никто не спрашивал, что мы умеем делать, а мы не интересовались, чем предстоит заниматься. Нам велели подойти к конторе экспедиции в рабочей одежде утром через два дня. Мы так и сделали. На складе получили палатки, продукты, спальные мешки, горные компаса. Кроме этого, я взял ставную сеть, которую зимой купил на барахолке на ул. Щорса. Всё это хозяйство грузили в очень оригинальный американский вездеход – "Додж-3\4". Это была машина с четырьмя односкатными ведущими колёсами почти квадратной формы. Его грузоподъёмность около 1,5 тонн. У вездехода была чрезвычайно низкая посадка при хорошем клиренсе, что давало ему очень высокую устойчивость при кренах и высокую проходимость. В те годы это единственная грузовая вездеходная машина такой грузоподъёмности. Наши конструкторы попытались сделать нечто подобное – ГАЗ-63 и -66, но это была совсем другая техника.

Отряд состоял из шести человек :

Завьялов Пётр Карпович – начальник отряда;

Перевозчиков Борис Филиппович – инженер-гидрогеолог из Уральского филиала Академии наук;

Можжерин Иван Григорьевич – техник-геолог, студент-геолог в академическом отпуске;

повар – молодой паренёк;

я и Володя.

Пётр Карпович – очень приятный, общительный мужчина, не строил из себя "запанибрата" или крупного деятеля.

Б. Ф. Перевозчиков – совсем другая фигура. С нами, недоучившимися, дружбу водить не стремился и всегда давал понять, какая есть между нами и в чём разница. Мы от этого не страдали и принимали как должное.

И. Г. Можжерин – техник-геолог, закончил Исовский геологоразведочный техникум, который готовил, в основном, специалистов по россыпям. Приехал в Североуральск, потому что тут жили родители. Парень с белыми волосами и такими же белыми, "поросячьими" ресницами.

Погрузились, пообедали в ближайшей столовой и отправились в путь. С нами ехала собака Можжерина – великолепная белая лайка Снежок.

До Кальи дорога была более-менее, а дальше, до Черёмухово, разбитая, с большими колеями, но проезжая. Далее путь пролегал по тайге, и дорога представляла собой разбитый просёлок, совершенно непроходимый летом для обычных автомобилей. Дорога через сосновый бор имела ещё приличный вид. Где бор кончался, начинались низины с мшаником и так все 15 км пути от Черёмухово.

В лесу собаку выпустили из кузова на волю. Снежок то перегонял машину, то замедлял скорость. Через 5 км от Черёмухово увидели взлетевшую с дороги большую чёрную птицу. Снежок с громким лаем кинулся ей вдогонку. Это был глухарь. Мы испугали его, когда он клевал на земле камушки. Машина остановилась. В ста метрах от неё злобно лаяла собака. Иван Можжерин с ружьём пошёл к собаке. Лайка славится тем, что хорошо "держат" глухаря на дереве, который с любопытством сверху её рассматривает. Через несколько минут раздался выстрел – и вскоре появился Иван, держа большую птицу за лапы. Снежок прыгал на добычу и пытал ухватить птицу зубами. Все испытали большую радость не только оттого, что сварим суп-кондёр, но скорее от волнующего момента встречи с редкой птицей и её успешной добычей. Все много раз тут же с ней сфотографировались.

Через час езды начался спуск в долину р. Сосьва, и справа потянулся сосновый бор с редкими вкраплениями кедра. Внезапно Снежок с громким лаем кинулся к дереву. Машину опять остановили. На этот раз и я, взяв заряженное ружьё, пошёл в сторону собачьего лая. Вышел опять и Иван Можжерин с ружьём. Собака облаивала дерево. Когда я и Иван приблизились к нему, на вершине мелькнула тень. Собака перебежала к соседнему дереву, и так было несколько раз. Кто-то уходил от собаки и от нас, перепрыгивая на верхушки соседних деревьев. Мы поняли, что это соболь или куница. Наконец,

Рис. 30: Б. Ф. Перевозчиков и автор с глухарём

на одной из вершин зверь замер, а собака злобно облаивала именно это дерево. Внимательно рассматривая густую крону сосны, я заметил слабое шевеление – и выстрелил. Беспорядочно ударяясь о толстые сучья, вниз полетел большой комок. Это была куница. На последней ветке ей удалось зацепиться когтём, она вытянулась, но через несколько секунд упала на землю. К ней бросились Снежок и Иван. Можжерин отбросил собаку в сторону прикладом ружья, схватил куницу и закричал: "Моя! Моя куница! Ведь собака-то моя, поэтому и куница моя!" Я и не думал возражать. Уже много позднее мне пришла мысль, что зачем же я в неё стрелял. Ведь на ней была летняя шкурка, ни к чему не пригодная. Правда утешает мысль, что если бы не я, то Иван бы тоже выстрелил, не раздумывая. Позднее он сказал мне, что сделал из неё дома чучело.

