Итак, мы все учимся на пятом курсе. Я по-прежнему веду почти ежедневные короткие записи в небольшой записной цвета морской волны книжечке, отмечая то личное, что мне хотелось отметить тогда для себя и ни для кого больше. Мало пишу об основном своём деле – учении, а если пишу, то это в основном нытьё во время зимних и весенних сессий – как мне трудно, как мне всё надоело. Можно было бы сделать вывод по этому нытью, что я нерадивая студентка, но это было не так. Я была трудяга и не могла допустить пустой траты времени в лабораториях, на лекциях, старалась не пропускать занятий. И ни одного экзамена я не заваливала. Просто я не любила экзамены, да кто из всех сдающих экзамены их любит?

С подружками отношения у меня складывались вполне нормально. В своей 29-й комнате общаги мы жили единой семьёй. Да вот хотя бы по письмам девчонок видно, что они относились ко мне хорошо, интересовались моею жизнью – словом, не были равнодушны ко мне. Так же, как и я к ним.

Но была в моей тогдашней жизни одна область, в которую девчонки не входили. Это мой хор. Это мои «грёзы любви» в лице Вали Анисимова. Наверное, именно эти грёзы спасли меня от преждевременного грехопадения. Ведь иногда накатывала какая-то бесшабашность, во время танцев я знакомилась со случайными парнями. Мне хотелось казаться в глазах окружающих такой смелой, такой раскованной. На четвёртом курсе изменила свою причёску, сделав легкомысленную чёлочку, прикрывавшую мой «высокий умный лоб». Моя чёлка и начёс из волос привёл в восхищение хористов обоего пола («прямо как француженка стала!»), но старшее поколение мужчин не одобрило. Николай Иванович, мой руководитель курсовой и дипломной работы, выразился по поводу моей причёски, что это смесь французского с нижегородским. Но его мнение я в расчёт не принимала, хотя в какой-то степени он был прав. Вот если бы я могла ещё и одеться по-западному! Конечно, и в одежде мы старались копировать одеяния киноартисток. Появились на киноэкране юбки колоколом – и мы немедленно сделали себе нижние юбки из марли, крахмалили их до жёсткости. Стали носить просвечивающие капроновые блузки – и мы бросились их шить. Очень хотелось хорошо одеваться! Однажды я купила два отреза китайского ситца, пошла в магазин к закройщице, заказала крой двух платьев по своему эскизу, а потом на руках (!) сама сшила себе летние платья. Я – не умеющая шить совсем! Что значит – очень захотеть что-то сделать. Моя мама сильно удивилась, увидев мои собственноручно сшитые вручную платья. Я их носила с удовольствием, так как они мне шли из-за весёлых летних расцветок.

Наверное, у всех у нас девчонок в то время было одно общее в душе: потребность любить и быть любимой. Вот и Татьяна Ларина, думала я, влюбилась в Онегина, не зная его, какой он, вооружённый «наукой страсти нежной», был в Петербурге бабник и прохиндей, но «пришла пора – она влюбилась». О сокровенном мы вслух с девчонками не говорили, и эта потребность любить выражалась внешне в постоянной браваде в наших разговорах о парнях, в той суете и энергии, которую мы проявляли во время вечеров, танцев, пирушек. И в тогдашних письмах хорошо читается эта постоянная девичья забота – встретить своего принца. И наши следующие чередой романы – скоропалительные или серьёзные, но чаще всего по разным обстоятельствам никак не складывающиеся в постоянные и окончательные отношения. Впрочем, на последних курсах кто-то из однокурсников уже выходил замуж или женился – и это было нормально, но пока не с нами, девчонками из 29-ой комнаты. И не со мной.

Итак, пятый курс. Читаю свою записную книжку.

4 сентября 1961 года я приехала с каникул в Свердловск. Узнала страшную новость: нашу хористку Лиду из первых альтов, с живыми глазками и светлой улыбкой, во время летних каникул зарезал, а потом сжёг в копне сена её жених, которому она сказала, что больше не любит его. Родители не дождались её домой. Заявили в милицию. Затем случайный прохожий обнаружил за городком сгоревшую копну сена и обгорелый неузнаваемый труп. Рядом валялись белые туфли, по которым опознали Лиду. Началось следствие. Вызвали в милицию её жениха, и он не стал запираться от того, что убил невесту из чувства мести. Такие вот ужасы случались в нашей среде. Эта Лида с её светлой улыбкой долго ещё стояла перед моими глазами как живая.

А ещё мы узнали новость, которая разочаровала весь наш хоровой коллектив. Мы готовили новый репертуар, в планы входила поездка в Москву. Мне, никогда не выезжавшей за пределы Урала, так хотелось этого! Помню, как я на химфаке пожаловалась моему научному руководителю Николаю Ивановичу, какая скучная у меня жизнь, я не могу поехать, например, летом на юг, а многие наши девчонки, Валя Азарова, например, ездили в Геленджик. А вот теперь отменилась поездка в Москву. Николай Иванович стал утешать меня: «Да подождите немного, Люся. Будете работать – ещё и за границу поедете!» Мне такая поездка вовсе казалась из области запредельной фантастики. Ах, как хотелось красивой интересной жизни! Иногда мне снились прекрасные сны. Ну вот, например, такой, который я даже записала в книжечке-дневнике. Мне снилось: «Где-то на далёком севере, среди сверкающих льдов и замков, я была совершенно одна, но совсем не чувствовала своего одиночества. Лёд был гладкий, голубой и лучистый. Я чуть толкнулась ногами и заскользила по нему, как балерина, на одном большом пальце. Легко, светло и радостно».

Иногда мне снились ощущения. Такая запись: «Мне снилось, что мне легко, в душе рождалось какое-то светлое, большое чувство. Я проснулась с этим ощущением».

Осенью наш курс должен был пройти педагогическую практику в одной из лучших школ Свердловска. Мне достался 8 Б класс, и в нём я должна была вести уроки химии. К своей учительской деятельности я отнеслась без энтузиазма. Так, 18 сентября 1961 г. я записала в дневнике: «Сегодня у меня нет урока. Ух, как я обрадовалась! В классе надо жить, а я словно играю роль учительницы, и притом плохо играю».

Мы всем курсом на время стали учителями. В какой-то степени это веселило нас, вносило в нашу студенческую жизнь некое разнообразие. Теперь мы должны называться только по имени-отчеству. И очень нас забавляло, когда случались такие вот курьёзы: Ийка только что закончила урок в 7-м своём классе, кто-то из нас заглядывает в класс и обращается к ней: «Кузя! Ты скоро? Тебя подождать?» Но вскоре мы перестроились и уже после практики, когда необходимость звать-величать по имени-отчеству отпала, мы могли, например, в присутствии Есафова сказать Фимке Ковалёву: «Ефим Григорьевич! Ты куда, старый перечник, засунул мой конспект?»

Жизнь моя на пятом курсе внешне шла в том же ключе, что и раньше. Вскоре вернулась моя, ставшая обычной в течение долгого времени, забота, как мне привлечь к себе внимание Вали Анисимова. Это превратилось уже в какую-то навязчивую идею. Сейчас мне удивительно, как я могла влюбиться, совсем не зная его в разных обстоятельствах жизни. Я знала его только поющим, и его голос очаровал меня.

24 сентября после долгого перерыва я увидела его на репетиции нашего хора, снова пришла в смятение чувств, снова родилась мечта. Неопределённость отношений стала меня изводить настолько, что я решила действовать. Прежде всего надо нам встретиться наедине и поговорить – решила я. Но как это сделать? На репетициях, во время концертов нас всё время окружали люди. И я решила написать Вале записку. Тоже мне – Татьяна Ларина нашлась! Записку написала, но чтобы передать так вот ни с того ни с сего – страшно. Носила ёе с собой, хотя видела Валю на репетициях, говорила с ним о чём-то незначащем.

27 сентября из Москвы приехала капелла Юрлова для самостоятельных и совместных с ними концертов. Мы всем коллективом поехали встречать москвичей на вокзал, по дороге совершили налёты на газоны, нарвали цветов.

