Утром случайно подвернулось судно. Расставаться с друзьями так не хотелось! Как сильно привыкли друг к другу! Меня одолевала печаль, хоть я и понимал, что такова жизнь. А тут ещё Андрей подарил на прощание берестяной туесок с ягодами на память, молока, и стало совсем не по себе. Лучше бы я пожил, погулял ещё несколько деньков здесь – счастливых свободных дней моей молодости, которыми можно так увлечься, что оставайся хоть зимовать… В другое время люди, наверное, вот также путешествовали по Земле, чтобы однажды в наиболее понравившемся месте остаться навсегда. Расположившись, как это уже повелось, на корме, долго грустил, смотрел за борт в синие-синие волны, становящиеся по мере моего продвижения обратно на север всё более стального оттенка. Снова замелькали крутые песчаные берега, грозные сосняки по ним, одурманивающие реку крепким запахом смолистых крон, окаймленные жёлтыми полосами длинные острова… Стали тянуть к себе, прямо-таки отворачивайся и не смотри! Приглянулось не одно местечко, и я ещё не раз пожалел о том, что не на лодке или катамаране путешествую здесь. А разговоры с попутчиком Анатолием только усугубили моё любопытство до крайности:

– Это заброшенный посёлок Алтатумп с одноименным островом напротив, – комментировал он всё достопримечательное по пути. – Скважина с газом. Подходи – чай вари, вещи суши… Чуть поодаль мансийское кладбище на горбатом яру. Красивейшее место, на удивление обезлюдевшее.

Через тридцать километров от Алтатумпа большой посёлок Анеево, и «Вавилон-2» – судно, на котором я еду, делает остановку. Причина одна: у команды стала заканчиваться водка. Мне интересно, и я тоже подряжаюсь с мужиками в «крестовый поход» на берег. У кромки воды сложены вещи, стоит диван, мебель, накрытые здоровенным куском полиэтилена – так люди здесь переселяются. На грунтовых дорогах пылят мотоциклисты, в огородах мотыжат ярко разодетые бабы, есть русские лица. Дома чётко выстроены вдоль улиц, простирающихся от берега к виднеющемуся лесу. Вроде бы душно, но с воды набегает прохлада, и ты не чувствуешь жары совсем. Привольно, хорошо, ну чем не жизнь? Но люди уезжают: экономическое состояние посёлка не лучше, чем в Сартынье.

На судно возвратились ни с чем, ибо водка, только утром магазином привезённая, к обеду уже закончилась. Стали отъезжать – сели на мель. Двигатель взревел и вскоре задымил. «Эй! – кричу. – Дым пошёл!» Но механики были так пьяны, что на предупреждение внимания не обратили, продолжали газовать, и в результате что-то сгорело, хорошо – не всё. Владелец судна Владимир, единственный здравомыслящий человек из команды, и его супруга Зинаида, навек разделившая с мужем морскую судьбу, стали ругать механиков – поднялся гвалт, слышный на весь Алтатумп и все прилегающие к нему острова. Я отошёл подальше, подсел ближе к двигателю, тепло разморило, лёг и заснул. А проснулся уже в Игриме. Глаза протёр, гляжу – трубы какие-то, ржавые бочки, провода… Ну, думаю, начинается!

Стал собирать вещи, оглянулся – старик боком на железе лежит, не спит – жмётся. А дело то к вечеру, прохладно уже. «Чей?» – кричу. Выяснилось – отец сестры знакомого мне Сынского оленевода Эдуарда. Она в трюме сидит в тепле, чай пьёт. «Не стыдно? – говорю ей, спустившись в трюм. – Слепой, немощный, еле двигается!» «Нет, – отвечает, – нечего его жалеть. Дольше проживёт». И я понимаю, что права она, да не могу с собой ничего поделать, тащу старика в трюм. «Городской», – машет рукой женщина и, надменно поджав губы, отворачивается.

На прощание взялись чаёвничать, и тут вдруг узнаю, что Сартынья самой бандитской деревней считается, ибо «там каждый сам себе на уме». Люди удивлялись, как это я двое суток в ней провёл и жив остался! Я объяснил что, конечно, мирно в Сартынье не живут, но уж весело – точно, а лучше сказать – своенравно. Да и красиво там: домики скачут по взгорьям, кедры тянутся ввысь и вширь, видать далеко… Но мне не поверили! Переубеждать не стал: за время странствий убедился, что только личные переживания способны изменять укоренившейся взгляд человека. С тем и расстались.

Игрим – молодой городок с населением в десять тысяч жителей. На улицах мусор не валяется, машины людей не давят, дороги – бетонка, кое-где асфальт, есть трёхэтажные дома. Одни русские, все вооружены: кто ружьями, кто удочками, а нож болтается на поясе у каждого встречного, но многие, как я узнал из общения, тайменя, водящегося в километре от их домов, в глаза никогда не видели. Моторки снуют туда-сюда, деревянных лодок нет и в помине – остались в Саранпауле. В надежде приклонить голову на ночь шёл по берегу, приставал ко всем, пока не разглядел сторожку «Лодочного Кооператива», куда и напросился. Дежурными оказались женщины, и с ними, как обычно, получилось труднее, чем с мужчинами. Только вознамерился на боковую, как слышу: «Ты не спи, сиди, а то начальница смены придёт, увидит, да и что люди подумают, скажут?» Типичная женская логика маленького городка, где выживать уже сложнее, чем в лесу. Температура воздуха на улице близка к нулю, собаки воют, часы показывают двенадцать ночи. «Раньше предупредить было нельзя?» – рассердился я, сложил вещи и вновь оказался на улице, стал согбенно бродить между складов в темноте с баулом, пока не напоролся на охранников. «Кто, куда, откуда?» – бросились они с бессмысленным допросом, грубо нарушив тишину, норовя как будто свести с ума. Всё, думаю, началось! Кое-как избавившись от охранников, остался в каморке у операторов морозильной камеры. Парадоксы цивилизации: на улице осень, а мне у морозильника тепло. Оператор Гена, к кому я обратился прямо с улицы, влетев как бабочка на свет, ничего не спросил, да и не сказал даже. За время нашего краткого знакомства я услышал от него одно единственное «Ночуй». Пожалуй, это был первый и последний человек в моей жизни, который не задал мне как путешественнику ни единого вопроса, вообще не интересовался, что это за бородатый ввалился к нему в два часа ночи, проигнорировав табличку «Посторонним вход воспрещён». Утро высветило берег, вчерашний кооператив, склады и причалы. «Никуда ты не уедешь, – заявил мне диспетчер, когда я заглянул в диспетчерскую разузнать про суда. – Во-первых, строжайше запрещено пассажиров на рабочих судах возить, разве не знаешь? А во-вторых – бесплатно вообще никто не возьмёт». Мне стало интересно, что это за такая негласная взаимосвязь между «строжайше запрещено» и «платно», о деньгах я ничего не говорил… Захотелось съехидничать, но промолчал. Только спросил: «Что ж, предлагаете мне у вас здесь навсегда поселиться? Хорошо, я не против». И, настроения ради, поставил рюкзак на пол, лег на стульчики… Из диспетчерской отправился прямо к судам и почти сразу нашёл обстановочный (проверяющий лоцию реки) до Берёзовое. И почему-то бесплатно.

