Ранним утром по заметно расширившимся просторам реки бойко скользнул туман, знаки фарватера перестали быть хорошо видны, и мы вынуждены были выйти на рейд, чтобы не наскочить на какую-нибудь мель или карчи. Заткнув уши ватой от рева двигателя и вдоволь налюбовавшись на многочисленные предсентябрьские звёзды перед тем как заснуть, я впоследствии уже ничего не видел и не слышал, почивая во сне так, как положено разве что ребёнку, а затем возможно лишь в путешествии, и очнулся только когда баржу подвели к берегу, а катер уткнулся килем в песок.

– Всё, Сартынья, приехали! – крикнул капитан, выглядывая из рубки. – Дальше свернём в протоку, вниз не пойдём.

– Спасибо вам, Ефим, – выхватываю из-под своей головы рюкзак, на всякий случай упакованный ещё с вечера, и не успев окончательно прийти в себя, уже оказываюсь на ногах, в миг прогнав сон.

– Бывай, турист! Селёдки Сосьвинской не забудь у мансийцев отведать. Только по Сосьве она и водится, Пётр I её бочками через Тобольск заказывал… Прощай!

Прохожу по налаженным мосткам и спрыгиваю в воду. Ноги упираются в твёрдый грунт, их охватывает долгожданная прохлада. Ополаскиваю лицо водой и выбираюсь на берег. Катер отчаливает, остаюсь один. Вокруг чужие люди, неизвестная местность, но это меня давно уже не пугает. Разберемся как-нибудь!

Первая же оказавшаяся под ногами, цвета лисьего хвоста дорога взвела на бугор, метнулась в сторону по деревне, затем перескочила через чащевитый овражек и вывела на другую половину Сартыньи (переводится как «из ручья деревня»), раскинувшейся на видных холмах. С намерением завязать знакомство и пожить здесь несколько дней, чтобы запечатлеть, так сказать, настроение и образ, прочувствовать северное житьё-бытьё до конца, я забарабанил по домам под предлогом:

– Здрасте! Можно селёдки попробовать? Я путешественник, здесь проездом, никогда в этих местах не бывал.

– А спирт у тебя есть?

Но пора несбыточных надежд, как показывает практика, является только внешним проявлением бытия. Я был уверен, что мне обязательно посчастливится.

– Путешественник? Да ну! У нас таких не бывает, – категорично заявил парень среднего роста с пышной рыжеватой шевелюрой, видом напоминающий скорее сумасшедшего шотландца, временно оставшегося без своей юбки, чем мансийца, и сразу же перескочил с одного на другое. – Что, правда, никогда не пробовал? Может ты беглый? Ладно, сейчас принесу.

Так я познакомился с Мониным Андреем, с которым буквально через пятнадцать минут после традиционного рукопожатия мы уже дружно шагали в лес за брусникой. По ягоды с нами отправился и Витька, родственник Андрея, я так и не сумел выяснить по какой линии. Дело в том, что мансийцы, ханты, зыряне все давно между собой перемешались, чистокровных нет, кругом одни родственники. Дорогой мне провели экскурсию. «Вот это развалины почты, школы, медпункта… А тут у нас клуб, тоже скоро развалится, – показывает Андрей на одинокое массивное строение, покосившееся у леса, с крупной надписью «Клуб» на фасаде. – Дом культуры, так сказать… По вечерам, когда на берегу ветрено, алкоголики здесь собираются». Таким образом, выделив слово «алкоголики», Андрей сразу дал мне понять о неком слое общества, к которому мой друг явно не принадлежит. Я облегчённо вздохнул. Повезло вдвойне: попал в гости к непьющим. Что, правда, в иной раз не скажешь о Витьке. Обратной реакцией на моё внезапное появление была лавина вопросов, коей меня просто утомили… В деревне всего шестьдесят семь человек, больше половины приезжих, дорог никаких, один зимник, новости приплывают с магазином раз в неделю-третью. Неудивительно, что к вечеру «бородатый беглый» стал гвоздём всей программы.