Через несколько минут отряд спустился на самый берег Сосьвы и начал разгрузку вещей для полевого лагеря. Выгрузив их, расположились на короткий отдых. Пётр Карпович достал две бутылки водки, стаканчики и кружки с нехитрой закуской – выпили по маленькой за начало полевого сезона. Машину отпустили и начали натягивать двухместные палатки. Это совсем не простое дело, как думали вначале. Меня и Володю учил сам Завьялов. Оказалось, мало хорошо вбить все колья и натянуть шнуры. Вход надо развернуть вниз по склону, а вокруг всего периметра палатки прокопать траншейки для стока дождевой воды вниз и в сторону от палатки.

Повар разделал глухаря и сварил большой котёл супа из этой птицы. После установки всех палаток и размещения в них остальных вещей сделали небольшой навес от дождя над обеденным столом и сели ужинать. Опять всем налили по рюмке, накушались, напились вдоволь чаю и пошли отдыхать в палатки.

Рис. 31: Прибыли на место

Я и Дитятьев расположились в одной палатке и зажгли свечу. Ещё с вечера заметили довольно много комаров. Но у костра они не так донимали, как вдали от него. Палатки были новыми, и я застегнул вход на три ряда пуговиц. Залетевших ранее комаров выбили и залезли в спальные мешки.

Утром Завьялов поднял всех в 7.00. Повар встал ещё раньше, уже сварил рисовую кашу на сгущённом молоке и заварил большой чайник чая. Покушали достаточно плотно и выпили по пол-литра чая. Я и Володя всё ещё не знали, что мы должны делать. В первый маршрут в поле нас повёл сам начальник отряда.

Подход к месту занял более часа. Весь лес был разбит узенькими квартальными визирками на квадраты со стороной 2 км. Нам поставили задачу: идти по визирке 2 км и описывать все карстовые воронки и обнажения пород в пределах видимости в стороны, делать краткие зарисовки и эскизы, горным компасом измерять элементы залегания пород. Пройдя всю визирку⁵, мы поворачивали на боковую просеку, отмеряли по ней 200 м и шли в обратную сторону уже только по магнитному азимуту. Возвращались на первую поперечную и измеряли шагами расстояние до места входа. Теоретически оно должно быть 200 м, но из-за движения по азимуту всегда возникали ошибки. Таким образом, производилась привязка⁶ пройденной в лесу линии. Потом мы опять отмеряли 200 м и шли в первоначальном направлении и т. д. По сути дела, это движение зигзагом, у которого длинная сторона была 2000 м, а короткая – 200 м. Кроме этого на всей длине хода также производился счёт шагов – таким образом объекты более точно привязывались на местности. Это называлось гидрогеологической съёмкой. Завьялов весь первый день провёл со мной и Володей и научил нас ходить по азимуту, показывая, как надо вести ещё и документацию. Сильно уставшие, к вечеру, мы пришли на базу. Повар уже приготовил пищу – и все расселись за общим столом.

Пища была без особых изысков – либо одно первое, либо одно второе блюдо. Чай в любое время. Масло сливочное и белый хлеб.

После ужина Завьялов выдал мне и Володе карту лесных кварталов, журналы наблюдений – завтра предстояла полностью самостоятельная работа.

Погода стояла жаркая и от правильного режима питания зависел успех работы на маршрутах. Воды питьевой на месте работы не было. С собой её не брали, поскольку от питья воды жажда только усиливается. Поэтому поступали следующим образом: утром ели рисовую молочную кашу и выпивали пол-литра крепкого чая. После этого работали и весь день ничего не пили. Зато когда приходили на стоянку к 17.00 сразу, не ужиная, выпивали пол-литра чая. После небольшого отдыха приступали к ужину.

Жара стояла такая, что однажды, когда мы пришли с маршрута, нашли в палатке полностью расплавленную от жары свечу. С тех пор, уходя, стали всегда закидывать боковые пологи палатки наверх, чтобы внутри оставалось как можно меньше воздуха, и пространство под палаткой хорошо продувалось.

Правильность установки палаток проверили где-то через неделю. Ночью вдруг разразилась сильная гроза с ливнем. Молнии сверкали так часто и так близко, что в палатке было светлее, чем днём. Я и Володя слышали, как мимо палатки текли потоки воды, а внутри было сухо. Правда, я зачем-то прикоснулся пальцем к "крыше" – и тут же на меня потёк ручеёк. Вот с тех пор я понял, что во время дождя этого делать нельзя.

Недалеко от палатки протекала река. Как-то поставили на ночь мою сеть и утром сняли двух хороших щучек. Потом я и Володя решили пройти посмотреть большой посёлок Усть-Шегультан, который располагался в километре от стоянки. Взяли спиннинг. К посёлку вёл подвесной мост через Сосьву, как и на Тонге. И судьба посёлка была точно такая же. Жители его покинули и там остался только

Рис. 32: Перед выходом в маршрут

один лесник, который предложил купить у него медвежатины, но мы отказались. Под мостом заметил очень приличную яму, которую и поспиннинговал. Имелась одна поклёвка, но подсечь не успел. Яма эта была рыбной всегда. В 1974 г. я здесь с П. А. Крупновым ставил перемёты и имел очень хороший улов, включая и тайменей.