С первых же шагов по трапу я был поражён командой «Фаэтона». Дружные и весёлые, как пальцы на руке, капитан Николай, прораб Сергей Семёнович, моторист Михаил, стажёр Роман и повар тётя Нина поят меня чаем, кофе и закармливают, ещё не оправившегося от Уральских голодовок, вусмерть. Рыбные котлеты из «крокодилов» (так Михаил называет щук), достойные высокой кулинарной оценки, тётя Нина изготовляет по собственному рецепту, замешивая фарш на молоке, и они бесподобны. После обеда «Фаэтон» принимает груз, отходит на заправку и выруливает на фарватер. Прощай, Игрим! И на меня находит умиротворение: я еду, еду в прекрасной компании, сыт, вокруг тянутся песчаные косы, новые боры, заливные луга – соры, за ними вздымаются тальниковые кущи, а ещё дальше, бывает, в виде холмов с домиками деревень на привершье, – берега самой Оби, всё ближе и ближе подступающей к нам… Неужто я вскоре увижу эту великую реку, чтобы передать ей привет с её горных притоков? Вдоволь намечтавшись, ухожу в душ, закидываю в стиральную машину грязные вещи. Тётя Нина относится ко мне как к сыну, наравне со всей командой, участливо интересуется, всё ли в порядке. У неё семеро детей, и она скучает по ним, а по профессии в прошлом вовсе не повар, а лесник Печоро-Илычского заповедника. Вот такие замечательные русские женщины живут на северных просторах Оби!

Ближе к вечеру, где-то у Ванзетура, спустили лодку и отправились на широкий песчаный берег. Тишина такая, что вот хлопни громко в ладоши, и картина неба осыплется, как секло, на осколки. Песок под ногами мелкий-мелкий, как будто отсюда его и берут для песчаных часов, берег отполирован до глади. Закинули невод, потянули, а в следующий момент наблюдаю, как полутора-двухкиллограммовые «крокодилы» выбрасываются улыбающимися рыбаками обратно в реку. Вот бы это зрелище любителям рыбалки на Чистых Прудах показать, днями просиживающим штаны на бетонных парапетах в ожидании вялой поклёвки!

Шли весь день ходко, к ночи прибыли в Берёзовое. А утром я покинул «Фаэтон».

Берёзовое – город как исторический, так и уникальный. Основывался как торговая точка-крепость экспедицией Ермака в 1593, затем был основательно преобразован в период ссылки Меньшикова. До современного состояния доведён сначала революционерами, укрепившими в посёлке Советскую власть, потом геологами, открывшими в 1953 году месторождение газа. Уникальность Берёзового состоит в том, что здесь расположен самый короткий газопровод в мире, протяженностью всего в пять километров. Из достопримечательностей – украшающие улицы многочисленные берёзы, краеведческий музей, где медведь стоит на задних лапах в неестественной позе, в углу висит туалетная бумага хантов в виде ивовой стружки (я трогал, мягкая), а минералы имеют неправильные названия или вообще не названы; продовольственный магазин «Турист» (в нём Ваня тоже, как выяснилось из разговора с продавщицами, успел побывать), рыбоконсервный завод. О заводе стоит рассказать отдельно – здесь ценится ручной труд. Весь пол усыпан бледного вида фрикадельками, готовые банки весело скатываются со всех сторон по стальным желобам, как в «рыбную преисподнюю», к дымящим аппаратам для варки. Как предприятие выживает, остаётся загадкой – сегодня Берёзовский рыбозавод – единственный в области. Все остальные, включая крупнейший в Салехарде, закрыты по самым разным «странным» причинам. Берёзовские консервы, надо сказать, отличные, стоят от девяти рублей банка, но в Саранпауле, как сейчас помню, в магазине их нет, зато лежат прибалтийские шпроты, стоящие неестественно дороже. Не хуже Ермака, одним словом, завоевала Европа Сибирь.

Кроме личных наблюдений, я поинтересовался и мнением жителей. «Браконьерят по-чёрному, – охотно отозвался Николай, бывший капитан дальнего плавания, а сегодня, за неимением любимой работы и соответствующей элементарным потребностям пенсии – сторож лодочной стоянки. – Вот постоянную дорогу пробьют сюда, и кончится птица, зверь, последнюю рыбу выловят. К чему идём? Зимой все так и норовят попасть на Обь, зимник гудит, как улей, людей больше, чем летом, сколько рыбы да пушнины незаконно вывозят – пропасть! Да ещё эти китайцы повадились… Проходимцы узкоглазые, лихо их раздери! Но положительные моменты тоже имеются. Меняется облик городка, много новых строений, постепенно развивается инфраструктура». Остановившись на ночлег у Николая в сторожке, я попил чаю, а затем отправился на поиски очередного судна и попал под краткий проливной дождь, который в миг превратил берег в грязь, да и просёлочные дороги Березового частично тоже. «Лет десять назад, – напутствовал Николай, – здесь вообще было по улице после дождя лишь в сапогах пройти можно, а теперь даже асфальт кладут». «Да уж, инфраструктура», – подумалось мне тогда. Подобравшись к рыбным судам по возвышающемуся над рекой, сложенному из бесчисленного количества почерневших стволов деревянному причалу, больше похожему на доисторическое фортификационное сооружение, чем на мирную пристань, со своими складами, рельсами, обветшалыми лозунгами советских времён, я вскоре отыскал на завтра то, что мне было необходимо, а остаток дня посвятил рыбалке с мостков. Щурята грамм в двести хватают наживку на лету, совершенно не обращая внимания на грохот моторов и волны. Я пригляделся, на что это пацаны рыбачат? Выяснилось, что на сигаретные бычки! Да-да, садят на крючок фильтр, или ваты кусок, на крайний случай – сала, водят этой нехитрой наживкой по воде и подсекают. Но щука рыба сорная, хочется муксуна попробовать – здесь это деликатес. «Дайте рыбки», – обратился к одним, подъехавшим уже в темноте. «Купи», – отвечают. Я обиделся: что им, одной рыбы для путешествующего человека жалко? Тоже мне, северное гостеприимство! Михаил, заступивший на смену вместо Николая, смеётся: «Муксун – большая и жирная рыба, одна на троих как минимум… Никто тебе её просто так не отдаст, и не отрежет куска, ибо солят её целиком. Я представляю, как мужики от тебя обалдели… Они же на взводе, боятся, вдруг рыбинспектор, и от такой наивности, наверное, чуть не рехнулись». Но всё равно, ужин состоялся, да ещё какой! С костром, всеми прелестями бродячей жизни. Лодочная стоянка – это не «Лодочный Кооператив»; что люди подумают да скажут, мужиков не волнует. А на заре я покинул Берёзовое.