В пылу разговоров незаметная тропка вывела на брусничник. О, вот где все люди деревни! От мала до велика ползают с вёдрами по земле, завидно упорствуя и в сокровенном молчании. Косятся друг на друга, ибо каждый норовит собрать ягод побольше и с лучшего места, потому как в городе (Игриме) за ведро брусники можно получить приличные деньги, а в Сартынье работы нет. Мне грустно на это смотреть! «Вот до чего людей довели», – говорит внимательный Андрей. Ему, видимо, вдвойне было неприятно такое от сородичей видеть, и он поднял шухер, стал гонять по лесу девок, заглядывать бабам под подолы, а я, немного подсобив ему с брусникой, запалил долгожданный костерок. Тут активизировался Витька и проявил свой самый большой талант – говорить обо всём. Он мигом смекнул, что мне интересно, и в многозначном повествовании о достопримечательностях и истории края незаметно предложил вечером выпить. Я ответил, что против, да и денег нет, всё истратил в Саранпауле на плёнку (это была полуправда, на билет в поезд у меня ещё оставалось). Витька, конечно, сделал вид, что поверил, но я то понял, что он решил пока не сгущать краски и подождать до лучших времён. Красноречивый Витькин рассказ всё же возымел своё действие: оставив сборы, мы вышли из леса на берег осмотреть остатки поселений III–II веков до н. э., в результате толком ягод не собрали, посуленных наконечников стрел тоже не нашли, зато поплутали, обросли прошлогодними колючками и вывозились в грязи. Андрей сказал, что поведись с Витькой, так бывает всегда. Но сам почему-то за наконечниками тоже пошёл.

Так началось моё житьё в Сартынье в гостях у Андрея. Мне сразу понравилась его горница: всегда чисто, прибрано, украшено, на рыбалку и охоту он не ходит, зато прекрасно стряпает, и хлеб у него очень вкусный. В деревне гадости про Андрея говорят, считают жадным, плохим человеком, и конечно не без причины… Ибо водку он почти не пьёт, взаймы её тоже не даст, а на рыбалку и в лес ходить не видит никакого смысла, потому что сами же алкоголики ему рыбу и дичь за спирт приносят. Он умнее, дальновидней и сдержаннее их, вот и результат. Только одинок, и друзей, кроме Витьки, не имеет по этой же причине. Какая девка за него пойдёт? Разве что умная. В который раз я убедился, что со стороны человек всегда хоть и виднее, но базарному языку и поверхностному взгляду доверять ни капли нельзя.

– Уезжать тебе надо, – говорю. – Пока молодой.

– Некуда мне.

Пока обедали, в голове Витьки созрел план. В момент, когда Андрей отвернулся, он по-свойски обратился ко мне с просьбой помочь уговорить брата выставить стакан водки. Андрей намеренно ему не даёт, потому что знает – сколько ни дай, всё будет мало, не остановить, вот Витька и решил попробовать через меня. Не прошло. И тут ему бы успокоиться, да не может – в голове одна мысль. «А пойдём-ка мы на рыбалку!» – вдруг говорит он. «С чем это ты пойдёшь?» – спрашивает практичный Андрей, прекрасно зная, что у того за душой ничего нет. «Найдём», – заверяет Витька и проявляет ещё один свой талант. И получаса не проходит, как у ног его, будто материализуясь из воздуха, собирается груда вещей: вёсла, бачок с бензином, сапоги, невод. Все эти предметы были собраны у разных людей, часть оказалась сломана (например, весло), а чужой двигатель, в который за неимением нужного количества бензина Витька залил керосин из ржавой лампы, заводился исключительно с десятого раза. И вот, наступает момент, я не верю глазам своим: в сумерки мы выплываем! Витька настойчиво дёргает стартёр: «Смотри, чтоб рыбонадзор не показался».

Так я невольно побывал браконьером. Выбрали место, подошли на гребках — чтобы рыбу не напугать, раскинули и завели невод – затопили, начали выбирать. Затем перебрались на другой берег реки, два раза подряд в одном и том же месте ловить нельзя. На опыте понял, что означает пословица «мутить воду». Из тони набрали мешок сырков, полукилограммовых щук, отдельно сложили селёдок. Селёдки – смешные интересные рыбки небольшого размера. Чуть коснись, сразу заваливаются на бок, недотроги серебристые, совершенно не сопротивляются, чешуей не обладают. Вид у них глупый и плоский, глаза на маленькой мордочке круглые, большие, зрачки овально-треугольные. Как все рыбы молчаливы. Зато как вкусны!