Начались репетиции хора с симфоническим оркестром, отчего потом голова гудела. Это было для всех наших хористов непривычно. До этого мы пели обычно а капелла или же под аккомпанемент на рояле нашего концертмейстера Нины Грошиковой. Репетиции проходили то в Оперном театре, то в филармонии. В Оперном театре я увидела закулисье, научилась находить в нём все ходы-выходы. И вот 30 сентября, когда в Оперном шла опера «Опричник», в которой партию Басманова пел Валя (он был стажёром), я расхрабрилась и во время антракта прошла за кулисы. Впервые увидела загримированных артистов, вблизи их лица казались чересчур намалёванными да ещё были и потными после выступления на сцене; их бутафорские наряды выглядели тоже сшитыми топорно из раскрашенных тканей – словом, всё не настоящее и не такое уж красивое, как это смотрелось из зала.

За кулисами Валю я не нашла, попросила другого «опричника» позвать его. Валя буквально примчался, но, увидев меня, удивился; вероятно, ждал кого-то другого. Однако ж мы немного поговорили. Я чего-то сказала о своих впечатлениях от спектакля, от его пения, а потом, когда начались звонки, передала ему записку и покинула кулисы.

На очередной репетиции он сам назначил мне встречу! «Давай встретимся!» – сказал он. Я от замешательства не спросила, когда и где. В это время к нам подбежал вездесущий Герка Иванцов и сказал, что Валю срочно вызывают к телефону. И он ушёл. Но я не теряла надежды, что в самые ближайшие дни мы увидимся. Ведь у нас предстояла запись в телестудии. Однако «опричник» мой не появился и там.

Я продолжала ждать и горестно думать в своих предчувствиях, что мне предстоит выслушать отповедь Онегина. Если бы я была нужна ему, он бы искал встреч со мною.

Снова репетиция. На сей раз он был. Подошёл ко мне. Но около нас опять крутились люди, поэтому мы говорили односложно. Я что-то лепетала о своей вине, о том, что навязываю ему наши встречи, когда он так занят. А он сказал: «Не в этом дело. Ты не виновата». Ещё я узнала, что после окончания консерватории он хочет петь в Москве, что первоначально он поступал в Гнесинку, а в Свердловск попал по обмену студентами. Словом, у него были далеко идущие планы, и, как я поняла, мне в его жизнь соваться не следует. Ему предстоит долгий и трудный путь артистической карьеры.

И снова он надолго исчез из поля моего зрения. Я ругала себя за проявленную инициативу. На что ещё надеюсь? Неужели не ясно, что мы находимся на разных орбитах?

Так и продолжалось. Днём я была учительница в школе. Вечером – трепетная Татьяна.

В классе я стала держаться увереннее. Некоторые уроки были у нас «зачётными», то есть проходили в присутствии комиссии с кафедры педагогики. В моём 8-м классе шёл трудный для освоения материал о грамм-атомах, грамм-молекулах. Ученики относились ко мне хорошо, ругали своего учителя по химии и уговаривали меня остаться у них навсегда. И теперь, плохо усвоив материал и не желая меня подвести перед зачётной комиссией, ученики решили предупредить меня перед уроком и ничего лучшего не придумали, как сорвать мне урок. Они предложили: «Давайте мы скажем, чтобы зачётный урок отменили, потому что мы ничего не поняли и домашнее задание не сделали!» Да кто же им отменит урок? Опять же получалось, что они не поняли, так как я на прошлом уроке не сумела им втолковать про эти грамм-молекулы. Я запаниковала: что мне делать? Весь мой конспект урока летит к чертям. Конспект нужно было представить педкомиссии. И мы должны были в нём подробно писать план урока, вплоть до начального обращения: «Здравствуйте! Садитесь. Кто дежурный? Кто сегодня отсутствует на уроке?» И так далее. И я решила перестраиваться на ходу. Начала урок не с проверки домашнего задания, а с моего краткого повторения материала предыдущего урока. Немного схитрила, вызвав к доске одну из лучших учениц класса. Она добросовестно рассказала мне про грамм-атомы и грамм-молекулы. Я стала развивать тему. Приводить разные примеры. В общем, урок прошёл нормально, но я, конечно, совсем не успела объяснить новый материал. После урока педкомиссия потребовала от меня объяснения, почему я отступила от написанного плана и вернулась в прошлый урок. Я честно рассказала. Мне поставили за урок четвёрку.

Но мне и без комиссии приходилось постоянно «перестраиваться» на уроках. Нам запрещалось выставлять двойки в журнал, чтобы после нашей практики не снижалась отчётность по успеваемости настоящего учителя химии. Об этом он сам нам сказал. И во время опроса моих учеников я ходила по классу, чтобы лучше слышать отвечающего, и если не слышала что-то, подходила к лучшей ученице класса и спрашивала её: «Согласна ли она и всё ли правильно ответил её одноклассник». Надо было мне находиться на кафедре, а я почти весь урок разгуливала по классу. Естественно, от учеников я скрывала свою глухоту.

И такое случилось во время моей практики. Вызываю к доске отвечать не самого отсталого ученика, а он хлопает своими пушистыми ресницами, смотрит на меня, краснеет и молчит. Помятуя о запрете выставлять двойки в журнал, ставлю точку против его фамилии и предупреждаю, что на следующем уроке снова спрошу. Но и на следующем уроке он молчит. Пожаловалась Ефиму Ковалёву, моему однокурснику: непонятно, мол, что с парнем и почему он молчит.

– А что тут непонятного? – смеётся Фимка. – Он влюбился в тебя!

И я снова перестроилась. Заготавливала несколько бумажек с заданиями написать схемы таких-то реакций и усаживала несколько учеников, включая «влюблённого», за первыми партами. А какую-нибудь отличницу или хорошистку вызывала отвечать к доске. Тем самым и опрос учеников по теме урока активизировался, и на объяснение нового материала у меня оставалось больше времени. И «влюблённый» парень правильно записывал все схемы реакций, получая хорошую оценку в журнале.

И надо было проводить и внеклассную работу. На химфаке нам преподавали «Научный атеизм» и нам рекомендовали проводить беседы с учениками с проведением химических опытов, «показывая, как попы дурманят народ мироточивыми иконами» или, «как кровь может выступить на иконах». Я отказалась вести классный час на эту тему, мотивируя свой отказ тем, что никогда не бывала в храмах и не видела мироточивых икон. Чаще говорила с учениками «на классном часе» о каком-нибудь новом фильме или о прочитанной книге. В конце практики педкомиссия мне выставила оценку «отлично» за уроки и «хорошо» за внеклассную работу.

Вот такая сплошная чересполосица в моей жизни: днём я примерная учительница, вечером артистка хора. Мы репетировали в Оперном театре «Патетическую ораторию» на слова Маяковского. Из Москвы приехал композитор Свиридов. Тогда его имя не было столь известным, как в дальнейшем. Ну-ка, какие композиторы вблизи? Ничего особенного: дяденька как дяденька. В клетчатой рубашке, какой-то домашний и очень простой в общении. В перерыве репетиций мы окружили его. Тон разговору задавали Лёня Сахарный и Эмма-журналистка. А я стояла рядом и вклинивалась в общий разговор. Сейчас я уже не помню, о чём мы говорили. Но в конце беседы композитор нас всех пригласил к себе домой, если мы вдруг окажемся в Москве. Дал адрес и телефон. Поскольку у меня одной оказалась ручка в сумочке – я же примчалась в Оперный театр из школы, – то он записал моей ручкой на клочке бумаги: «Москва, Огарёва, 13, кв. 25. Тел. Б9-78-28. Свиридов Георгий Владимирович». А я, дура такая, всё это переписала в записную книжку, а бумажку не сохранила. Ей бы сейчас с личным автографом знаменитого композитора цены не было.

Во время разговора со Свиридовым нас снимал для газеты фотокорреспондент. Через пару дней снимок оказался в «Вечернем Свердловске». И я на переднем плане в Алёнином свитере, который она дала мне поносить.