Река Обь, одна из крупнейших рек России и земного шара, на всех языках произносится одинаково. Длина её 3650 километров, и простирается она от зоны полупустыни до тундры. Географически поделена на три участка: верхний, средний и нижний. Моё путешествие, естественно, пролегает по нижней Оби, водный бассейн которой на данных широтах имеет свои природные особенности и характеристики. Здесь большей частью берега могучей реки утонули в глухих таёжных лесах, но чем ближе продвигаешься к устью, тем больше лесное пространство высвобождается под пойму, простирающуюся в момент половодья на ширину сорок-пятьдесят километров до подступов леса, или, как называют местные, «материка». Неудивительно, что многочисленные рукава, протоки, озёра имеют здесь по несколько номенклатурных названий и по-разному отмечаются на картах. Но мало кто знает, что Оби то на самом деле две, Большая и Малая – части одной реки, десятки километров протекающие параллельно друг другу и сливающиеся почти у устья, и что есть ещё третье разветвление – Горная Обь. Большая населена преимущественно русскими, там реке свойственен переменчивый нрав. Семиметровые бударки, управляемые бородачами в кожаных стёганках, борются с ретивой волной («прогрессы» и «казанки» не котируются), курсируют транзитные суда; в прошлом интенсивно развивался рыбный промысел. Малая пододвинута ближе к Уральскому хребту, здесь селятся ханты и манси – обские угры, больше охотников, меньше проходящих судов, вода чище. Берёзовое расположено по Северной Сосьве на приличном расстоянии от устья – перекрёстка торговых путей. Почему, спрашивается, Ермак основал крепость именно в Берёзовое, а не на более располагающих к торговле и процветанию открытых, местами даже степных просторах Большой Оби? В краеведческом музее Берёзовое мне не смогли дать исчерпывающий ответ на этот вопрос.

«Мы перед Устремом тебя высадим, – предупреждает меня капитан. – Сами по Нюрикской протоке уходим на Большую Обь». Ни о каких запретах, тем более оплате проезда речь, конечно же, опять не идёт. Даже наоборот, повариха тётя Валя всё норовит собрать мне узелок в дорогу. «Спасибо, – отказываюсь в какой уже раз. – Но мне и в самом деле ничего не надо. Путешествовать – уже хорошо!» Ради меня одного РПТС подошёл к плашкоуту и скинул мостки. Попрощались. Рыбаки, водители, строители, лётчики – все эти профессии, связанные с движением, дорогой, как правило, выбирают достойных, добрых людей, представления которых далеки от понятия «работа в офисе».

– Навсегда приезжай!

– Ладно!

И вот, я ступаю на берег интересующих меня мест, куда стремился целых два месяца всей душой. Обь! Ещё не полностью, но уже она, пересекающая территорию Югры, следующая параллельно Уральскому хребту и вместе с Уралом образующая сказочный мир Западной Сибири, где низменные пространства чудесным образом вздымаются до небесных высот. Характер Малой Оби после запуска Новосибирской ГЭС в 1959 году, говорят, коренным образом изменился во всём, но доподлинно известно, что уральский по происхождению этнический субстрат был единым и основополагающим на всей территории Заполярья Старого Света.

От плашкоута до посёлка Устрем метров триста. Навстречу бегут люди. «Что, водку привезли?» – торопливо интересуется один. «Нет», – отвечаю, но он не верит и спешит дальше, надеясь успеть прежде остальных, изрядно отставших… Ну, думаю, опять эти алкоголики! Устрем – посёлок, основанный репрессированными в тридцатых годах двадцатого века, расположенный на открытом, приподнятом над рекой месте, встречает тишиной. На песчаном берегу завалившись набок ржавеет катер с потухшей, облупившейся красной звездой, в его тени отдыхают собаки. Никого. Мне нужно выбраться хотя бы в Теги, следующее, более крупное поселение километрах в двенадцати ниже по реке. Пешком до него через протоки никак не добраться.

– Ничего, что-нибудь да поспеет, – успокаивает меня бабушка Рима, по национальности румынка, сосланная сюда вместе с мужем в 1941 году, угощая варениками, и с уверенностью добавляет. – Будь на берегу, и всё.

Но у воды по-прежнему никого, ветерок играет с волной, солнце искрит. Что делать? Насмотревшись на блики, я незаметно утонул во сне, а пробудился от тени, резко надвинувшейся на меня.

– У нас муксун идёт, праздник, все бухают. А ты чего здесь на берегу без дела лежишь? – требовательно сказала тень.

– В Теги хочу, – говорю спросонья.

– Сейчас поедем!

Так я познакомился с Андреем. Стали бестолково ходить с ним по посёлку в поисках лодки, бензина, мотора, вёсел… До боли знакомая ситуация! Зашли в дом одного ханта, всё перевернуто, дети малые кричат, по полу в грязи, экскрементах ползают, а рядом пьяные родители валяются… Другой всё предлагал выпить, почему-то называл меня Толиком. Наконец все ингредиенты для плавания были собраны. К тому времени нас в лодке собралось уже четверо: я, Сергей Шестоков, Валера по прозвищу «Башкир» и какой-то невменяемый из Тег, которого дома уже неделю как потеряли. Андрей незаметно исчез. Все оказались пьяны, кроме меня. С горем пополам тронулись. Башкир по дороге чуть не выпал – я вовремя ухватил его за фалды; он всё топтал прихваченную непонятно зачем рыбу, рвал стартёр и наступал на подающий топливо шланг, пока мотор на пол пути окончательно не заглох. Тут алкоголики дружно заснули, оставив меня с проблемой один на один, и пришлось сесть за вёсла. К тому времени на реке поднялся ветер, стало знобить. Если бы не случайная лодка, проходящая мимо, по моей просьбе подцепившая нас в тот момент, и не водка, которую я вовремя припрятал, то ещё неизвестно, чем бы эти приключения окончились. До Тег добирался часа четыре, прибыл туда около десяти ночи весь мокрый, разутый (пытался проводить лодку по берегу), без шнурков (пошли на новый стартёр), грязный, замёрзший и провонявший рыбой насквозь. На ночь остановился у Шестокова.

– Опять пьяный, сколько можно, двадцать шестой день уже, когда работать пойдёшь? – встретила Сергея угрозами жена Светлана, меня как будто не замечая, а в итоге накрыла нам стол и даже выпила с нами. И тут уж я позволил себе немного пригубить под отличную закуску, обычную для местных, но мной ещё неотведанную. Во-первых, это была молодая щука, традиционно обжаренная с порезанной кружками картошкой и зеленью. Во-вторых, варка – вытопленный из рыбы жир, пережаренный со смесью из икры, требухи белой рыбы (долго не хранится, поэтому бывает летняя и зимняя варка). А в-третьих, столь долгожданный мною подвяленный муксун, которого в Мосве даже в наше «продажное» время на рынках не сыщешь! Одним словом, за все неприятности сегодняшнего дня воздалось с лихвой. Сидели, разговаривали долго, легли поздно. А утром я незаметно (по-французски), пока хозяева ещё спали, покинул дом Шестоковых.