С уловом отправились в дом родного Витькиного брата, в связи с отсутствием которого тот здесь временно поселился (сам Витька живёт на Оби). Я ужаснулся: бардак страшенный! Закон простой: что с места берётся или роняется, обратно не возвращается никогда. Предназначение обычных вещей угадывается на грани фантастики, ни один изощренный ум не отыщет тарелкам и ложкам подобного применения. Впечатление, будто мир неба и земли поменялись местами. Федорино горе, одним словом, «отдыхает».

– Это дом моего любимого старшего брата, – сердечно объявляет Витька, заваливаясь с подтекающим мешком рыбы прямо в хату, опрокидывая по дороге кастрюлю, почему-то оказавшуюся на месте обуви в сенях, полную цветущей плесени. – Заходи, чего на пороге стоишь? Да можешь не разуваться…

В гостеприимстве Витьке не откажешь, здесь проявляется вся его остяковская натура. Проведя в горницу мимо размазанной по полу варёной картошки, он усаживает вас на спальную кровать, участливо отставляя чугунную сковороду в сторону, и в следующий момент рукавом смахивает со стола всё. «Сейчас чай будем пить», – говорит и бросается к печке, которая явно давно не топлена, начинает искать спички, растопку, дрова, даже не представляя где, что и почему у него лежит. Вскоре выясняется, что дрова в лесу, на пороге темно, топор исчез, а кипятильник сгорел (догадайтесь почему). До заварки мы так и не добрались, вместо чая стали сортировать рыбу прямо на полу перед TV (ибо на дворе темно, лампочки нет). Витька взял щучий хвост и отнес его к собачьей конуре со словами: «Собачка братова давно некормленая, вернется, поест». Собака, как выяснилось, сорвала веревку и убежала (я подозреваю, перегрызла от голода). Я и смеюсь, и чуть не плачу одновременно… Часам к одиннадцати возвратились к Андрею.

– Горе-рыбаки пришли! Где рыба?

– Тут, Андрюша, – откликается Витька, – Сырки, щуки, селедки…

– А что ж по дороге не почистил? – весело подтрунивает Андрей.

Витька извиняется, оправдывается, темные глаза его посверкивают озорством в ожидании скорой развязки. А Андрей упивается выигрышным положением, но недолго. Ведь человек он по сути деревенский, добрый.

– Ладно, чего уж там, – говорит, извлекая бутылку откуда-то из темной глубины комнат. – Давайте за встречу что ли…

Витька счастлив. Клянется в любви и дружбе, начинает совсем вести себя как ребенок. Достиг цели, добился-таки своего… И в самом деле, талантливый человек!

Утро началось с дребезжания стекол. За окном вскрики – то заунывные, молящие, то громоподобные возгласы. Rto-to усердно молотил по окнам, пока мы окончательно не проснулись. Витьки и след простыл.

– Трандычиха, дернуло же е^л с утра, – говорит мне Андрей и нарочито сонно откликается в сторону окна:

– Кто там?

– Андрюшечка, милый мой, это я, Лариска твоя! Родненький, погибаю, душа умирает, слышишь? Соседка твоя умирает!

– Уходи. Нету у меня.

– Как нету, как нету? Умираю, а у тебя нету? Смерти моей хочешь? Не может такого быть! Андрюшечка, мы же с тобой свои люди, открой, давай поговорим.

– Убирайся немедленно! И по стеклам не долби! Мы спим.

Продолжалось это довольно долго, пока вдруг не оказалось, что входная дверь незаперта. Неожиданно уверенного вида женщина лет сорока, случайно обнаружившая это, ворвалась в дом. «Витька, дверь, убью!» – вскочил с кровати Андрей, но тут же его возглас потонул в нескончаемом потоке Ларисиных слов, голос которой, как только она ступила за порог, заметно окреп.

Через пять минут я понял, чего Андрей так опасался. Лариса изъяснялась непрерывно, взахлеб, временами речитативом, совсем не выдерживая пауз, и часто мысли не поспевали за словами её. Говорила она обо всем на свете, то об одном, то о другом, но так или иначе, подводила всё под одну черту. Больше всего мне понравилось: «Кто пьет? Мы не пьём! Так, выпиваем иногда, но в целом нет, а я так вообще… Вы нездешний, и местной специфики не знаете! Нет, конечно, я выпиваю, пью день, два, три… Но могу и тормознуть!» Слушать Ларису было невозможно, в голове начинало звенеть. На этом она в итоге и сыграла, кое-как договорившись с Андреем за пару ведер брусники, после чего, заполучив долгожданный «экземпляр», тут же исчезла.