Фотография в газете «прославила» меня, прежде всего, в глазах моих учеников. Они возбуждённо галдели перед уроком: «Людмила Андреевна! Посмотрите – Вы в газете!» Вот именно: Я – в газете, а не композитор из Москвы.

А вот о том, что случилось спустя несколько дней, моим ученикам не следовало знать.

Перед вечерним нашим концертом была дневная репетиция в Оперном театре. Мы пели вместе с капеллой Юрлова, и нас было много – еле уместились на станках. Стояли очень плотно, между мной и моими соседями не было ни малейшего зазора. Словом, не пошевелиться. Непосредственно за моей спиной второго альта, стоял бас из Юрловской капеллы – толстый и солидный дядька. И вдруг во время нашего пения он стал поглаживать мою задницу! Я чуть не вскрикнула, но надо было петь. Ребята это видели и, конечно, после репетиции стали смеяться и подшучивать: «Александр Иванович! Всё расскажем Вашей супруге, как Вы попку нашей Люсеньки гладили!» А я заливалась краской стыда.

И конечно, нас, девчонок, очаровал во время репетиции Александр Юрлов. Небожитель! Какие у него «говорящие» выразительные руки, когда он дирижирует! Как и наш Вадим Борисович, он показывал, как не надо петь, и слышал в гуще хора каждого! Услышав фальшь, нам, девчонкам, делал замечания мягко. Но один раз подозвал к себе нашего Гену Бабушкина, что-то сказал ему на ухо, и тот смущённый отошёл на своё место. В перерыве я подошла к Генке и спросила:

– Что он тебе сказал?

– Обматерил меня!

Вечером, после концерта, у нас был совместный расслабон-пьянка в ресторане «Большой Урал». Я выбрала мальчика поинтереснее из юрловской капеллы, он и был за нашим столиком. Второй парой села наша хористка Эмма Абайдулина (будущая жена Эльдара Рязанова) и тоже с юрловцем. Пили не так уж и много, но с голодухи с самого утра я сильно захмелела от шампанского. Мне стало дурно, и я решила проветриться на улице. Пошла одна, очень не хотела, чтобы меня кто-нибудь сопровождал, так как меня мутило, и мало ли что со мной могло произойти. Хорист-юрловец, как настоящий джентльмен, увязался за мной. К счастью, со мной ничего плохого не произошло: на воздухе мне полегчало. Мы сели на скамейке в сквере перед Оперным театром. И это рядом с гостиницей «Большой Урал» – место, популярное среди свердловских путан, чего я по своей наивности тогда не знала. Мальчик-хорист оказался скромным и порядочным. И тут я испытала второй шок за день. Перед нами возникли в дымину пьяные Вадим Борисович и А. А. Юрлов и запросто встряли в нашу беседу. Два бога – и надо же! Они называли себя «Вадик» и «Саша», несли какую-то пьяную чушь, а потом Юрлов промычал: «Ну, я пошёл к Вадьке ночевать, а вам я могу дать ключ от моего номера!» Я и вовсе обалдела: «За кого он меня принимает?» Мальчик Володя тоже смешался. Ключ мы, конечно, не взяли. Я в душе переживала, почему Вадим не возразил Юрлову, что я не из тех, кому можно предлагать ключ от номера в гостинице! Ведь Вадим относился ко мне всегда так по-отечески и называл Люсенькой!

Но приключение на этом не закончилось. Только наши обожаемые дирижёры ушли, к нам подошёл милиционер. Дескать, что это вы делаете в глухую ночь в сквере? А времени действительно было около 12 ночи. Спросил документы. Парень показал пропуск в гостиницу, я – студенческий билет. Милиционер сказал парню: «Вы можете идти, а с девушкой будем разбираться». И парень испарился. Как он мог так поступить – бросить меня на произвол? Милиционер приказал мне идти в отделение милиции при гостинице. Студенческий билет у меня отобрали. В общем, приняли меня за проститутку, несмотря на то, что я доказывала им, что я сегодня пела на концерте и, мол, видите? – на мне концертное платье. Хмель давно слетел с меня. Я испугалась по-настоящему, когда милиционер заявил, что завтра он позвонит в деканат и проверит, какая я такая студентка и что я делала в 12 часов ночи у гостиницы. Я представила себе нашу строгую Мар Андру – кошмар! Я устала, глубокая ночь, и меня не отпускают.

Ближе к трём часам ночи в отделение пришёл ещё один милиционер – пожилой дядька. Тот выслушал мои объяснения ещё раз, поверил мне, отдал студенческий билет и отпустил. Трамваи, конечно, уже не ходили, и мне предстояло пешком топать от Оперного театра до общежития на Чапаева. Пожилой милиционер сообразил, что не годится отпускать меня одну. Крикнул: «Старшина! Проводите девушку до общежития!» Пришёл молоденький милиционер. Идём. Кругом безлюдье и ночное безмолвие. Где-то на улице Декабристов милиционер вдруг зашептал: «Какая ты милая!» и полез целоваться. Это был третий мой шок за день. В подсознании у меня крутились ещё стихи Маяковского из оратории. Наверное, поэтому я пробормотала от неожиданности словами Маяковского: «Ну вот: моя милиция меня бережёт»! И милиционер устыдился. Молча довёл меня до общежития. На прощание спросил, не хотела бы я с ним пойти в кино. «Ох, век бы не встречаться с вашим братом!» – подумала я. Отказала: уезжаю, мол, с хором на гастроли.

Когда я вошла под утро в 29-ю комнату, девы только и сказали: «Ну ты, Люси, даёшь! С утра тебя нет».

Да ну вас, девчонки! Хорошая я! Вот не знают они, что мне нужен только Валя. На концерте его не было, а я так надеялась. И через несколько дней, узнав, что он поёт в спектакле, я помчалась к окончанию спектакля к Оперному театру. Он вышел с группой артистов и не заметил меня. И, помня наш довольно-таки прохладный разговор, я не решилась окликнуть его. В дневнике я оценила свой поступок как дурацкий. К тому же на следующий день от стояния на холоде я заболела.

В дневнике записала: «Болеть продолжаю, но немного ожила. Целый день пишу письма, заметки для газеты, оформляю дневник. Пришла одна мысль: за год прочитать Карера».

Эк, куда меня завело! Для какой газеты оформляла заметки – убей, не помню. И Карера – толстенный том «Органической химии» – прочитать тоже, видать, с больной головы собралась. Надо сказать, на этом томе рукою Фимы Ковалёва было написано изречение, кажется, из «Козьмы Пруткова»: «Учись, мой друг! И подобно мудрецу ты достигнешь того, что будешь иметь право сказать, что ничего не знаешь». И подпись рукою Фимки: «В. Анисимов».

Значит, моя тайна давно не была тайной. Вон – и Фимка уже в своём дурашливом настроении подшучивает надо мной.

Да, нет! Девушка я всё равно была серьёзная. Об этом говорят записи в записной книжке.

«21 октября 1961 г. Получила зачёты по обеим практикам. Теперь я – полуспециалист».

«24 октября 1961 г. Целыми днями пропадаю на химфаке».

«29 октября 1961 г. «Севильский цирюльник» в Оперном театре. Прелесть! И сама опера, и исполнение. Локшин, Клёнов, Войта, Экало».

Перечислила имена свердловских артистов, гремевших тогда в театральной публике. Сын артиста Оперного театра Володя Экало пел в нашем хоре. Приходил на танцы в общежитие и однажды появился на химфаке. Нас увидел В. И. Есафов и ехидно сделал мне замечание:

– А Экало-то ухаживает за тобой! Да зачем он тебе нужен? Жёлтый, как лимон. Разве тебе такие парни нужны?

Я пробормотала:

– Он в хоре у нас поёт и просто так зашёл за мной перед репетицией.

– Знаю я эти «просто так». Да и тебе надо очистку твоих камафаратов закончить, а не в хоре петь!

«1 ноября 1961 г. Хочется учиться многому. Так ведь кто сказал, что с окончанием химфака всё остановится? Впереди так много дела».