Теги – крупный населённый пункт. Деревянные тротуары улицы Обской тянутся вдоль высокого берега реки, здесь растут большие ветлы. В глубине пестреют сады, за домами виден лес. Почта, магазин под рукой. Несколько раз посёлок менял местоположение, и берег снова подмывает, одна улица уже рухнула – у кромки воды торчит стена и рассыпана груда печных кирпичей. Запомнилась могила у края обрыва с навершением в виде полумесяца, а под ней – груда пустых бутылок из-под водки. Обзор с яра больше ста восьмидесяти градусов, отлично просматриваются повороты реки. Здесь, у березки, неподалёку от пристани, я и запалил в ожидании костерок.

Оказаться и выбраться из незнакомого тебе места не составляет большого труда. Не бойся подружиться с людьми, которых видишь впервые, как бы они не выглядели – шагай всегда трудностям навстречу, не стесняйся ситуаций, спрашивай, думай. И, главное, не ленись. Будь бдительным, чтобы не упустить нужный момент. Ибо твоё судно, машина, самолёт или ещё что-нибудь другое, обязательно появится.

Я знал, что так и будет, и потому был спокоен. Сидел, пил чай над обрывом и любовался просторами реки. И вот – на повороте засеребрилось судно. Я бегом к лодкам: «Мужики, подсобите!» Обхожу всех, никто подвозить бесплатно не хочет. Я сделал всё, что было в силах, значит – не судьба, и дело тут не в деньгах. Возвращаюсь снова к берёзе, подкидываю топлива в огонь. Расположение моего духа в результате неудачи ничуть не изменилось, ибо жизнь в природе научила: всё переменчиво.

Часика через два у берега показалась «Стрела». «Эй! – машу команде рукой. – Путешественника с собою возьмите!» Мне отрицательно качают головой. И тут, как на подхвате, капитанская собака, виляющая хвостом на корме, вдруг спрыгивает в воду и плывёт к берегу прямо ко мне. Пришлось судну давать задний ход, разворачиваться, скидывать мостки… И забирать меня в Азовы!

– Везучий ты парень, как я посмотрю, – говорит седовласый капитан. Команда браконьерит – стреляет птицу, здесь свои дела, и чужие глаза не нужны. – До Азовы чуть-чуть тебя не довезём.

Браконьеры, а хорошие люди. Ясное дело, что для дома, семьи. Людей всё больше становится на Земле, и каждому хочется жить по меньшей мере не хуже других, в результате природа страдает от руки человека всё больше. Но выбор остаётся. Я бы всё-таки остановил себя и стрелять не стал. Пусть летает, если только сама в руки не дастся.

– Не я везучий, жизнь такая, – поглаживаю рыжего пса, вертящегося у ног.

– У каждого своя, у всех одна. Зачем вот так путешествуешь бесцельно?

– Почему же бесцельно? Не могу на одном месте ни жить, ни работать долго, природу люблю. Заряжаюсь положительными эмоциями, проще говоря – впитываю мир.

– Я тоже её люблю, но жить как-то надо… Видно, есть тебе на что.

«Да уж, на билет бы хватило», – подумал я. Понятия не только «меньшей меры», но и необходимости у людей совсем разные. Мы превратили храм живого мира в базар, ибо всё, что только наука может измыслить с природой, она обращает в дешёвые глянцевые картинки, которые мы «культурно» впариваем себе же, и люди так увлеклись этим занятием, что и себя продавать стало нормой… И если ты не стремишься иметь лучшее – ты странен, если нищенствуешь, не желая продаваться «за деньги» – то вообще ненормален… И мне вспомнилась фраза одного моего интересного знакомого, состоящего на многолетнем учёте в психдиспансере. Как-то на мой вопрос, как это он умудрился, живя в тридцати минутах езды от Москвы, в течение двух лет в ней ни разу не побывать, в то время как другие люди ежедневно туда на работу ездят, Антон Свиридов возмущённо ответил: «Да что ты такое говоришь! Какая Москва?! Люди в себе годами не бывают! Нашёл чему удивляться…»

– Я от денег стараюсь не зависеть, – ответил. – Есть они – хорошо, кончились – ладно… Зачем о всякой бумажной ерунде думать? Мир не без добрых людей, его деньгами не измеришь, да и жить с приключениями куда интереснее… А цели мои ориентированы исключительно на переживания, красоту. Хочу вдоволь её насмотреться…

– Семьи у тебя нет, – крутанул капитан лихой ус. – По-другому бы тогда рассуждал.

– Почему же? Каждый волен действовать, как ему вздумается. Всё зависит от цены, которую ты готов заплатить, а платежеспособность от убеждений…

– А говоришь, деньги не нужны.

– Деньги, как и другие выдуманные человеком понятия, включая весь человеческий мир, являются грубым переложением вечно существующих законов природы и извращённым представлением об их значении. Цена, о которой я говорю, часто выходит за рамки не только обычной человеческой жизни. Во всяком случае, о подвигах нам рассказывает история.

Капитан некоторое время молча держал штурвал.

– А не боишься? Опасное это дело, вот так путешествовать, в наше-то время.

– Нормальное время, мысли опасные. Если каждый станет бояться, что в целом получится?

– А если все будут рассуждать так, как ты?

– В том то и дело, что не все как я рассуждают, а если бы рассуждали так, то картина действительности складывалась бы по-иному.

– Молодой ты ещё…

«Стрела» за несколько часов «лёту» возвратила меня в Ямало-Ненецкий АО и десантировала в Ильягорте – у трёх домов, будто в испуге прижавшихся друг к дружке, окружённых протоками. Выхожу на берег – что за дела? Избушки на курьих ножках стоят, роль ножек играют высокие пни, на сараях сенные крыши… Нахожу человека по имени Игорь и напрашиваюсь к нему на рыбалку. Мой новый товарищ эрудирован, даже об айнах знает – где-то читал, и Улан-Удэ с Улан-Батором не путает. «Сейчас муксун на нерест идёт, – стал пояснять он дорогой, повторяя уже частично известную мне информацию. – Вот уже месяц как. Если на Сосьве, где ты был, в цене сырок и селёдка, то здесь – муксун, рыба жирная, которая в Сосьву не заходит. Селёдка, кстати, у Азовы ещё попадается… А избушки – это сараи, защищённые от половодья».