– Тяжелая у тебя профессия, – говорю. – Сколько ж терпения надо!

– Хитрая, – сказал Андрей, кивая в сторону двери. – Дал, потому что знаю – сейчас ягоды принесет. Она же думает: «В этот раз занесу, а следующую он мне авансом!» Ага, как бы не так!

То и случилось. Всё хитро, запутанно, плюс кругом одни родственники (у северных народов, известно, родственные связи занимают особое по запутанности положение).

Вскоре, как на духу, явился и Витька, молчаливый, будто больной, окинул светлую горницу пустующим взглядом. Андрей отчитал его за оставленную незапертой дверь, сели завтракать. За чаем было высказано предложение пойти на мансийское кладбище, что тут же и было приведено в действие. На дороге Витька вдруг оживился, снова стал проявлять свою непоседливость. Когда он трезв, ему становится скучно, хочется выпить, обязательно в компании, и он подбивает к тому потенциально возможных людей, например меня – неустанно. В общении же проявляет не только словесное беспокойство, но время от времени еще и ранит своего напарника физически – то мне вилами руку покарябал, то стартером с мотора попал в нос. А когда выпивает, становится гиперактивным, и от него сразу хочется сбежать. Но невзирая на свои явные недостатки, Витька Монин имеет ряд ярких положительных качеств. Он всегда первым протянет руку помощи, всё выложит как на духу, без умысла. Накормит первого встречного, пригласив его сразу в дом; с головой окунется в любое предприятие, даже совсем безнадежное. Он поразительно легок на подъем, коммуникабелен, маневрен, обладает множеством профессий – и не работает. Прекрасный охотник, удачливый рыбак, но всегда без ружья, шкуры и рыбы… И Андрей, явно уступающий Витьке в работоспособности и сноровке, имеет больше него. Приглядываясь к характерам своих новых друзей, я все больше понимал, насколько они разные люди. Сразу видно, для чего этих людей свела жизнь.

Кладбище с первых же шагов произвело на меня колоссальное впечатление. Могилы на русские не похожи, это не памятники и не кресты, а двухскатные крыши в длину роста человека, уложенные посреди темного ельника. С торца отдушина, заткнутая деревянной «пробкой», которую родственники, прежде поздоровавшись – три раза постучавшись костяшками пальцев по могиле, – открывают, чтобы поговорить с покойником, передать ему «привет» от живых или чего-нибудь из вещей, сигарет например, и через которую усопшему «наливают». Интересно наблюдать, как иногда крыши лежат целыми рядами, то есть как бы улицами. Складывается впечатление, что находишься над городком мертвых, обитающих за незримыми стенами под землей. Витька, как всегда, впечатлителен до крайности. Неожиданно его беспокойная натура обрела статус глубокого суеверия. Нашептавшись через дырку с покойниками, он настойчиво зашелестел мне в ухо: «Лишний раз не ступай, прямо не смотри, веди себя тихо, а то ночью придут». Манси до сих пор, как и ханты, язычники. Мы рассыпали рис, обходя могилы против часовой стрелки, «раздаривали» усопшим продукты (без подарков являться на погост нельзя). Андрей, конечно же, вел себя более разумно, молча поправлял венки и стряхивал опавшую хвою. Наконец, мы остановились перед длинным рядом красных столбиков, косо расположенных на отдельно огороженной территории один за другим. «Все братья мои родные, – вздохнул Витька, смахивая навернувшуюся слезу. – Рыбаки да бывалые охотники». Я вгляделся в карточки – лица, и правда, большим числом молодые. От чего же умерли, стало мне интересно? Что за мистика? Позже узнал – кто замерз, кто утонул, каждый почил по-своему… Но без «зелёного змия», как выяснилось, не обошлось нигде! Уходили поспешно, не оборачиваясь, бросая за спину еловые веточки. На мансийском кладбище находиться после двенадцати дня и вообще задерживаться нельзя. Но, узрев детские могилы – подобные коробам домишки с крышами, из которых вывалились белые кости, я не смог сдержать свой этнографический восторг и бросился назад. Монины зацыкали на меня, схватили в охапку и потащили с кладбища прочь. Еще запомнилась могила с крышей в виде деревянных саней (копылья ещё сохранились), сквозь которую просвечивал алюминиевый остов детских саночек. Видимо, умерший был по профессии оленевод. «Раньше покойников в землю не закапывали, – вспомнил Андрей по дороге обратно. – Медведи по кладбищу бродили». Медведь и по сей день в мировоззрении манси играет видную роль. Позже я узнал о тотемных головах медведей, свято передающихся из поколение в поколение, что у Андрея тоже есть ящичек, в котором он и его семья хранит шкурки, куда кладёт не глядя ценные предметы, испокон веку отмечая таким действием каждое важное событие в существовании рода.