Через пару недель Завьялов собрался в длинный маршрут и взял меня с собой, как коллектора. Вышли раньше обычного и шли берегом Сосьвы в сторону Усть-Кальи. Хорошо набитая тропа проходила много выше уровня реки. Природа там просто потрясающе красива – чистые сосновые боры заходили прямо на высокие скальные берега, где-то спускаясь прямо к реке. Сверху, с отдельных мест, открывался вид на речные излучины – и вверх, и вниз по течению. В те годы эти места были недоступны обычным видам транспорта и могли посещаться только отдельными людьми – охотниками, рыбаками и туристами. В конце 50-х гг. на Сосьве начал активно рыбачить Т. И. Викулов. Он приспособился ставить сети немного выше перекатов клином и загонял туда тайменей. Во время студенческих каникул угощал меня таймешатиной во всяком виде. В долине реки были прекрасные заливные луга, которые выделялись населению под покосы. Заготовленное сено ввиду летнего бездорожья скирдовали на месте, а вывозили только зимой по санному пути на лошадках. Когда в конце 50-х гг. отсыпали хорошую грунтовую дорогу до посёлка лесозаготовителей Сосьва, тогда нагрузка на реку в этом месте увеличилась, но более дальних мест всё равно достигали немногие.

Рис. 33: Буровой агрегат КАМ-500

На местах скальных обнажений Завьялов старательно отыскивал так называемую фауну – всякую окаменевшую живность, жившую много-много миллионов лет назад – Atrypa, Foraminifera и т. д. Он их выдалбливал из каменного массива и складывал мне в рюкзак. Не доходя немного до Усть-Кальи, мы свернули вправо на квартальную визиру и пошли на участок 42-й квартал. Через несколько километров послышался шум дизельных двигателей – и внезапно открылась поляна, где недалеко друг от друга стояли две работающие буровые установки КАМ-500.

Как оказалось, они тоже принадлежали отряду Завьялова и бурили колонковые скважины глубиной 400-500 м по проектам гидропартии. Вышки представляли собой деревянные треноги, покрытые лёгким дощатым потолком, да для лета другие были и не нужны. Завьялов переговорил с буровиками, посмотрел несколько ящиков керна, дал указания, и мы двинулись обратно. Правда, путь пролегал уже по другой визире, затем вышли на дорогу и уже поздно вечером пришли на стоянку. Путь проделали по кругу неблизкий – около 25 км. Чувствовалась сильная усталость, хотя к пешим прогулкам я привык.

Всех, включая и собаку, сильно донимали комары. Если ночью в застёгнутой палатке их было очень мало, то на открытых пространствах, особенно вечером, после работы, предостаточно. Пытались использовать так называемые "сетки Павловского", пропитанные диэтилфталатом, но они отпугивали насекомых слабо. Других средств спасения не было.

Так прошло четыре недели. Когда я сказал Завьялову, что нам надо переходить на горные работы, тот пообещал выяснить этот вопрос в экспедиции и уехал. Я же с Дитятьевым что-то всерьёз испугался, когда кто-то из отряда рассказал, что попасть в шахту на СУБРе можно только после месячного обучения в учкомбинате. Такого времени у нас уже не было, и мы тут же сдали бумаги кому-то из отряда и пошли пешком на п. Черёмухово. Мы знали, в каком городе находятся на горной практике обе группы – в г. Верхняя Губаха, Пермской области. На следующий день сразу выехали туда на поезде.

Немного о судьбах людей, с которыми мы здесь работали. П. К. Завьялов, к сожалению, года через два досрочно ушёл из жизни. Говорили, что виной всему неумеренная тяга к спиртному. Б. Ф. Перевозчиков с 1967 по 1974 гг. был сначала вторым, потом первым секретарём Североуральского горкома партии, после чего, как все номенклатурщики тех лет, переведён в Свердловск главным инженером Уральского округа Госгортехнадзора. И. Г. Можжерин, после ухода Ривкиной В.А. с поста начальника экспедиции, в 1972 году, совершенно неожиданно для всех, назначен главным геологом экспедиции. Роль у него была декоративная, т. к. все основные геологические вопросы решал начальник экспедиции, бывший до этого её главным геологом. А р. Сосьва в этом месте уже с 80-х гг. не течёт – её в районе с. Тренькино повернули на север и пустили через озёра и русло р. Шегультан. Таким образом оказался осушенным большой отрезок реки, через который проходил дренаж и поступление воды в горные выработки шахты "Черёмуховская".