«4 ноября 1961 г. Концерт в университете. «Жара плыла. Была жара».

«5 ноября 1961 г. Снова концерт… в институте охраны материнства и младенчества. Ха! Сплошное ха-ха!»

И ничего не ха-ха! Перед ответственным концертом в Оперном театре – мы должны были петь Ораторию Свиридова – Вадим Борисович решил устроить прогон исполнения в разных местах, желательно, не очень публичных в культурных кругах Свердловска. Это была своего рода генеральная репетиция. Надо сказать, нас так горячо везде принимали. А «ха-ха» потому, что мы шли в институте охраны материнства и младенчества по длинному коридору и видели за стёклами витрин заспиртованные в банках человеческие эмбрионы. Ребята хохмили: «Надо же! Сколько спирта вместе с закуской!»

«6 ноября 1961 г. Концерт в Оперном. Потом относительно весёлый разговор с Валей. Потом большой зноздёж на собрании. В общем, хорохория».

Концерт прошёл блестяще. Зал Оперного театра был заполнен до отказа. Присутствовала музыкальная элита города. У меня сохранилась программа концерта. В первом отделении была «Патетическая оратория» для баса, меццо-сопрано, смешанного хора и симфонического оркестра. И наш хор пел.

Во втором отделении пел русскую народную песню «Из-за острова на стрежень» солист Свердловского оперного театра В. Анисимов.

Большой зноздёж вряд ли был у меня с Валей – тут всё было так серьёзно. Просто мы с хористами расслаблялись после ответственного концерта и дурачились.

Но и обычная студенческая моя жизнь текла своим чередом. Я записала в дневничке план дальнейшего своего культурного роста: «В совершенстве овладеть языками: английским и немецким. Быть хорошо подкованной в музыке, в литературе и вообще в искусстве. Вот моя программа на будущее. Кое-что я делаю уже сейчас, но сейчас главное – химия. Я не хочу быть узким специалистом. Сделать свою жизнь интересной и полезной – это зависит от меня самой».

А сны-то какие мне стали сниться. Записываю в дневнике: «Сон. Синий воздух. Синее небо. Падают медленно крупные снежинки. Кругом снег. Я лежу в купальнике на снегу под жаркими лучами солнца, мне ни капельки не холодно. Кругом синё и бело. И хотя я одна, у меня в душе ощущение покоя, света и… счастья». Ну прямо – «очарованная душа» какая-то!

Ещё одна запись: «Я заметила давно, что редко-редко не звучит мелодия у меня в голове. Даже, если я сплю, что-то тихо поёт во мне. Но сейчас это печальные звуки, грустные».

И ещё запись: «Всё льётся, бьётся. Не могу работать. Завтра я его увижу!»

Я его увидела в Оперном театре со сцены. Он пел партию Валентина в «Фаусте». Пел хорошо. Я слушала из зала и млела. Хотела пойти за кулисы в антракте, но сдержалась.

А потом я узнала, что он куда-то надолго уехал.

4 и 5 декабря Вадим Борисович пригласил весь хор к себе на дачу в Раскуиху. Это была чудная и весёлая поездка. Катались на лыжах, дурачились, травили анекдоты.

Запись в дневнике: «Сегодня утром, пока все спали, я тайком убежала в лес на лыжах. Погода была мягкая. Снег немного подмёрз. Деревья стояли и словно думали. Тихо. Прелесть! Давно такого не было».

Ещё запись: «Обычно в это время года я хандрю. А нынче целый год для меня весна. Каждый день для меня – надежда. Каждый вечер – мечта и ожидание. И «это» не приходит».

А вот запись о нашей 29-й комнате: «В прошлом году мы смеялись: Сидорова, Гаврилова, Никифорова, Анисимова. Запутаемся, кто есть кто. Смеяться-то смеялись, а вот ничего ни у кого не сбылось. Это уже не смешно».

После вечернего чаепития мы, девы, по обыкновению хохмили перед сном. У каждой в то время был «кадр», носящий одну из приведённых выше фамилий, и мы веселились: «Вот выйдем замуж и все перепутаемся: кто Гаврилова, кто Никифорова, кто Анисимова, а кто Сидорова. Через несколько лет будем гадать: Алка у нас кто – Гаврилова или Никифорова? А Люси? А Ийка? А Нинель?» И мы хохотали. Именно тогда я сказала девчонкам, что свою девичью фамилию Кузьмина не сменю, за кого бы ни вышла замуж. И слово своё, спустя годы, сдержала. Осталась Кузьминой, выйдя замуж за … Иванова.

22 декабря, мой день рождения отметила концертом Давида Ойстраха в филармонии. Девчонки тоже были. Передали Ойстраху записку, что вотде у нашей подруги день рождения, и она хотела бы услышать «Рондо-каприччиозо» Сен-Санса в его исполнении. И он играл сверх программы!

Перед самым Новым годом я записала в дневничке стих Роберта Бернса:

«Ропот сердца отовсюду посылать тебе я буду». И собственные слова: «Ещё один год прожит. Песня о несбывшейся мечте… Но ещё не всё потеряно. Я живу. Жизнь идёт. Надежда ещё не умерла… А грустно всё-таки».

С таким настроением я закончила последний студенческий Новый год, ещё не зная, что следующий мой Новый год – тагильский – будет преддверием самых счастливых и светлых дней в моей дальнейшей жизни.

Неужели я такой была – страдающей от неразделённой любви? Да нет. Это я в своих потаённых записях ною. А в реальной жизни я была всякой: и серьёзной, и весёлой. Но не страдающей мечтательницей. Стоит перелистать альбом с фотографиями и убедиться в этом. Меня и для газеты фотографировали. Одна из фотографий в нашей университетской многотиражке в рубрике «Наши дипломники». Подпись под фотографией такая: «У студентов пятого курса химического факультета 7 февраля начался последний учебный семестр. Сейчас пятикурсники трудятся над экспериментальной частью своих дипломных работ. На снимке: Людмила Кузьмина за выполнением дипломной работы «Получение эфиров эль-камфарной кислоты».

Эта фотография взбудоражила мужскую часть нашего хора: вот, оказывается, какая наша Люся! Дело в том, что в хоре я отнюдь не выделялась среди продвинутых журналистов да историков, да и голосом не вышла – так, всего-навсего скромный второй альт во втором ряду. Знали бы они, что и на химфаке я была просто Люся и не особо выделялась по успеваемости – была средненькая хорошистка. И попала я на корреспондентский снимок, потому что приглянулась корреспонденту своей фотогеничной мордочкой. Я случайно шла мимо него по коридору химфака, он тормознул меня и повёл в лабораторию фотографировать. А в деканате Мария Андреевна назвала ему вовсе не меня, а безногого отличника Гену Овчинникова да отличницу Люсю Ишимникову. Он их тоже фотографировал, но вот Гену в газету почему-то не поместили – вероятно, лицом не вышел. А мы с Люсей вдвоём попали ещё и в городскую газету «Вечерний Свердловск».

Но я никогда не была «синим чулком», пропахшим химией. В этом можно убедиться по такому поздравлению девчонок 29-й комнаты.

«В студенческом общежитии,

по ул. Чапаева, 16.

Март 1962 г.

Дорогая Людмила Андреевна!

Поздравляем Вас с женским днем 8 Марта и желаем Вам только хорошего в Вашей дальнейшей жизни. В этот радостный для всех нас день мы с болью в сердце отмечаем проскальзывающиеся в последнее время некоторые недостатки в вашем некогда достойном поведении. Особенно горько останавливаться на том усиливающемся интересе к алкоголю, который совсем не вяжется с Вашим хрупким видом и нежным сердцем. Вы должны помнить, что алкоголь разрушающе действует на человеческий организм, а особенно на организм женщины. Поэтому мы настойчиво советуем Вам избегать поглощения алкоголя в таких порциях, как это было в ночь с 24-го на 25-е февраля и во время вашей гастрольной поездки в Омск.