Выскочив на фарватер, кинули сеть. В качестве ориентира другого её конца нам служила керосинка, умело приспособленная на спасательный круг. В сумерках жёлтое пятнышко огня на реке смотрится загадочно и красиво, но осенний, «ноябрьский» ветерок не даёт возможности спокойно полюбоваться игрой волн на закате, а к ночи становится и вовсе невмоготу – руки и ноги цепенеют. Прождав часа полтора, стали выбирать сеть, и рыбы не оказалось. Возвратились ни с чем: быт рыбака иной раз на Оби сегодня – участь горькая! Ночью ветер разыгрался уже не на шутку, забросал глинистый берег волнами, утром о рыбалке не шло и речи… Днём я заскучал и отправился на прогулку прочь от реки вдоль протоки. Природа сильно изменилась, яров почти нет. Одни открытые пространства – соры, заполненные талом вперемешку с берёзой или высокой травой, застелили простор. Настоящий лес, где растут хотя бы ели, только участками, условия роста ему диктует паводок. Исключения составляют кедрачи, четко выделяющиеся пышными кронами над общим массивом, но такие рощи стали редки. По берегам много чёрной смородины, ягоды крупные, как на подбор. Также здесь собирают крушину, освобождают её от косточек, мешают со смородиной и сахаром – ею меня угостила мама Игоря, бойкая и молчаливая хантыйка шестидесяти пяти лет, активно колющая и пилящая дрова спозаранку, носящая воду и тяжести. К вечеру порывы немного утихли, и мы отправились проверять сети. На этот раз набрали с полмешка рыбы, с уловом поехали на плашкоут. Система такая: рыбаки сдают рыбу в трюм, где её укладывают в ящики со льдом. Затем раз в сутки-трое плашкоуты обходит РПТС и забирает рыбу, так что места здесь довольно оживлены, особенно летом. Зарплата рыбака смешная: щука принимается государством по шесть рублей килограмм, муксун – двенадцать рублей. И рыбы мало. «В пору моей молодости рыбаки в сутки, бывало, до шести тонн её сдавали в ледник, – объяснил мне Юрий, смотрящий плашкоута. – А сегодня шесть тонн набирается разве что за два-три месяца…» И если в прессе такое «рыбное положение» характеризуется глобальным потеплением, то местные жители объясняют его по-своему и связывают с разработками газа на шельфе Обской Губы.

– Рыбак нищенствует, зато «крутые» отдыхать приезжают с бл…ми, на катерах катаются туда-сюда, песни по ночам орут, фейерверки пускают, – резюмировал тему разговора Игорь. – Несправедливо, обидно до слёз… В нашем времени ни одна группа социологов не разберётся: одни ставят свечки на 200 баксов, другие… Эх! В России единственный способ выжить – то же самое, что на Западе – легчайший способ жить.

– Да был ты на этом Западе? – вмешался Василий, житель с Большой Оби, потерявшийся на моторке в протоках, случайно попавший сюда и теперь вторые сутки ожидающий улучшения погоды – загостивший на Малой Оби.

– Вот ещё! – буркнул Игорь в ответ.

На плашкоуте мне предложили отведать сырой рыбы, так называемой «пятиминутки». Стерлядь и муксун были порублены на куски и помещены в ведро, куда добавили много льда и пару стаканов соли. Смесь интенсивно мешали минут семь, пока на ведре не выступил иней, веревка не примерзла к железным стенкам, а куски рыбы не побелели. Затем рыбу выбрали и подали «к столу» с зеленью на большой тарелке. «Ешь, пока не разморозилась», – было сказано мне. Я поразился: на вкус рыбу не отличить от сала! И ел с большим аппетитом, особенно печень. Что муксун, что нельма, стерлядь или щокур, – все могут использоваться в пищу сырыми. Их можно даже не чистить, не освобождать от требухи и солить как есть. Через сутки малосолка считается готовой, вкусовые качества отменные. За уши не оттащишь!

Вообще рыбный сезон (летняя и зимняя путина) на Оби протекает так. Сначала, чаще под конец ледостава, начинается «загар» – река «горит» (рыбе не хватает кислорода), и косяки мигрируют в сторону «живой воды». Первой идет щука, она спускается вниз. Затем, после ледохода, уже на подъем, сырок. С лета до осени поднимается муксун (в Сосьву почти не заходит), щокур (мечет именно в Сосьве). После прохода муксуна рыба почти не ловится, только щука помаленьку. Так до весны.

Большая вода бывает раз в несколько лет. Азовы, поселок, куда я прибыл на следующий день, расположен на пятикилометровом по протяжённости острове, который местные жители в шутку окрестили «Островом Невезения». Посреди него бугор кедрового леса, куда в момент половодья подступает вода. «Весной мы как зайцы, – объяснили мне на «Лутке». – Сидим и наблюдаем, как знакомые вещи плывут». «А что значит луток?» – поинтересовался я и услышал ответ: «Птица такая. А ты не знаешь?» И пояснили: так уж повелось, что у всех обстановочных катеров птичьи названия, в то время как буксировщики названы элементами реки: «Перевал», «Гряда». Я задумался: хм, и на реке, оказывается, бывают перевалы!

На берегу Азовы громоздится вал привозного леса – заготовленные на зиму дрова. А еще стоит ветряк, вырабатывающий через генератор электрический ток. Правда порывы сильные, а лопасти не крутятся. «Такие ветряки здесь везде, – прокряхтел мне на ухо дед в ватнике и стареньких сапогах, почему-то одиноко посиживающий в самую непогоду на берегу с трубкой в зубах. – Слово науки, чудо техники, мать его… А ты кто?» Слово за слово, и понеслось. Я поведал о своих приключениях, невольно склонил бывалого охотника к разговору о природе. Из рассказа узнал, что оказывается, млекопитающие общаются между собой языком мочи. Лисица, например, ежедневно набегает пятнадцать километров вокруг своей территории, метя её, и если чует запах чужака – сразу преследует нарушителя. Я вспомнил, как мы с Ваней, к какому бы останцу или перевалу ни поднялись, тут же останавливались по малой нужде, даже если и не сильно хотели. Что этим стремился выразить организм, я задумался ещё тогда. А на прощание старик, поглаживая вздрагивающую от холода собаку, не отстающую от хозяина ни на шаг, поведал мне ещё одну интересную мысль, которая звучала приблизительно так: «Мой пёс, кормлю я его или нет, всё равно любит меня и приносит мне дичь – с таким отношением мы жили… А сегодняшние люди разбаловались, этого уже не умеют. Их надо голыми парами оставлять в тайге – спесь мигом сойдёт, а к ночи, как только замерзнут, они быстро найдут общий язык». И в его спокойных рассуждениях звучал большой опыт. Я вспомнил слова Терентьевой о человеческой оценке, что «человек человека в упор не видит». И ещё раз понял, что счастье всегда рядом, мы просто не замечаем его, потому что не можем по достоинству оценить. Ибо оценивать не хватает опыта. И в результате всегда проходим мимо… И жизнь проходит мимо нас.

Наскоро попрощавшись со старым охотником, я подбежал к неожиданно показавшемуся катеру, как выяснилось, командирской разъездной «Газпрома», команда которого сразу же согласилась меня взять. Через несколько минут трап был поднят, и лёгкое судёнышко, расшибая волны так, что брызги снопом застлали стекло рубки, понесло меня прямо в Мужи. Миновали Старый и Новый Киеват – пару небольших посёлков на взгорьях. За ними на миг показались сопки – предгорья Урала, уже совсем пожелтевшие. По пути Василий угостил меня чаем. Но только успеваю я выпить кружку, как уже выходить. «Приехали», – говорит Александр. Дорога на скорости тридцать километров в час промелькнула так, невзначай…

И вот я в Мужах – исконно хантыйском посёлке. Ещё два часа назад и не предполагая, что сегодня, будто следуя взмаху волшебной палочки, окажусь здесь. Чем ты маневреннее – более лоялен к правилам, тем легче законам жизни до тебя дотянуться. И чем более обременён слабостями и предрассудками, тем дальше отстоишь от замка счастья и всех прилегающих к нему дорог. Человек может быть в двух шагах от мечты своей жизни и не видеть её в упор, потому что боится, или стесняется, или не помнит себя, опаздывая на работу, следуя вечно по кругу или привычке – расписанию одного и того же пути… Да, терять – это всегда грустно. Но разве была бы жизнь чудом без потерь? Разве иначе, не сбрасывая шкуру, ты смог бы становиться чувствительней и легче? И разве находить – не приятно?