Прямого пути до Верхней Губахи не было. Сначала доехали до ст. Гороблагодатская, что рядом с Кушвой, и стали ждать поезд Свердловск-Соликамск. Он приходил очень поздно ночью, поэтому день прошлялись по Кушве. Второй отрезок пути, совсем нам неизвестный, был более интересен – мы пересекали Уральский хребет. Где-то там, в районе пограничной станции Евразия, стоял столб с надписями "Европа" – "Азия". Поезд это место проходил по расписанию часов в 5.00. Я не спал и решил посмотреть – летом в это время светло. Поезд двигался постоянно в гору по извилистым серпантинам. Кругом стояла совершенно глухая тайга. Только изредка появлялись какие-то полустанки, где он останавливался на минуту. Очень часто на закруглениях пути в пределах видимости появлялся паровоз, и мои глаза засыпала копоть от сгоревшего угля, которым непрерывно шуровали кочегары в топках на подъёмах пути. Копоть садилась и на лицо, и забивалась под воротник рубашки. Я же неотрывно смотрел вперёд. И вот проехали пограничную станцию, а столба я так и не увидел. И пошёл опять спать.

Потом проехали г. Чусовой. На станцию Половинка поезд прибывал где-то в 20.00. В купе с нами ехала местная молодая женщина. Она пригласила переночевать, т. к. вечером в Верхнюю Губаху добираться трудно. Да и кого там вечером найдёшь. Мы согласились. Жила попутчица в каком-то небольшом доме с удобствами во дворе вдвоём с матерью. Та, увидев нас, сразу засуетилась и собрала стол из немудрёных закусок. Потом появилась и бутылка самогона. Дочь хозяйки была не замужем, уже в возрасте, и, видимо, Володя представлялся этим женщинам вполне приличным женихом. Основное внимание уделяли ему, но и меня тоже замечали. Я их несколько раз сфотографировал. Засиделись допоздна. Мне постелили где-то в закутке, и я лёг спать.

Утром встали. Из какого-то угла дома появился Володя и начал рассказывать про какие-то трусы. Я так и не понял, чьи они были и зачем нужны. Наспех позавтракали и пошли на автобусную остановку. Через полчаса были в Верхней Губахе, нашли руководителя практики, и он определил нас на жильё и на учёбу в учкомбинат.

Рис. 34: Дворец культуры в Губахе. На переднем плане – В. Дитятьев

Обе группы студентов жили в большой трёхэтажной гостинице в номерах по 6-8 человек с удобствами в дальних углах общего коридора. В этом же здании на первом этаже была и столовая, где довольно неплохо и дёшево кормили всех желающих. В те годы ещё по инерции после Сталина угольная промышленность и её города имели хорошую бюджетную подпитку. Условия работы и жизни там были лучше, чем во многих других отраслях промышленности. В Губахе работали три основных предприятия – шахта им. Калинина, через 3 км ещё одна угольная шахта и невдалеке же коксохимзавод.

В этот же день нас зачислили в подготовительную группу учкомбината, где изучали план шахты, запасные выходы с разных горизонтов, умение пользоваться самоспасателем, технику безопасности при взрывных работах, правила передвижения по горным выработкам и т. д. В целом курс обучения новичка составлял один месяц. Мы, студенты, как бы считались уже знакомыми с горным делом, поэтому шли по ускоренному графику – и через пять дней нас повели в шахту, пока, правда, на экскурсию.

Кизеловский угольный бассейн, к которому принадлежала и эта шахта, начал активно вовлекаться в эксплуатацию в конце XIX в. Хорошие каменные угли, сравнительно неглубокое залегание от поверхности, наличие вокруг многих металлургических заводов – всё это делало привлекательным добычу. Однако были и негативные моменты – все месторождения имели первую категорию по газу-метану (т. е. были взрывоопасны) и сверхкатегорны по пыли. Взрывы газа с небольшими последствиями происходили ежегодно. Несколько лет назад на шахте им. Ленина в Кизеле произошёл взрыв газа с последующим пожаром. Погибло 43 шахтёра – это рассказывали очевидцы. Кроме этого, впервые в СССР на шахте им. Калинина произошло совершенно неизвестное доселе явление – горный удар (так его тогда назвали), в результате чего полностью обрушены и впоследствии закрыты перемычками все капитальные выработки 4-го горизонта.

Шахта находилась в эксплуатации с 1890 года. Месторождение вскрыто штольней длиной 5,5 км в очень крепких кварцевых песчаниках, которая совершенно не крепилась. Вначале вырабатывался уголь выше штольни, а позднее начали вскрывать нижние горизонты. Рабочий пласт угля уходил в глубину под углом 20 градусов. За время эксплуатации построили шесть горизонтов. Со штольни на горизонты построили уклоны, каждый по 400 м длиной. Передвижение людей по ним осуществлялось в специальных вагончиках с сидениями, но рядом с рельсами была и пешеходная лестница. По горизонтальным же выработкам двигались только пешком. Надо отметить, что шахта ещё со сталинских времён имела много очень приличного американского оборудования фирмы Ingersoll-Rand, особенно подземного транспорта. Отдельные буровые машины были канадского производства.