В вышеназванном городе Вы недостойно вели себя с мужчинами. Вами, старой испорченной женщиной, было совращено с пути истинного нежное, чистое создание – мальчик Боря с голубыми глазами. Несчастный Боря!! Он не знает, что на Люсином пути таких Борь было много. Они, как полевые цветы, были сорваны и погублены ею. Одновременно с этим Вы не оставляли в покое и более взрослых мужчин. Хитростью, красотой и лестью Вы сумели завлечь в свои коварные сети гражданина Ванюлина – человека с развитой грудью и прекрасными бицепсами. А Вы подумали о том, что стало с гражданином Ванюлиным (он же Омский) после Вашего отъезда? Так что теперь мы Вам советуем, когда Вы будете находиться в гастрольных поездках, вести себя, как положено порядочной женщине – студентке химического факультета Уральского университета им. А. М. Горького.

Но все эти отрицательные черты не могут затмить лучшие стороны Вашего характера, которые позволяют нам надеяться, что в будущем из Вас вырастет советский человек, достойный жить при коммунизме, путь к которому начерчен программой 22-го Съезда партии».

Такое шутливое поздравление от лица девчонок накануне женского праздника 8 Марта сочинила моя однокурсница и тоже органик Валя Азарова.

В послании подруги отмечена гастрольная поездка нашей студенческой капеллы в Омск. У меня эта поездка чуть не сорвалась из-за отравления алкоголем на общежитской пирушке накануне поездки. При этом я выпила не так уж и много и всего лишь полстакана портвейна, но отравление было столь сильным, что я потом пластом валялась на кровати всю ночь, тогда как все другие участники застолья были наутро в полном порядке. Что же это было со мной?

Дело в том, что весь день накануне пьянки я трудилась в лаборатории на химфаке. Я экстрагировала синтезированные мной камфараты из реакционной смеси с помощью диэтилового эфира. В вытяжном шкафу для меня не нашлось места, и работала я в коридоре на широком подоконнике, используя закрытую делительную воронку трёхлитровой ёмкости. Если бы это увидели Есафов или Николай Иванович, мне бы здорово попало за несоблюдение правил пожарной техники безопасности – могла бы запросто сгореть от случайной искорки огня, но мне очень хотелось быстрее закончить эту часть работы. За ночь мои камфараты подсохли бы в эксикаторе, и на следующий день можно было исследовать их свойства.

При наливании диэтилового эфира в воронку вне вытяжного шкафа я, видимо, надышалась его парами, а вечером в общежитии ещё и выпила портвейн. Эфир усилил действие алкоголя. Всю ночь меня корёжило, рвало какой-то зеленью, были даже галлюцинации – видела какие-то страшные рожи. Утром следующего дня я не могла подняться с постели, а к вечеру надо было ехать на вокзал – наш хор уезжал на гастроли в Омск. Я, чувствуя себя хуже некуда как, передала Серебровскому через хористов свой отказ от поездки. Однако к вечеру я всё-таки оклемалась и, так как мне очень хотелось поехать на гастроли, я с пустым желудком, сине-зелёная и слабенькая, поехала на вокзал. Билет на меня из-за моего отказа не взяли, и я поехала зайцем.

В Омске нас разместили в общежитии курсантов речного училища, предоставив нам «каюты» сразу двух этажей. Но с других этажей, несмотря на строгий запрет начальства училища, в наши девичьи «каюты» стали захаживать молоденькие мальчики-курсанты. И вот такой курсант по имени Боря «причалил» ко мне. Никакого особого «зноя» у нас с ним не было. Посидит в нашей комнате, поговорим, и он уходил. Но потом он пришёл провожать меня на вокзал. С цветами. И на виду у всего хора и Вадима неожиданно крепко поцеловал меня прямо в губы, что вызвало град шутливых замечаний в мой адрес от наших хористов. Я была страшно смущена. Особенно стыдно было перед Вадимом: «Что он подумает обо мне?» Вероятно, хористы потом раззвонили по общежитию эту небольшую мою амурную историю. Но, скорее всего, я сама и рассказала своим девам об этом моём маленьком приключении.

В Омске мы с успехом исполняли «Патетическую ораторию на стихи Маяковского» Георгия Свиридова. Солировали студенты Свердловской консерватории, в том числе молодой бас-студент с неблагозвучной фамилией Ванюлин. Звали его Владимиром. Из-за неблагозвучности фамилии было решено объявлять его под псевдонимом. Наши шутники-хористы предложили называть его так: Владимир Омский. Мы-то смеялись при этом, но солист, наивный парень с деревенскими корнями, с типичными крестьянскими чертами лица, с мощным чубом (зато бас у него был самый настоящий певческий, уже обработанный профессионально в консерватории), не понял наших шуток и с готовностью принял этот звучный псевдоним. И когда наша конферансье Маша Дергачёва объявляла его со сцены словами: «Поёт Владимир Омский!», в зале среди омской публики неизменно витало оживление. А мы продолжали над ним подшучивать в свободное от концертов время. Я, изображая глубокое почтение к этому парню, важно попросила у него автограф. Он на полном серьёзе отнёсся к моей просьбе и подарил свою фотографию с подписью, на которой он был изображён… голым по пояс, с согнутыми в локтях руками, демонстрируя свои хорошо развитые бицепсы и сильную грудную клетку. Теперь объектом шуток стала уже я, и девчонки-подружки в общежитии стали острить на мой счёт, предлагая «для возбуждения» повесить сию фотографию над моей кроватью.

Наши небольшие пьянки-гулянки в 29-й комнате вносили некую разрядку в напряжённую студенческую жизнь на химфаке.

Пишу в дневничке:

«4-е апреля 1962 года:

Устала до чёртиков, а фактически ничего не сделала. Полдня возилась с углём, через который никак не фильтровалось. Как сюрприз – вакуум-перегонка ди-С6Н13-камфарата шла с разложением. Чёрт знает что! Легче становится, когда запою что-нибудь».

«11 апреля 1962 г. Солнце, солнце! Весна… А я хожу опустившаяся, грязная, лохматая. Дипломная работа».

«13 апреля. Мне снилось море с искристой голубой водой. Берег, усыпанный малахитовыми плитками с живыми узорами. Посмотришь на одну – там дремучие леса или горы. Посмотришь на другую – там реки в зелёных берегах. И мне снилась любовь… И голубая, искристая радость!»

Поэзия наполняла меня, но сама я стихи не писала: некогда, да и не могла выразить всю полноту моих чувств. Пением мне удавалось это лучше.

«19 апреля. Ощущение духовной свободы у меня бывает только во сне. Вот сегодня мне приснилось, что я плыву по сверкающему озеру, совершенно одна, и мне было так легко и свободно. Я не плыла, а летела».

«22 апреля. Утро. На улице снег. В душе у меня поют скрипки песню о несбывшейся мечте. Сегодня ночью я убедилась, что кое для кого я тоже стала песней о несбывшейся мечте. Поздно вечером неожиданно приехал с вокзала Ник. На вокзале остались его жена и маленькая дочка. Все они были в Свердловске проездом, и Ник сказал жене, что ему надо повидаться в городе с одним другом».

Комендантша не пустила его наверх к нам в комнату: было поздно, девчонки спали. Вызвала меня вниз, и мы с Ником стояли в тамбуре перед входной дверью.

Ник поинтересовался, не собираюсь ли я замуж за того парня, который у меня был год назад. Я открыла ему свой обман:

– И не собиралась, так как никакого парня, за которого бы я пошла, у меня тогда не было.

Он переменился в лице и спросил:

– Скажи, Люся, если бы я сейчас был холост, пошла бы ты за меня?

Я ответила:

– Нет. Потому что со мной ты не стал бы счастлив. Я уверена, что всё идёт к лучшему.

Вот так завершился мой детский семилетний роман – песня первой любви. Больше я никогда Ника не видела, хотя многое о его жизни знала от братьев и от Ани, жены старшего брата.