Окрылённый брожу в поисках ночлега по грязному сумеречному берегу. Всё незнакомо, ночевать негде – у меня нет здесь друзей, я не был на этом берегу никогда, а завтра уеду – и вряд ли когда снова здесь побываю. Но это не пугает. Даже наоборот – эйфория… Незаметно набредаю на сторожку.

– Кто такой? Документы, оружие сдать! – встречает меня человек явно невменяемый, видно – бывший военный. Я не растерялся, приложил руку к виску:

– Так точно! Сейчас принесу, – и поскорей исчезаю за порогом. Поднявшись с берега на бугор, выхожу в посёлок, а после непродолжительного странствия останавливаюсь у Михаила Смирнова – местного художника. Михаил посадил меня на мотоцикл и отвёз на квартиру, которую предоставил в полное моё распоряжение. За ночными разговорами я расспросил Михаила о Мужах и много чего узнал интересного. Что языческие обряды хантов, например, справляются до сих пор. Помимо традиционных Дня Севера, Медвежьего Праздника и Вороньего Дня это различные шаманские культы, в частности почитающие дикого оленя. «Но мы это храним в тайне», – внезапно закрыл тему Михаил. Интересно, что на представителя своего народа он совсем не похож, потому что рыжеватый, бородатый, с прямым открытым лицом, крупными ладонями – настоящий русский. В природу влюблён до крайности, может месяцами в ней находиться «просто так». Я бурно поделился и своими идентичными впечатлениями. И тогда Михаил вдруг сказал:

– Старые люди говорят нам, что в человеке есть всё, чтобы раскрыть себя. Личностные характеристики и возможности – это своего рода ингредиенты. Смешиваясь в определённых пропорциях, они позволяют подняться на следующую ступень восприятия, где человек, благодаря их слиянию, обретает способность по-новому видеть мир. Чтобы достичь этого состояния нужно любить природу, говорят они, потому что только она может смешать характеристики в необходимой пропорции, говоря научным языком – катализировать с должным эффектом. Раньше люди специально уходили в лес, чтобы достигать такого состояния… А сегодня традиции утерялись, появилось много соблазнов. Например телевизор, заменяющий человеку саму основу основ.

Я слушал Михаила открыв рот. Его слова прозвучали в моей голове словно колокол. Ибо это были и мои слова! Я представил, как раньше люди практиковали такой образ жизни, селясь в нужных местах. То есть намеренно перестраивали сознание, изменяли порог чувственного восприятия, пересматривали значение ощущений… Как те древние индейцы, обосновывающиеся в безлюдных горах для каких-то психических тренингов и экспериментов, а потом, после достижения нужного порога восприятия, неожиданно покидающие насиженные места! Интересно, чем руководствовались они, выбирая свой образ жизни? Я тут же вспомнил себя в путешествии: есть места, откуда не хочется уходить, где остался бы и пожил ещё, пока не почувствуешь, что пора снова в путь, а в иных и чуть-чуть задерживаться не хочется – то есть психика сама выбирает те впечатления и количество времени на их приобретение… И для того, чтобы духовно развиваться, нужно просто ходить вот так по земле – и всё! Мысли мои неслись с головокружительной скоростью, складывая мозаику общей концепции в голове.

– А кто эти старые люди? – не выдержал напряжения я. – С ними можно поговорить?

– Никто не позволит, это тайна, – шепнул Михаил. – Сегодня они не живут здесь, как вообще на одном месте, говорят – селятся в горах. Я также ничего не знаю о них, как и ты, лишь слышал. Но почти в каждом хантыйском посёлке есть человек, который всегда знает, где их найти. Давай не будем больше об этом. Я и так сказал тебе слишком многое, о чём вообще-то не должен даже упоминать. Тем более чужаку.

И больше я не смог вытянуть из Михаила ни слова. Вскоре он уехал домой, затем мы уже не встречались. А на заре я снова вышел на берег в надежде уехать и невольно окунулся в жизнь хантыйского посёлка.

Если в Азово вам поведают о снежном человеке и даже пригласят в гости посмотреть фотографии его следов, то на берегу Мужей предложат бивни мамонта по сходной цене. Женщины в национальных одеждах идут покупать бананы и арбузы, взбираясь по трапам на суда-магазины, где прилавки выставлены прямо на палубе, и от посторонней помощи категорично отказываются. Торговцы же русские и зыряне, последних мужинские ханты с давних времён почему-то называют «фараонами». Подле администрации высится каркас чума, выставленный на всеобщее обозрение – его отлично видно с реки. У берега много большегрузных судов. Сырую воду из Оби уже не пьют лет двадцать как. «Чего у нас тут только не случается, – разговорился я с русской бабушкой, вооружённой по старинке сумкой-авоськой. – В июле от пожаров задыхались, по улице идёшь – соседей не видно… А при Хрущеве кукурузу выращивали – тебе это тоже, наверное, как путешественнику интересно? Я расскажу! – и бабка ударила себя кулачком в грудь. – Сама сажала!» Одним словом, люди общительные и интересные. А вот приезжие торговцы на откровенный разговор идут с неохотой и боятся фотоаппарата, потому что налогов не платят. Обошёл все суда, никто не берёт. Под конец смилостивилась «Сойка», ещё один обстановочный. Везёт же на них!

– Следующая остановка Салехард, – несколько разочаровывает меня громкогласный капитан. – От Саранпауля идёшь, говоришь? Сейчас посчитаем… До устья Северной Сосьвы четыреста восемьдесят, и тут… Почти тысяча! И всё бесплатно? Молодец! Сколько ж дней добирался?

– Десять дней со всеми остановками, – отчеканил я так, как объявляют отправление электрички до Лобни.

– Быстро. Молодец! Скоро холода, пора тебе выбираться, – и улыбается, – а то чего-нибудь себе отморозишь.

«Сойка», придерживаясь традиций, даёт удар в рынду (сегодня это пережиток – просто дают гудок, но колокол висит у всех), и мы отчаливаем. Приглашают в рубку, захожу – капитан «Лутка» уже здесь! Мир ещё теснее, чем я думал.

После Мужей Уральский хребет окончательно роднится с рекой, между ним и Обью, судя по карте, простирается знакомая гряда Малый Урал, синеет озеро Варчато, расстояние до границы с Европой чуть больше ста километров. По берегу много пустующих домов и изб, строений непонятного предназначения – путешествовать здесь не менее интересно. Встретились и каркасы чумов над обрывом, по нескольку в ряд; летом на реке теснится народ. Сынские ханты-рыболовы, например, ведут путину только по Оби, потому что на Сыне сиговых почти нет. К концу июля Обь лишается постояльцев, её берега начинают пустеть. Во второй половине августа нет уже никого. Но трудно так характеризовать местность везде: я заметил, что быт на Оби сменяется каждые двести километров.