Нам сразу выдали спецодежду, каску, аккумулятор, самоспасатель, фляжку под газировку и укороченные резиновые сапоги-спецчуни. Первый день водили недалеко от штольни вверх и вниз. На второй день повели аж на 6-й горизонт. Туда даже ехать-то долго, а потом ещё и по горизонту идти пешком около 2 км. Сначала пришли в породный забой, где производилось бурение шпуров. Тут-то мы и увидели, что такое настоящая пыль. При бурении кварцевых песчаников обязательным по технологии было "мокрое" бурение для пылеподавления и обязательное ношение респираторов. Но проходчики не всегда это делали и дышали сухой кварцевой пылью, получая тяжелейшую неизлечимую болезнь – силикоз. Потом поднялись в очистной забой – лаву⁷. Высота её была около 70-80 см. Приходилось ползти на карачках, выставив каску вперёд. Иначе можно разбить лоб о препятствия, которых там не считано – это и горная техника, и крепь, и просадки кровли. Но постоянно так ползти тоже нельзя. Иногда ведь надо посматривать, куда ползёшь, подсвечивая себе головной лампой аккумулятора на каске. Как говорили шахтёры, иногда кровля садилась до такого размера, что и каска застревала. В таких условиях брали только очень хорошие по качеству угольные пласты. Всё равно даже разовое посещение такой лавы, не говоря уж про работу там, оставило впечатление на всю жизнь. Я бы тех чиновников на поверхности, которые твердят, что шахтёры много получают, пару-тройку дней в месяц спускал бы в такие лавы для большого заработка. Обычные деревянные стойки там плохо держали кровлю и везде виднелись "костры" из коротких бревёшек.

Рис. 35: Справа налево: Швиндт, взрывник Валя, автор, проходчик первой руки нижнего штрека

Ровно через неделю меня и Володю распределили в рабочие смены, дали шкафчики для одежды и ввели в рабочий состав. Назначили по приказу проходчиками 2-й руки – так в те времена назывался помощник основного проходчика. Первой рукой у меня был немец Швиндт, небольшого роста, но жилистый мужик, страдающий к тому же силикозом 2-й степени. Володе попался здоровенный мужик. Работать начали на участке, где все объекты располагались выше штольни, и этот участок практически вырабатывал целики, оставленные в целях безопасности ещё на заре эксплуатации. Ввиду такого сложного пылегазового режима шахты, там категорически запрещали курить и проносить даже спички – иногда устраивали проверки. На нашем же участке отдельные выработки были связаны ходами и норами с поверхностью горы – и шахтёры выползали наверх покурить.

С собой брали бутерброды, яйца и обязательно фляжку очень чистой газировки, наполняемую прямо рядом с ламповой⁸. Кстати говоря, я определил, что в шахте при тяжёлом физическом труде, газировка лучше всего утоляет жажду. Местом работы стала лава длиной около 150 м – у неё закончились вентиляционные штреки, и мы должны были снизу и сверху врезаться в целик и погнать штреки вглубь. Снизу работал Володя, а мы сверху. Сзади нас стоял скребковый конвейер, а внизу врубовая машина. Штрек имел сечение 4,8 м², и мы электросвёрлами начали бурение шпуров. Всё было по теории, как учил Поляков. Забурили шесть врубовых шпуров, потом отбойные и очистные. Процесс бурения шпуров в угле очень быстрый, особенно если один держит сверло, а второй разворачивается к нему спиной и, держась руками за верхняк, толкает первого проходчика вперёд. К концу смены заказали взрывника. Я ожидал, что подойдёт мужчина, а появилась молодая женщина Валентина с сумками на плечах и стала выгружать патроны с взрывчаткой и кое-что ещё. Я вспомнил институтский курс горного дела и правила техники безопасности на учкомбинате: при заряжании шпуров все посторонние покидают забой – рванул на выход. А она мне вдогонку: "Куда побежал, студент? Стой! Вот бери глиняную смесь и катай х..ки⁹! Я разве одна с вами справлюсь?" Теперь только я понял, зачем с Швиндтом нёс в забой глину. К моему удивлению, заряжать шпуры стал сам Швиндт, а я подавал глиняные палочки, которые он укладывал в шпур на взрывчатку, а потом трамбовал палкой-забойником, и довольно сильно. А Валя только вставляла детонаторы в патроны-боевики. Она же и нажала на взрывмашинку. Работали только в одну смену, ушли, оставив забой на проветривание. Рабочий день в шахте тогда был семь часов. В сутки выходило две добычные смены и одна ремонтно-подготовительная. Поднялись на-гора и пошли переодеваться. Перед этим – душ. Моется там народ всякий. Например, мы в первый день не очень измазались, а вот шахтёры из лав и добычных участков выглядели, как негры – блестели только белые зубы. Отмыться от этой едкой угольной пыли обычными моющими веществами невозможно. Для этой цели стены душевой облагали кварцевым песчаником. Вот о них шахтёры и оттирали угольную пыль. После смены стены становились почти полностью чёрными. Приходила техничка и, в первую очередь, направляла сильную струю воды из шланга на стены – и с них постепенно стекала на пол угольная грязь.