Днем я заглянул к Терентьевым, проживающим на краю возвышенности ближе к реке. «Муж и жена, большой забор, – случайно пояснил Андрей, когда я стал расспрашивать его о людях деревни. – Что происходит, не видим. Не пьют, много работают, три кровы. Оба охотники. Нина Георгиевна, бывшая учительница, одна ходит в лес на лыжах». Вот мне и стало интересно. Люди оказались замечательные, любящие природу и понимающие её, потому и приехавшие в Сартынью с год назад, чтобы поселиться здесь навсегда.

– В лесу не то чтобы душа отдыхает, она просыпается, – делится впечатлениями Нина Георгиевна, – будто некая пелена смывается с глаз. По-другому начинаешь видеть и принимать всё, само отношение к жизни меняется на корню… Белочку, птичку ли подстрелишь – целое испытание: и жалко, и совестно, и необходимо. Плачешь, извиняешься…

Эти слова были так созвучны с моими переживаниями, что я не сдержался.

– Вы – настоящая героиня! – подытожил. – Попробуй наших московских красавиц в лес затащи!

Но хозяйка просторного сибирского дома, из окон которого открывается панорамный вид на реку, подернутую тихой рябью заполуденной синевы, восприняла мои слова спокойно.

– Это люди, я бы так выразилась, потерянные, – молвила она, и тут же пояснила. – Они не знают другого способа насыщения, кроме накопления материальных благ. Такова основа существования цивилизованных людей, преподнесенная им примером окружающего их бытия – привычка жить «на готовом». Здесь они уверены и серьезны, ведь возможность обрести другие критерии оценки живущему в городе человеку практически не предоставляется возможным… Разобраться же, что так, а что иначе, нам не хватает опыта, а порой даже просто времени, и поэтому мы следуем, как давно уже сказано, путем наименьшего сопротивления по заведомо накатанной колее… Уклад городской жизни затягивает сознание, как водоворот в ловушку-трубу, ограждает человека от мира и с нескончаемым ослепляющим потоком материальных благ подводит его к болезням, закостенелому непониманию происходящего, бессмысленной гибели… Природа же предлагает любить по-настоящему – цельно, сильно, душой как есть, со всеми вытекающими правдами и неправдами. Она формирует прямой взгляд, как говорят охотники – навык не глядеть по-пустому, – и, самое главное, учит ценить бытие не в целом, а сегодняшними моментами – самому что ни на есть добру. Но люди давно ищут выгоду, а не любовь, просчитывая на десять ходов вперёд – внутреннее равновесие нас всё меньше интересует, материальные ценности выступили на передний план; в городе человек мельчает. Разве жизнь без весенних хороводов – это жизнь? Человек человека в упор не видит. Мы забываем об уникальности каждого, своей индивидуальности и предназначении, что жизнь не должна быть четким повторением одной и той же концепции – существующего уклада, который как эстафету вкладывают детям в головы их родители… Ладно! Этот разговор можно вести бесконечно.

И я чувствовал, что не могу не согласиться с её словами… Ведь и правда, мы смотрим на мир стереотипно, оцениваем по внешним признакам. Природа же, непрерывно меняясь, разрушает такой косный взгляд, вынуждает задумываться, меняет стереотип, а в итоге и жизнь человека, личность которого всегда становится тем, что её окружает. Всё хоть раз увиденное и пережитое становится частью тебя. Чем заполняют нас ароматы выхлопных газов и виды помоек, а также сумрачная атмосфера будней, лучше даже не вспоминать… Они отбивают вкус к жизни – вот что страшно: если ад для человека существует, то он уже живёт в нём. Чтобы принять и начать переосмысливать своё существование, личность должна быть духовно зрелой, что невозможно без соответствующего воспитания или опыта – получается замкнутый круг. Увы… Человечество ещё не достигло такого уровня развития, чтобы существование этого круга можно было хотя бы осознать, не то что видоизменить или разрушить.