Там, где Обь подступает к горам всего ближе, у великой реки имеется еще одно разделение, несущее название Горной Оби. Затем Большая и Малая Обь сливаются. На место «стрелки» попадаем к вечеру, берегов не видно, будто нет их. Волна большая, вновь разыгралась непогода, но я все равно выхожу на палубу.

«Здравствуй, Обь! – хочется приветствовать мне. – У тебя красивые младшие сёстры, ты знаешь об этом? У них замечательный живой нрав, они любят серебриться косами перекатов на солнце, украшают себя невиданными цветами по берегам. Они велели передать мне, что любят тебя!» Но молчит седовласая Обь, гоня навстречу мутные волны, швыряя брызги в лицо. «От тебя столько проблем, маленький человек, – как бы дает понять она. – Поэтому лучше молчи. Всё, чего ты касаешься, умирает, а слова твои – одна ложь. Никто давно уже не верит ни одному из вас. Мои воды содержат фенолы, нефтепродукты и тяжелые металлы, популяции рыб сократились в десятки раз, а ты еще смеешь желать мне удачи, смеешься надо мной…» Вот такое незавидное положение наблюдается сегодня у самой рыбной северной реки. И хоть до сих пор Ямало-Ненецкий АО дает товарной рыбы больше, чем вся Восточная Сибирь, по мнению населения и специалистов продлится это недолго. «Щокура три года как нет, – поясняют манси-рыбаки. – Когда он нерестится, икра по сапогам течёт, и мы стали уже забывать, как это было. Мы зависим от рыбы, она умрёт – что с нами будет?» И сами же браконьерят.

За шестьдесят километров до Салехарда город становится видно. Это единая, объёмно выдающаяся из окружающей тьмы золотистая полоса, неотвратимо наступающая, будто пульсирующая световая волна, которая в конце концов охватывает электрическим пламенем всё. Когда этот роковой момент наступает, мы резко меняем курс и начинаем следовать вдоль береговой линии, маневрируя между десятками покачивающихся на рейде судов. Корабли, осыпанные разноцветными огнями, сверкающие, словно праздничные, выглядят как нарядные морские существа из глубин. Каждое венчает багровое пятнышко огня, мерцающее в темноте, похожее на антенну или глаз. Красиво так, что не можешь оторваться от созерцания проплывающих мимо тебя таинственных картин. Ради одного такого момента уже стоит отправиться в путешествие, а сколько их уже было! От ночного прозрачного воздуха голова идет кругом. Незаметно подходим к самому берегу, на удивление сокрытому черной пеленой, сбрасываем трап – ну здравствуй, Салехард! «Можно поздравить тебя с окончанием путешествия? – протягивает на прощание капитан волосатую пятерню. – Смотри, в доках не заблудись». И я расценил было его напутствие как шутку, но в скором времени понял, что оно было недалеко от истины. По берегу, обильно поливаемому дождем, лазил час. Кругом натыкаюсь на заборы, решетки, стены, вагончики, провода, закрытые двери, с чем я напрочь отвык иметь дело, два месяца двигаясь свободно – по прямой. «Звериные тропы читать легче, чем бродить здесь», – мелькнула мысль. И я в миг почувствовал себя ничтожной заблудшей собакой, от прекрасных впечатлений не осталось и следа. Наконец, вышел на свет, к бытовкам, отыскал людей – рабочих, приезжих из Тулы. И те, коротко посовещавшись, приняли меня ночевать – выдернули из сырой темноты. Сначала встретили косыми взглядами, а потом затащили к столу под купол электрического света, налили горячего чая со спиртом, протянули ломоть ржаного хлеба – простой, светлой пищи. Люди… Я так был рад этому безудержному вниманию, что стал поочередно, с толком отвечать на все их вопросы, сыплющиеся наперебой. Кто не верит, кто восхищается, в результате чаепитие затягивается до трех ночи, пока прораб, тоже заслушавшийся, вдруг не скомандовал «Хватит!» и не разогнал всех по койкам. Меня уложили на верхнюю полку в «блатном», теплом месте балка, укрыли пропахнувшим машинным маслом ватником и потушили свет. Промокший, продрогший, а затем внезапно обласканный людьми, я погрузился в крепкий здоровый сон, который никогда не сможешь почувствовать в городских условиях жизни праздной.

То, что в иной раз говорят о Салехарде, ерунда. Никаких лагерей здесь и в помине нет, никто никого не убивает, ездят машины, живут люди. Центр поблескивает офисными стеклами и рекламой, а по краям ветшают двухэтажные бараки многодетных семей. Одним словом, город как город – кто живет, кто в голод: феодализм, как и везде, процветает. Разве что снег на днях уже выпал и тут же растаял, вот и все отличия от остальных городов России.

Утром пасмурно, холодно. На автобусе номер шесть пересекаю Салехард в час пик. Пробок нет, транспорт свободен. Чтобы добраться до парома, нужно перебраться на другую сторону моста и заехать в тупик, что и делаю. Паром для двуногих бесплатный, ходит раз в десять минут, ночью не работает, едет быстро. Обращаю внимание, что деревья по берегам – одни тонкие лиственницы. Недаром Лабытнанги переводится с ненецкого как «семь лиственниц». Прощай, Салехард!

На пароме завожу дружбу с водителями «буханки», и те подбрасывают меня до вокзала. «Спеши, – говорят, – а то на поезд не успеешь, будешь сутки ждать, куковать». И я бегу, и в самом деле – еле успеваю. Через несколько минут после того, как запрыгиваю в вагон, дизель трогается. Надо же, снова везёт!

– До Москвы тысяча рублей, извольте оплатить билет, – перебивает настроение долговязый мужик в синей форме, обнаруживший меня в самом дальнем конце вагона и посматривающий из-под козырька фуражки сурово. Я отвечаю, что денег, конечно, нет, потому как у путешественников в период окончания их миграций они редко когда остаются, так что не обращайте на «перелетных» внимания – в Москву надо срочно. «Ладно, – подвожу итог монологу, – если не до Москвы, до Сейды хотя бы возьмите».

– Как так! Как так! – кудахчет, размахивая руками, будто ветряная мельница, бортпроводник, чудом не калеча кисти о края прохода. – Зачем же сели?

Глупый вопрос. Я молчу, потому что не знаю, что на него отвечать, для приличия пожимаю плечами, изображаю что-то вроде улыбки. Улыбка бородатого человека получается, наверное, глумливая, ибо проводник тут же убегает. А возвращается с двумя другими такими же «непонятливыми». И началось: один кричал меня ссадить немедленно, другой соглашался пожалеть до крупной станции, а третий предлагал вызвать представителей власти. И еще неизвестно, чем бы это приключение закончилось, если бы на шум не пришла женщина с большими серыми глазами, ясными, как утренний свет. Спокойно взглянув на меня, она вздохнула, что-то шепнула начальнику поезда и проводникам, и те мигом обмякли… А через минуту ситуация разрулилась: мне было позволено ехать до Сейды!