На следующий день я уже с интересом бежал в забой – посмотреть, что же там произошло после взрыва. Всех шахтёров посадили в поезд около устья штольни и повезли 5,5 км на главный руддвор. Оттуда уже добирались другими видами транспорта. Наш путь лежал по выработкам и лестничным маршам всё время вверх. Не доходя метров сто до нашей лавы, в одном месте бревенчатый верхняк лопнул пополам, прогнулся и на нём лежали крупные глыбы породы. Это место я старался пробежать бегом, потому что мне казалось, что весь этот узел может рухнуть в любой момент. Однако все кадровые шахтёры спокойно шли мимо и никуда не торопились. Подошли к забою и увидели, что часть угля забросило прямо на конвейер, остальной лежал кучей. Отрыв был нормальный – немного более метра уходки. Предстояло очистить оторванный уголь и погрузить его лопатами на конвейер. Перед этим проверили, все ли заряды взорвались, нет ли отказов¹⁰ или "стаканов" с остатками взрывчатки. Так как грудь забоя рядом с конвейером, то грузили прямо одним броском лопаты. Но всё равно вес оторванного за раз угля был около десяти тонн, и его надо было перекидать вручную. Для новичка это тяжёлый труд, и я к концу рабочего дня очень устал. Такой процесс перекидки вручную угля на конвейер продолжался около недели. Причём с каждой новой отпалкой забой отходил всё дальше от конвейера, перебрасывать уголь приходилось уже с двойной и тройной перекидкой от забоя. И только углубившись на 6-7 метров мы установили с противоположной от конвейера стороны скребковый скрепер и теперь весь отбитый уголь скреперовали на конвейер – затраты ручного физического труда резко сократились.

Однажды после отпалки увидели невзорвавшиеся заряды в оставшихся целиках забоя. Вообще-то, после отпалки должен подойти взрывник и на этот случай осмотреть весь забой и, если обнаружит "отказы" или стаканы, уничтожить их, удалив всех посторонних. Но это по теории и правилам ТБ. И вообще, по правилам, для уничтожения отказа в 25-30 см от него бурится параллельный шпур и подрывается. Однако в нашем случае Швиндт схватил электросверло, наставил его на расстояние 5-7 сантиметров от отказа и начал забуривать новый шпур. На мои возражения, что это очень близко и можно попасть сверлом в заряженный патрон-боевик, Швиндт только рассмеялся и велел мне упереться "кормой" в него и так создать большее осевое усилие на резец сверла. Во время этой операции я всё-таки изрядно боялся, что произойдёт непредвиденный взрыв – и неизвестно, какие части тела у нас уцелеют. За время нашей совместной работы он это проделывал неоднократно.

Кроме этого, штрек ещё надо было крепить неполными дверными окладами в сплошную рудстойкой. Весь лесоматериал, рештаки конвейеров нам подвозили на поверхность, и мы через дудку и горизонтальные выработки всё это таскали либо волоком, либо на своих горбах до рабочего места. Особенно много уходило леса на крепление. Дело в том, что кровлей угля здесь был небольшой слой некрепкого песчаника, который держал её, если не был случайно нарушен. Так как на этом участке работы уже велись более шестидесяти лет, то часто попадались и нарушенные места. Поэтому штрек крепился всплошную. Здесь была и масса старых выработок, пройденных более пятидесяти лет назад и хорошо сохранившихся благодаря креплению лиственницей, которая совсем не гниёт в сырых местах.

Ещё один бич этой шахты – полчища крыс, которые, видимо, обитали в старых, заброшенных выработках. Иногда животные попадались в поле зрения, но сразу же куда-то исчезали. Добирались и до шахтёрских "тормозков", которые лежали обычно на земле. При этом съедали почему-то верх бутерброда, а хлеб не трогали. Особую активность проявляли в темноте, когда неожиданно гас общий свет. Тогда они откуда-то быстро вылезали, и начинался писк и гвалт. Однажды я был в забое какое-то время один без света и пережил достаточно неприятные минуты. (А моя лампа на каске почему-то барахлила.).

Как-то во время бурения шпуров в забое я почувствовал в некоторых местах какую-то пустоту в конце сверления, но не придал этому значения. Как обычно зарядили забой и взорвали. Часа через два после проветривания подошли к этому месту. Вместо забоя нашему взору открылась большая пещера с остатками старой крепи. Сверху виднелся купол выше уровня кровли штрека метра на полтора, и оттуда всё ещё сыпались одиночные камни вниз. Мы постояли, подумали, и Швиндт вдруг полез на эту обрушившуюся гору камней и угля, чтобы повнимательнее осмотреть образовавшийся купол. Я же стоял снизу в закреплённом пространстве и тянул голову вверх. Вдруг послышался слабый треск породы. Я "просто шкурой" почувствовал опасность, а может быть, сработало какое-то шестое чувство в человеческом организме, но я схватил Швиндта за чуни и сдёрнул его с силой вниз с породной кучи. Через мгновение на то место, где он только что находился, сверху, обрушилось несколько десятков тонн породы. Меня покрыл холодный пот, а Швиндт только крутил головой и удивлялся этому событию. Всё покрылось пылью – ничего не было видно. На следующий день мы всё внимательно осмотрели. Оказалось, штрек вскрыл старинную выработку, которой не было даже на маркшейдерских планах. Несущий песчаник кровли обрушился, следом за ним сверху упало много породы. Наверху образовался купол высотой около четырёх метров. Подошли начальник участка с горным мастером, посмотрели и велели крепить купол "костровой" крепью и продолжать проходку штрека дальше, т. к. обойти эту старую выработку невозможно, а бросить начатую лаву нельзя из-за больших запасов в ней угля, подготовленных к выемке.