Вернусь в май 1962 года, когда в будущем времени всё было так неопределённо. Записываю в дневнике:

«1 мая 1962 г. Последний студенческий май. Он ассоциируется у меня с «Голубыми канарейками» – этакой нежной, сентиментальной мелодией. Тепло, даже жарко. Природа расщедрилась: нате вам, люди, хорошую погоду!»

«4 мая 1962 г. Самый своеобразный человек на химфаке – Есафов. Его все побаиваются, но он интересен. Горе тому, кто попадётся под его горячую руку. Но прекрасный рассказчик».

В лаборатории Есафов часто оставался и проводил какие-то свои эксперименты, но и при этом он веселил нас. Однажды Галка Быкова потеряла прибор для определения гидроксильных групп (О-АШ) по Чугаеву. Кто-то просто переставил прибор с подоконника на стол, уставленный разной химической посудой и приборами. А Галка смотрит на окно и, как сказал Есафов, схватилась за голову. При этом Есафов жестами изобразил, как она приставила ладонь козырьком к глазам, и стал прищуренными глазами пялиться на окно.

– Так вот, – продолжал он свой рассказ. – Нет прибора. Галиночка схватилась за голову и побежала к Зое Георгиевне. Зоя Георгиевна сказала: «Ой, батюшки!» – и тоже схватилась за голову. А прибор-то рядом стоит. Во-о-т он! – и делает заключение:

– Отныне ты не Галина Петровна, а Фефёла Петровна!

И долго он так и называл Галку. Ну а Зоя Георгиевна – это наша лаборантка на кафедре, она частенько помогала нам, а то и прикрывала какие-то наши огрехи в работе от гнева наших наставников.

В другой раз, закончив мою работу, я стала протирать спиртом малюсенькую линзу от рефрактометра немецкой фирмы «Цейс» и потому страшно дорогого прибора, но случайно уронила линзу на пол. И тут произошла какая-то мистика: стёклышко исчезло. Я боялась наступить на стёклышко и раздавить его, поэтому разулась и никого не подпускала к моему столу. Ползала на четвереньках по полу – нет стёклышка! Проверила подошвы обуви своей и всех, кто хоть на метр подходил близко – может, стёклышко прилипло к чьей-то подошве. А прибор надо сдать лаборантке в полном порядке. Сказала Зое Георгиевне, что потеряла линзу, и значит, прибором пользоваться нельзя. Зоя Георгиевна огорчилась и покачала головой:

– Ой, что тебе будет, Люсенька! Надо пойти сказать Вячеславу Ионовичу.

Я чуть не плачу. Стою у стола в полном расстройстве и со злости на себя пинаю старые, сломанные и безхозные лабораторные весы под столом. И вижу, стёклышко с характерным звуком падает с верха корпуса весов на пол. Как оно попало на весы под столом? Отскочило от плитки на полу, когда падало? Мистика!

На пятом курсе нам, дипломникам, уже доверяли работать в лаборатории подолгу одним. Ведь иной раз синтез и вакуум-перегонка длились так долго, что приходилось задерживаться по вечерам, когда дневная смена у сотрудников кафедры заканчивалась. Мы много проводили времени в лаборатории; иногда до глубокой ночи в наших колбах кипело и булькало, прерывать синтез было нельзя. У моей подружки Алёны научным руководителем был сам Есафов, и она работала на него – проводила «Исследования в ряду 1–6 диолов» по его тематике. Однажды она, закончив свою работу, уехала в общежитие, а мы с Ефимом остались химичить вдвоём. Мою реакционную смесь с температурой кипения выше 100 градусов нельзя было нагревать в стеклянной колбе на водяной бане, и для этой цели применялся легкоплавкий сплав Вуда в фарфоровой чаше, а чаша закреплялась на кольце над обычной электроплиткой. Сплав Вуда состоит из смеси висмута, олова, кадмия и свинца с температурой плавления 65 градусов. Видимо, я неплотно закрепила горлышко колбы в зажиме, колба просела вниз и ударилась о дно фарфоровой чаши в то время, когда сплав был уже нагрет до высокой температуры. Ну и колба моя треснула, реакционная смесь вылилась поверх нагретого сплава и вспыхнула. Столб пламени перед моим лицом. Я работала на обычном лабораторном столе, а вытяжной шкаф находился сзади меня и был, к счастью, выключен. Иначе бы столб пламени отклонился в сторону меня, могли вспыхнуть мои волосы и одежда. Я схватила асбестовое одеяло, крикнула Фимке: «Помоги!», и мы вместе загасили пламя одеялом. Но в воздухе пахло копотью и гарью. Опять командую Фимке: «Закрой дверь шваброй, чтобы никто не вошёл»! Не дай Бог, войдёт Зоя Георгиевна или ещё хуже Николай Иванович или Есафов! Ух, попадёт мне! Открыла форточки, включила вытяжной шкаф, чтобы скрыть «следы своего преступления». О том, что я могла сгореть или лишиться глаз, я не думала.

Пишу в записной книжке:

«5 мая 1962 г. Была защита курсовых работ. Я слушала, а думала о моей дипломной. Скоро и мне предстоит защищаться, только перед более солидной комиссией».

Вскоре нам предстояло «распределяться» на работу. Тогда после окончания вуза полагалось отработать там, где требовались специалисты. Заявки от предприятий приходили на химфак. Зимой пришла заявка на органиков в Новосибирск – в институт химии белка. Несколько органиков, и я в том числе, отправили наши резюме. Но потом вызов прислали одному Вите Ершову, так как не нужны были девчонки. В строящемся Академгородке не хватало жилья даже для сотрудников. Академики и доктора наук жили в тесных особнячках.

Остальные места, откуда пришли заявки для неоргаников – городишки типа: Аша, Юрюзань, Усть-Катав, Кувандык, Полевское. И для органиков и полимерщиков ничего порядочного нет. В общем, всё скоро должно решиться. Но я не отчаивалась, потому что ещё ничего пока толком не известно.

«14 мая 1962 г. Болею. Грипп. Идёт снег. Неужели деревья опять станут чёрными?»

«15 мая 1962 года. Вот он исторический день! Сегодня предварительное распределение. Места незавидные, и все здорово волновались».

В 12 часов мы собрались в 18-й аудитории, на двери которой кто-то повесил листок с изображением дипломника в виде обезьяны. Из пасти обезьяны вылетает слово: «Тише!», а мы пели хором: «Позабыт, позаброшен», «Разлуку». Пели во всё горло. Я была больна, по щекам моим струились гриппозные слёзы, тем не менее я тоже пела. Заглянула декан Мария Андреевна, удивилась нашей тоске, попросила более весёлых песен, и мы запели «Я люблю тебя, жизнь».

Наконец нас стали вызывать в актовый зал по одному. Начались первые сюрпризы и первые слёзы. А я собралась в Нижний Тагил на завод пластмасс, откуда пришла заявка на десятерых молодых специалистов. И я довольна, потому что это крупный город с крупной промышленностью.

Пишу в дневничке:

«19 мая 1962 г. Уф! Только что закончила анализы. Сижу в лаборатории с 8 утра и до 6-ти вечера. На улице несколько раз сменилась погода. Работы ещё много».

«21 мая 1962 г. Окончательно распределились. Были у ректора. Второй раз я была в его кабинете. Первый раз – на собеседовании при поступлении. Тогда я ужас как волновалась, а сейчас ни капельки. Я думала, что буду радоваться. Но мне жаль Свердловска. Ладно, не раскисай. Надо же посмотреть и другие города. Тагил рядом. Буду приезжать».

Все свердловчане со свердловской пропиской, естественно, постарались получить места в Свердловске. Валя Азарова, хоть и была свердловчанкой, пожелала ехать в Тагил вместе со мной и Аллой Светлолобовой. Но! Но она была уже в положении, и это внесло свои коррективы в её жизнь. Осталась в Свердловске, стала работать у Есафова на кафедре. Женатые получали места с учётом их семейного положения: супруги Малышевы поехали в Орск. Зубарева Радэма, Женя Беличенко получили свободные дипломы.