И тут я снова вынужден был задуматься: исключения всё-таки существуют! Что же позволяет индивидуальности в иной раз не потерять голову и отправиться в путь на поиски счастья? И ответ, как всегда, нашёлся сам собой. Это зерно нигилизма в каждом из нас, нечто абсолютное, обществом, как правило, порицаемое, проявляющее стороны нарциссизма, инфантильности, максимализма… «Я сказала, ешь с хлебом», – здесь, ещё в детстве оно начинает робко проявлять себя через сопротивление родителям, существующим устоям… Таким образом оно, ещё не прозревшее, нащупывает свой путь, но, не обнаруживая соответствующего подтверждения своей правоты в реальности, быстро пресекает искания и затихает, подавленное сознанием, в мучительной тоске навсегда. Вот он ответ, скрытый в каждом из нас – в Витьке, в Андрее, во мне, он – положительная реакция на ненормально выстроенную человечеством линию бытия… Поэтому выражающий однозначный протест.

Одним словом, беседовали мы долго. «Тебе бы с одним местным охотником пообщаться, – сказала на прощание Нина Георгиевна, – он раз в год зимой на собаках из тайги выходит, набирает продуктов и обратно прямиком в тайгу. Я разговаривала с ним: Сартынья для него – что мне Игрим, а тебе Москва: долго не может здесь находиться, душно ему. Интереснейший человек!»

Еще я выяснил, что в Сартынье стояла церковь с 1700 какого-то года, пока не сгорела в 1953 году. По разговорам – наиболее крупная после Берёзовое, когда Сосьвы и Игрима еще и в помине не было. «История деревни в целом трагична, – поведала мне Нина Георгиевна. – Раньше не глухая деревня Сартынья была вовсе, а большой поселок. С 1957 искали газ, оказалось – невыгодно, и городок в 2500 жителей стал редеть. Оленеводческие стада перевели в Саранпауль, колхоз им Чапаева закрыли в 1961-м, и население разъехалось, кто в Сосьву, кто в Игрим. Сегодня в Сартынье, особенно летом, царит запустение. Со снегом деревенька как-то оживает, по зимнику ходят машины. Но и беспокойства от них… Кто на охоту, кто на рыбалку едет – браконьерят, уродуют тайгу. Порядка нет».

Витька к вечеру снова потянул меня на рыбалку. «Я обо всём договорился, – сказал, – поедем с опытным рыбаком». Пришли к этому рыбаку, а тот о договорённое-ти не имеет никакого представления. Витька ему: «Вот, фотокорреспондента привёл, тебя, заслуженного промысловика, за работой сфотографировать хочет, бери бензин и пошли». А у самого рыба с прошлой нашей поездки, брошенная ночью в сарае и растащенная котами, окончательно испортилась. Баламут! Я всё думал, раз Витька сам себе еду не готовит, чем же он питается? И тут выяснил, что он попеременно заглядывает в деревне то к одним, то к другим родственникам, а ежели всё-таки вынуждается сам, то исключительно картошкой с потоптанного огорода и прошлогодним братовым сырком. Витька поставил меня в неудобное положение перед рыбаком, и я возвратился к Андрею.

– Не стали рыбачить, нет? – встречает Андрей. Его необычная манера разговора со временем обращает на себя внимание. «Да» он добавляет к предложению, с которым ты, скорее всего, согласишься, «нет» – к тому, что будешь наверняка отрицать. «Давай попьём молока, да?» Или: «Ты поможешь мне, да?» Последнее является некоторым исключением, здесь можно использовать как утверждающее, так и отвергающее дополнение, что небессмысленно охарактеризовать как тактический разговорный приём, который используют все местные без исключения.

Сели ужинать, вторые сутки продолжаю лакомиться селедкой. Та превращается в малосолку минут за десять, а больше недели вообще не держится – теряет вкусовые качества, по той же причине больше полутора часов не солится. Единственный способ её сохранять – помещать в ледники (заготовленный с зимы в погребах лед) или холодильник, откуда извлекать по мере надобности, размораживать, солить и тут же съедать. Еще селедку вялят на солнце или в дыму, но получается «уже не то». Я невольно призадумался: как это Петр I умудрился её распробовать? Не лично же сам за ней приезжал!

За разговорами сидели допоздна. А поутру, как всегда неожиданно, я отправился в дальнейший путь.