Работа продолжилась дальше. Длинными шестами мы обстукали весь купол и обрушили все непрочно державшиеся куски породы. Потом в забое нашли прочное место, закрепили оттяжной ролик скрепера и начали грузить всю эту гору породы на конвейер. Очистили это место за два дня и приступили к креплению. Пришлось на себе перетаскать в забой несколько кубов рудстойки, потом подтянули основную крепь на полкупола в длину и на верхняках начали выстраивать костёр из брёвен до самого верха купола. Ушло много материала, времени и сил на этом пересечении. Зато потом работа пошла без осложнений, и начали хорошо продвигаться вперёд.

Через некоторое время пошла вперёд и наша лава. Все процессы её работы я очень внимательно наблюдал, и они были достаточно интересны. Сначала снизу вверх вдоль угольного пласта, подтягиваясь собственной лебёдкой, ползла врубовая машина типа ГТК-3 и внизу пласта своим баром с вращающейся цепью с резцами прорезала щель глубиной около метра. Потом приходили горнорабочие и в угольной груди этой длинной лавы несколько дней бурили эл. свёрлами несколько сотен шпуров. Затем шло заряжание, взрывание и проветривание. Потом приходили навалоотбойщики и лопатами грузили оторванную массу угля на конвейер. Уходка за цикл была около метра, и на эту же величину позднее передвигался весь конвейер, на метр ближе выставлялась костровая крепь и одиночные стойки. Через 3-4 цикла уходки специальная бригада позади всех производила посадку кровли в отработанном пространстве. А то, что кровля прилично давит на крепь, было хорошо слышно, когда механизмы не работали, – хорошо слышалось потрескивание одиночных стоек, а отдельные изредка лопались.

Мужчины на шахте, как правило, имели по несколько профессий и хорошо ими владели. Отдельной кастой были только эл. слесари – горными работами они не занимались. Женщин тогда в шахте тоже было много. Они работали машинистами подъёмных машин, взрывниками, конвейеристками, стволовыми и т. д. Нужно отметить, что и зарплата тогда ещё была очень приличная – горнорабочие и проходчики получали до 3000 рублей, машинисты врубмашин и комбайнов до 4000 рублей в месяц. Но ещё совсем недавно 2-3 года назад во времена особой любви Сталина к угольщикам эта зарплата была более чем в полтора раза выше. По тем временам это очень хороший заработок.

Верхняя Губаха – типичный шахтёрский посёлок тех лет. Весь частный сектор прижимался к единственному объекту – шахте. Было изрядное количество двухэтажных домов, и на горке стоял типовой Дом культуры угольщиков. Подобные дома я встречал во всех

Рис. 36: Танцплощадка. Дитятьев и Миронов

угольных районах, где бывал позднее. Что было там хорошо, так это совмещение всех удовольствий в одном месте – кинотеатр, танцевальный зал, очень хороший буфет с разливным пивом без очереди и в неограниченном количестве. Снабжение продуктами было очень хорошее. Там я, например, впервые накушался свежего недорогого винограда. Основными местами нашего отдыха были кинотеатр и танцплощадки. Во время дождя танцы шли под крышей Дома культуры, в хорошую погоду на отличной летней танцплощадке прямо напротив нашей гостиницы. Приезд в этот небольшой сонный городок сразу сорока пяти молодых, здоровых и неженатых парней, многие из которых имели хорошо накачанные мышцы, вызвал живой и неподдельный интерес у женской половины не только Губахи, но и окрестностей. Как нам рассказывали местные жители, никогда на танцы не собиралось столько народа. Надо отметить, что студенты пользовались благосклонным вниманием местных девушек. Гулять ходили на близлежащие горки, где почему-то совсем не было леса, но были видны близлежащие промобъекты – коксохимзавод и другая шахта. Лес просматривался вдали, поближе к пойме р. Косьва. Причём я заметил везде на западном склоне Урала значительное преобладание ельника над другими породами деревьев. Тут же мне рассказали, что несколькими месяцами раньше на рейде Севастополя погиб линкор "Новороссийск". Никакой информации на эту тему нигде не было, в это верилось с трудом, но рассказал очевидец. Официальную версию тех событий я прочитал в газете только через 40 лет.