Главная сенсация при распределении: Ефим Ковалёв. Он должен был распределиться в Тагил, ибо туда распределилась Алёна, и у них дело шло к свадьбе. И вдруг – вот те на! Уже когда шло распределение, мы почувствовали что-то неладное. В коридоре перед ректорским кабинетом крутился какой-то человек, который потом зашёл вместе с Ефимом. Как оказалось, это был сотрудник ВУХИНА. Он привёз от института ходатайство персонально на Ковалёва. И хотя Ефим был без свердловской прописки, ему это место «сделали». Наша 29-я комната, да и все сокурсники недоумевали и были в шоке: а как же Алёна? Ну, Фимка, ну, ловкач!

Со слов Алёны, никакого предательства со стороны Ефима не было. Дело оказалось проще: против их свадьбы восстали родители с обеих сторон. У Алёны был к тому же очень строгий папа военный, да ещё и антисемит порядочный. Ну, и как жениться, когда не было ни кола, ни двора, впереди была сплошная неопределённость с работой и отсутствие финансовой поддержки со стороны родителей? И Алёна с Ефимом решили немного потянуть время и временно разъехаться. И в дальнейшем получилось, что «разъехались» навсегда.

Пишу в дневничке:

«29 мая 1962 г. Защиту дипломной работы перенесли на конец июня. Мы все недовольны. Вся психика настроилась на воинственный лад: быстрее защититься! К тому же, когда делать становится нечего, то в душе – пусто, а в голову лезут всякие мысли».

Я уже не люблю бывать в общаге. На хор не хожу: нет времени. К тому же поползли слухи, что наш обожаемый Серебровский скоро покинет хор и куда-то уедет. На химфаке до предела я занята, и мне некогда думать об одиночестве. А ещё я ловлю себя на мысли, что мне жаль расставаться с моими камфаратами. Не бог весть какое дело, но их ещё никто в мире не получал. Во всяком случае, в справочной химлитературе, даже в таком солидном немецком справочнике Бейльштейна о них ничего нет. Я увлеклась работой, и в моей работе появилась научная «изюминка».

Исследуя свойства моих эль-камфаратов с оптически активным атомом углерода в молекуле, я включила определение величины угла отклонения луча в число их характеристик наряду с определением других констант. Поскольку во всех камфаратах только один оптически активный атом углерода, то и величины угла отклонения луча не должны изменяться. Так следовало по теории. Но при экспериментальном определении этих углов моих я стала получать разные значения, на первый глаз, не очень значительно отличающиеся. Я посчитала, что эту разницу можно отнести за счёт ошибки эксперимента. Николай Иванович сделал замечание мне, что я плохо очищаю конечные вещества, в них много посторонней грязи – отсюда и такие неточные результаты.

Очистка камфаратов была делом тягомотным, я чуть не ревела – столько времени потратила! Стала повторять опыты, проверять и перепроверять и установила, что если беру три образца одного и того же камфарата, полученных в трёх опытах независимо друг от друга, то величины углов действительно мало отличаются друг от друга. Разница становится заметной у камфаратов с разной длиной спиртовой цепочки, например, пропилкамфарата и октилкамфарата – низшего и высшего. Сама себе не веря – чушь какая-то! – пошла посоветоваться с Николаем Ивановичем, но и он не мог объяснить установленное мною явление. Направил меня к Есафову. А он не преминул высказать в мой адрес несколько ехидных замечаний («Люсин эффект», «подножка Бейльштейну», «эффекты нередко бывают от грязи»), потом заинтересовался и приказал: «Повторить ещё раз все опыты!» Я чуть не взвыла. Но когда Есафов дёрнул меня за чёлку, постучал пальцем по лбу и сказал: «Кое-какой умишко под этим черепком есть!», я приободрилась и пошла работать дальше.

«Люсин эффект» воспроизвёлся и в последующих опытах. Есафов высказал гипотезу о взаимном влиянии атомов в молекулах моих камфаратов и что цепочки спиртов оказывают влияние на оптически деятельный атом углерода в камфарном кольце, и это открывает возможность дальнейшего их изучения. Есть перспектива продолжения работы.

«Ну, это уж не моя задача. Скоро защита дипломных работ» – подумала я.

При защите дипломной работы обязательно возникнет вопрос о возможности практического использования моих камфаратов, скажем так, в будущем. Одно применение их возможно в качестве пластификаторов при синтезе полимерных композиций. Другое применение – в качестве репеллентов мошки и комаров, но это надо было проверить. Николай Иванович велел мне подготовить образцы в пробирках и с сопроводительной бумагой кафедры отвезти на опытно-биологическую станцию. Отвезла, но и поинтересовалась у сотрудников станции, как они будут проводить исследования моих образцов. «Методика» исследования меня развеселила своей простотой:

– Сажаем сотрудника (можем, и вас посадить) на пенёк где-нибудь в сыром месте на опушке леса. Руки сотрудника до плеча обнажены. Одну руку смазываем вашим «репеллентом», а другая рука контрольная и должна быть чистой и сухой. Засекаем время секундомером и считаем, сколько комаров на каждую руку сядет в течение минуты. И таких исследований должно быть хотя бы в течение недели несколько и при разной погоде (температура, влажность, ветер) и с несколькими сотрудниками, чтобы исключить фактор случайности. Потом сравниваем результаты и делаем выводы.

Николай Иванович обрадовался моей научной «изюминке»: ведь моя дипломная работа была частью и его исследований, и он на заседании кафедры предложил отправить мою работу на конкурс студенческих научных работ. Даже как-то сказал мне:

– Мы бы тебя на кафедре работать оставили, но весь вопрос в твоей прописке. Неужели у тебя нет парней в Свердловске, чтобы выйти замуж и получить свердловскую прописку?

Ну уж, нет уж! Я была начисто лишена карьеристских устремлений, и выходить замуж абы за кого ради свердловской прописки не собиралась. Да и химфак со всеми его кафедрами мне надоел. «Поеду в Тагил работать на заводе!» – решила я.

Разумеется, меня тревожила неизвестность: как там в Тагиле? Хорошо, если будет что-то интересное. Хотелось по-настоящему новой жизни, без серости, без одиночества. Хватит! Правда, за мои пять лет в Свердловске было немало интересного. Был хор, был Серебровский Вадим – жалко расставаться с этим. «Ропот сердца» и «Песню о несбывшейся мечте» я обречённо приглушила. Валя Анисимов поедет петь в Москву, ну а я трудиться в Нижний Тагил.

«4 июня 1962 г. Папка пишет, что мне, наверное, надоело уже учиться 15 лет. Учиться мне не надоело, но сдавать экзамены – уф! В эти дни воля, желания, ум подчинены одному: сдать! А чувства совершенно подавлены. Я уже не человек, а машина».

«9 июня 1962 г. Прочитала в «Юности» стихотворение О. Дмитриева о лете («Я по пояс в месяце июле»). Понравилось. И вдруг захотелось написать в этом же стиле о том, что я сейчас переживаю в связи с предстоящим госэкзаменом по органике».

Получилось у меня такое стихотворение:

Я по пояс в месяце июне,

А в органике по самую макушку.

Самый раз бы распустить мне нюни

Или к голове приставить пушку.

Прямо в голову мою неторопливы

Формулы за роем рой летят,

И реакции тяжёлые, как взрывы,

Мозг сверлят, сверлят, сверлят, сверлят!

Не даёт мне химия покоя,

И боюсь я наступающего дня.

Сочинила б что-нибудь такое,

Только времени вот нету у меня!

«12 июня 1962 г. Со скрипом двигаюсь вперёд. И хотя ни черта не знаю, совсем не хочется отсрочки. В общем, скорее бы сдать экзамен по органике. А время идёт так медленно! Две недели заполнены органикой – мочи нет. А там – история партии и защита дипломной работы. А затем – долгожданная свобода!»

«16 июня 1962 г. Завтра сдаю. Две трети сдавали вчера и сегодня. Кошмар: уже три неуда на госэкзамене есть! Что-то будет завтра».