Расположившись в купейном вагоне, я всё равно не смог отдохнуть. После жизни под открытым небом пребывание в поезде казалось душным, и какая-то сила вытолкнула меня в коридор. Тундра – багровая, малиновая, желтая потянула к себе, и я долго торчал у окна, мешался другим пассажирам, тоскливо вглядываясь в знакомые горизонты, размышляя, как женщинам удается править миром и так просто совмещать сложные вещи. «Наверное, они и в самом деле мудры», – была мысль. Мелькнули истоки Соби, исказившиеся в тумане и мгле, еле различимые. Сегодня там черт знает что с погодой творится, а на перевале наверняка лежит снег. Во всяком случае, вершины давно покрыты им. И я понимал, что устал, но всё равно, тундровый ландшафт продолжал меня волновать, манить, звать, щемить сердце тоской как в то время, когда это случилось впервые – весной. Я остро почувствовал, что мне явно не хочется отсюда уезжать, нет желания возвращаться… И понял, что путешествия – это всегда больше, чем просто болезнь: это сама философия жизни. Ты замыкаешь круг, но в каком состоянии? Кем возвращаешься назад? Обладая новой возможностью или падая без сил? И мне вспомнился толкиеновский «Властелин Колец», где маленькие человечки – хоббиты, пройдя долгий путь борьбы со злом «от» и «до», возвращаются в родные края воинами и героями, то есть – совсем другими людьми, чтобы полностью перестроить свой мир. Путь и его итог зависят только от нас самих…

Тут меня посетила безумная мысль выпрыгнуть из вагона навстречу свободе на первой же станции, но я сдержал этот внезапный порыв. Всё-таки два месяца как-никак проболтался, устал. Да и что мне делать там, посреди дождя? «Нет уж, в Москву, значит в Москву», – вздохнул я. Тут показалась и станция, на которой, если бы не женская мудрость, меня бы высадили. На убогой платформе ни души, только на пустынной дороге в сторону гор маячат три какие-то странные фигуры в плащах, размытые мглой. «Очередные алкоголики, – усмехнулся я. – Откуда взялись? И ведь не лень ведь на улице в такую непогоду торчать».

К обеду, которого у меня нет, прибываем в Сейду. Постояв с минуту, поезд отходит, на перроне становится совсем пусто. Лес отсутствует, кругом одна взлохмаченная дождями грязь. До поезда Воркута – Москва часа четыре, иду за билетом, касса прикрыта табличкой «до прибытия». Возвращаюсь на улицу, оглядываюсь – у бараков мужик копается в железе. Мне скучно, иду к нему. «Зачем эти бродяжничества? Не понимаю», – спрашивает человек меня после непродолжительного общения. Я не растерялся, говорю, что тянет. «Зачем, – спрашиваю сам, – ты в грязи тут живешь?» Ему невдомёк, обижается. Руки, говорит, грязные, так это они рабочие. Я ему: да не о трудовом загаре я! О свалках вокруг, о толчее, пыли, в иных местах набивающейся в нос и глаза, горелом лесе и твоем вечном недовольстве такой жизнью в ожидании лучшего блага – плохом настроении. Но ты этого не замечаешь, говорю, потому что такая жизнь с каждым днём становится частью твоей сущности всё больше и больше, привычкой, а я из леса вышел, и как электрический фонарь на столбе мне это глаз режет. В результате совсем не поняли друг друга, чуть не повздорили. А напоследок человек предложил пойти выпить… Бесцельная, неосмысленная жизнь.

Наступает время прибытия поезда. Денег на билет с горем пополам хватает на общий вагон до Ярославля. Стою перед выбором: приобрести билет в кассе до следующей станции и надеяться, что проводник тебя не заметит в течение всего времени проезда, или подойти и попробовать договориться с самим проводником. Честность, как оказалось, не приветствуется, проводник взъерепенился, заголосил как баба, а здоровый вроде мужик. «Чему тебя жизнь научила?» – думаю. А сам улыбаюсь, ведь уже завишу от него… Кое-как уговорил взять меня до Ярославля. Тридцати рублей до Москвы не хватало! Вот, думаю, повелось! Человек мельчает, и другому человеку навстречу, как будто положено, идти не хочет. Снова вспомнились слова Терентьевой.

В поезде за двое суток езды наголодался больше, чем за всё лето в безлюдной тайге. Денег нет, а идти и просить стесняешься. Подсели мама с дочкой, я удивился, что в общий вагон: дочка красивая, как на показ. Стали обедать, брезгливо завернув в газетку и отставив в сторону мою закопчённую походную кружку. Еды им оказалось на двоих много, поэтому когда добрались до копчёной курицы, стали обсуждать, что с ней сделать. И выбросить жалко, и в глотку не лезет. В результате всё равно выбросили, а что человек на верхней полке голодный лежит, на столе ничего его нет, им безразлично…

Даже не подумали! Мне вспомнился радушный приём оленеводов, утренние запахи, настоянные на травах, будто омывающие тебя всего… И душная езда в поезде стала ещё душнее. В Ярославле меня высадили, пришлось добираться на электричках, как придётся. Наконец показалась Москва, но никакой радости не испытывал я от приезда домой, возвращался угрюмый, голодный и злой. Кругом толчея, узбеки тащат баулы на север, торговки беляшами расхваливают соевый товар, бомжи – те вообще непонятно зачем… И тут, как назло, один сунулся прямо ко мне, задышал тухлятиной изо рта:

– Браток! Дай рубль, браток!

– Отстань, пшёл с дороги! – и я хочу оттолкнуть его, но взгляд грязного человека останавливает меня, взгляд глаз, на удивление похожий на глаза Михаила из Мужей… Пока я рассматривал эти глаза, моя рука, ведомая известной только ей силой, потянулась во внутренний карман куртки, о котором я успел за эти два с половиной месяца позабыть, и достала из него два поблекших рубля одной монетой, которые я невольно и протянул оборванцу. И разум мой ещё не успел настигнуть творящееся, как вдруг человек, принявший деньги как должное, вместо того, чтобы развернуться и удовлетворённо уйти, склонился ко мне ещё ближе и зашептал в самое ухо:

– Тебя ждали. Почему ты не вышел? Почему?

– Кто? Кого ждали? – машинально переспросил я, видя во всём происходящем какой-то подвох… И тут внутри всё оборвалось.

– Они, – сказал бомж загадочно, чеканя слова. – Ждали тебя. Там.

И тут же метнулся обратно к своей известной манере поведения, почему-то засмеялся… А потом вдруг заорал на всю улицу, тыча в меня пальцем:

– Здесь ты никто!!! Никто! Никто! Никто!

И, резко повернувшись, только теперь зашагал прочь, продолжая бубнить слово «никто» себе под нос… А я осел на тротуар. У меня не было сил больше стоять, ибо в тот момент я всё понял… Красочная, манящая тундра… И слёзы ручьями полились из моих глаз.

Годом позже нами была предпринята попытка проследовать вдоль Уральского хребта в обратном направлении. В связи с затянувшимися неблагоприятными погодными условиями, снегом и слабой видимостью мы не смогли пройти и пятидесяти километров.

Следы геологов, затерянные во времени – сегодня это уже история

Отроги гор Приполярного урала

Озеро Колокольня

Северный край