За работой незаметно прошёл месяц. Я уже нормально втянулся в процесс физического труда – и мышцы совсем не болели, как на первой неделе. Руководитель практики ещё вначале предупредил, чтобы по мере работы мы обо всём делали заметки в тетрадях и потом, после приезда осенью на учёбу, сдали на кафедру письменный отчёт для получения зачёта. Где-то через пять недель практика закончилась, и студенты получили окончательный расчёт после сдачи спецодежды и всех сопутствующих приспособлений – аккумулятора, самоспасателя, фляжки и т. д. На руки я получил около 300 руб. – это были приличные деньги по тем временам. Приехав домой, эти деньги

Рис. 37: Дворец культуры в Губахе в наши дни

и ещё около 100 руб., заработанных в экспедиции, я отдал маме – надо было быть готовым к обучению без стипендии в пятом семестре. Поэтому никакие покупки из этих заработков не планировались. В 2000 г. прошёл сюжет по ТВ про Верхнюю Губаху. Оказалось, что несколько лет назад все шахты здесь закрылись. Людям стало абсолютно негде работать. Дети, даже старшеклассники, совсем не посещают школу, потому что нечего надеть и нечего кушать. В 2013 г. появилась информация, что город покинули все жители, он превратился в город-призрак и зарастает диким лесом.

Каникулы проходили в обычном плане – рыбалка, охота, а в выходные дни танцы. Иногда собирались ребята и девушки из первой школы у Виноградовых в доме за столом. Девушки практически все из класса Стасика, а ребята – Валерий Цепелев, Миша Дворцов, Эдик Шеин, Вадик Климов. Дядя Саня охотно сидел с нами вместе и слушал наши истории и музицирование.

Как-то Витя Миронов позвал в гости. Отец у него был родной, но жил со второй женой. Работал секретарём парткома треста "Бокситстрой" и жил рядом с трестом, в отдельном коттедже. Когда я пришёл к Вите, кроме него, дома никого не было. Он достал бутылку спирта и налил две рюмки грамм по пятьдесят. Я признался, что никогда не пил чистый спирт. А Витя ответил: "Это очень просто – набери полную грудь воздуха, выпей рюмку, воздух сразу выдохни и закуси". Я так и сделал и бросил в рот половинку здорового красного помидора. Витя же выпил рюмку, но замешкался – у него начали из орбит вылезать глаза, потом он, видимо, решил, что пора выдыхать, но вместо воздуха из него посыпалась вчерашняя закуска. Так вот и обучались!

Рис. 38: Виноградов Александр Владимирович (дядя Саня)

В начале сентября я собрался сходить на уток на Ляги. За компанию захотел пойти и Витя Миронов. Когда я решил, что надо бы сводить в лес Стасика, тут же изъявил желание пойти и его друг Эдик Шеин. Компания собралась большая, причём никто, кроме меня, в тех местах не был, да и, кроме Вити, никто не держал в руках ружья. Дядя Саня не соглашался отпускать Стасика в тайгу, тем более с ночёвкой, – был очень осторожным человеком. Но после понял, что я хорошо знаю место, куда идём, и, скрепя сердце, согласился, но предупредил, что под мою личную ответственность.

Рис. 39: Скала Три брата на р. Вагран

В это время ожидалась пролётная утка. Ребятам же я сказал, что уток не обещаю, но рябчиков можем пострелять.

Я рассчитывал возвращаться вдоль русла речушки Б. Лих, где в ельниках всегда попадались рябчики. Все, кто где смог, раздобыли ружья, взяли съестные припасы и утром вышли в лес. Дорога шла через Бокситы, потом вверх по Ваграну и далее по квартальной визирке до самого места. Я уже год там не был, но всё осталось по-прежнему. И главное – уцелела избушка для ночёвки. Правда, народа там собралось немало. Места на нарах всем не хватило, и Эдику Шеину пришлось лезть спать под нары. Утром он оттуда вылез весь покрытый сенной трухой, насыпавшейся с нар.

Попили чаю и пошли на озёра. На одном из озёр заняли два шалаша, разделившись надвое. На воду я пустил утиные чучела и велел всем очень тихо сидеть. Утка летала, но очень мало. Да и на других озерцах, куда ушли остальные охотники, были слышны только изредка одиночные выстрелы. Конечно, когда на такой охоте собирается совсем необученный народ, то удачи ждать бесполезно. Через короткое время из соседнего шалаша раздался человеческий разговор, ещё через какое-то время оттуда вышел Эдик и подошёл к нашему шалашу. Эдик сказал мне, что уток нет и, вообще, ему там сидеть надоело. Я понял, что утиную охоту надо сворачивать, собрал чучела, и мы пошли к избушке.

Рис. 40: С Шеиным Эдиком

Сварили какой-то суп-кондёр, плотно позавтракали, попили чаю, и я повёл всю команду на р. Б. Лих. Всех предупредил, чтобы шли тихо, ни в коем случае не разговаривали. Но кто-то не утерпел и нарушил тишину – в результате вся дичь разлеталась от нас в разные стороны. Вообще, если на уток можно ходить и большой компанией, разделившись на водоёме, то на рябчика больше двух человек ходить нельзя. Это очень осторожная птица. При малейших посторонних звуках она мгновенно срывается с места, бурно хлопая крыльями. Лай собаки совершенно не выдерживает. Вообще, ничего мы не добыли, но хорошо прогулялись и размялись. К вечеру следующего дня уже были дома к общей радости всех домочадцев. На этом закончились каникулы, и мы выехали снова на учёбу в Свердловск.