«18 июня 1962 г. Сдала на тройку. Мы все плохо сдавали. Один Гена был на высоте. Я могла бы сдать хорошо, даже на пятёрку, но меня словно парализовало. Ладно. Не в оценке дело. Жалко Есафова. Он, бедный, к концу экзамена постарел лет на 10. Одна пятёрка, две четвёрки, остальные тройки, причём такие, что больше смахивают на двойки. Нам сказали, что мы мало занимались. Ничего себе мало. Я ещё ни разу столько не сидела перед экзаменом за книгой. А сдавать-то надо было аж два толстенных тома Чичибабина. Есафову обидно, видите ли: «Я всю душу в вас вложил, а вы?!» Три двойки на госэкзамене – это, конечно, нонсенс».

«19 июня 1962 г. Закипает раздражение. Мне противно, гадко, стыдно говорить всем, что я сдала на тройку. Я не уверена в себе. Надо взять себя в руки. Становлюсь психопаткой».

А почему так плохо сдала экзамен по органической химии? Было жарко. Я переволновалась. Сдавали перед госкомиссией. Билет из двух вопросов. Первый более или менее вопрос одолела, а на второй «Алкалоид чёрного перца» ничего не помнила – ни формулы, ни свойств алкалоида – и так и сказала: «Не знаю»!

«23 июня 1962 г. Доучились. Что снится современной Татьяне, или рассказ о том, как вредно учить химию».

Алёне приснилось: Вечеслав Ионович дал ей задание проанализировать мочу слона на индофениновую реакцию (сине-зелёное окрашивание изатина в присутствии тиофена). А есть ли тиофен в моче слона? – кто его знает.

Бедная Алёна во сне измучилась, пока слон лёг, пока она взяла в руки его член. Вдобавок ко всему мочи у слона не оказалось, как ни давила она его член. Однако капельку мочи всё-таки выдавила. Новая задача была не такая уж сложная: надо было испарить жидкость из мочи с фильтровальной бумажки и капнуть раствором тиофена. С этим она справилась. Проснулась вся в поту. Плевалась и причитала. А мы хохотали.

Я вдохновилась этим сном и разразилась стихами. Они были первыми в длинной чреде моих стихотворных опусов такого рода.

И снится сон Алёне в полночь,

Как будто химия сдана,

Но приказал ей наш Ионыч

Взять на анализ у слона

Мочу. Решимости полна,

Идёт Алёна в полный рост,

Слон падает, откинув хвост!

Презрев стыдливость и резон –

Ведь слово Ионыча закон! –

Берёт слонячий член руками

И сильно, сильно давит, давит.

Увы! Изнемогла она,

Струится хладный пот с ланит –

Такой огромный у слона,

И хоть бы капельку добыть!

Вняв жалобным мольбам и стонам,

Слон выдал каплю, наконец.

Анализирует Алёна –

Девчонка просто молодец!

Не зря органику учила,

Мочой бумажку намочила,

Со всей химической сноровкой

Бумажку сушит над спиртовкой.

Всю ночь трудилась. О, Есафов!

О, старый хрыч, хвала тебе!

Известно: химия не сахар,

Хоть сахар – химия вполне.

Органика засела прочно,

И это вопреки весне

Да так, что снится даже ночью

В девичьем безмятежном сне.

Мне жаль тебя, Алёна милая!

Присниться может тиофен,

Реакция индофениновая,

Ну а причём слонячий член?

Приснится ж девушке такое!

Как это стыдно, мерзко, гадко!

Алёна лишена покоя

И бьётся над ночной загадкой.

В нашей 29-й комнате, по моей инициативе, мы «издавали» рукописную стенгазету «Знозд» и вывешивали на двери внутри комнаты. Писали всякую чушь, рецепты каш, анекдоты и т. д. И это моё стихотворение тоже пошло в газету. Однокурсники забегали к нам, читали, хохотали.

По утрам мои девы уезжали на химфак, не дожидаясь меня. Я обычно час-два «досыпала», потому что была «сова» и накануне занималась допоздна в красном уголке.

Утром у себя в комнате подкрашиваюсь и навожу марафет на лице, а в дверь стук. Во главе с комендантшей входит группа каких-то солидных дяденек и тётенек. Комендантша говорит:

– У вас ключи от комнаты не сданы, значит, вы не уехали на занятия. И вот комиссия из Москвы знакомится с бытом студентов.

Один дядька читает нашу газету, смеётся и спрашивает:

– Кто это у вас такие стихи пишет?

Я засмущалась и вру:

– Да так: один парень-однокурсник сочиняет…

«27 июня 1962 г. Хочу музыки! Но некогда. Готовлюсь к ещё одному госэкзамену».

«28 июня 1962 г. «История – прямо пастью гроба». Чуть дышу, чуть живу. Дни подготовки – сплошной непроходимый труд. Столько надо прочитать!»

«3 июля 1962 г. Всё! История – 5. Дипломная – 5! Начинают появляться человеческие чувства. Ведь всё! 5 лет прожить в Свердловске – не шутка».

Защита дипломной работы прошла на «ура». Получила твёрдую пятёрку. Моими камфаратами я гордилась.

Узнала от хористок, что в консерватории тоже выпускные экзамены, а значит, Валя Анисимов будет петь. Пошла – консерватория почти рядом с химфаком. И слушала, как он пел арию Роберта из оперы Чайковского «Иоланта».

– «Кто может сравниться с Матильдой моей?» – пел он, и голос его запонял весь зал мощно, красиво. Но я заглушила свой «ропот сердца». В антракте подошла к нему, поздоровалась, поздравила с успешным окончанием консерватории и пожелала дальнейшей и успешной творческой карьеры. Рядом с ним стояла его жена, так что без особых эмоций говорила. «И отныне нам не по пути», – думала я. И больше я никогда не видела Валентина.

А после моего экзамена по истории партии случилась почти детективная история личного плана. В ящичке для писем на химфаке на моё имя лежал конверт с запиской без почтового штемпеля и обратного адреса: «Поздравляю с успешной сдачей государственных экзаменов. Борис».

Кто такой? Убей меня – не знаю. В общежитии, ближе к вечеру, комендантша позвала меня к телефону. Звонил этот самый Борис. На мой недоумённый вопрос он сказал, что мы с ним познакомились летом 1960 года, когда вместе собирали ягоды в Башкирии недалеко от Миасса. Я смутно припомнила, что было такое. Я, папка и братишка Генка отправились тогда на электричке по ягоды. Собирались ягоды плохо. Мы устали, облазив все горки и поляны. В это время встретили двух мужчин – старого и относительно более молодого, примерно лет 30–35. Мой словоохотливый папка, конечно, разговорился с ними, и мы так и пошли все вместе. «Более молодой» назвался Борисом. Я узнала, что он живёт в Свердловске, в Миасс приехал к своему отцу, и тот вытащил его на природу.

Мы шли и разговаривали. Новый, «более молодой» знакомый казался слишком старым для меня. Внешне он был не в моём вкусе, хотя и был высокого роста, но лицо мало запоминающееся, не выразительное, серое какое-то. Его отец был и вовсе старик, с седой бородой и усами.

В общем, случайные знакомые – и только. Я настолько не воспринимала нового знакомого как мужчину, с которым можно было бы пококетничать, что повела себя с ним смешно и как-то по-детски. На пути нашем возникла большая лужа. Спутник был в сапогах, а я в туфлях. «Давайте я Вас перенесу», – предложил он. И я с готовностью зашла к нему за спину и, ухватив за шею, полезла ему на закорки! «Нет, девушек так не носят» – сказал он и поднял меня на руки. Я страшно устыдилась своего поведения.

Между тем вечерело. До станции было далеко, и наши спутники предложили нам переночевать в башкирской деревне, а утром постараться всё-таки набрать ягод. Мы долго искали избу, куда бы нас пустили. Не все хозяева соглашались пустить группу из пяти человек на ночь. Наконец, одна современная пара башкир-молодожёнов радушно приняла нас. Молодая жена согрела даже самовар, поставила в тарелке ягоды, а хлеб и кое-какая еда у нас были свои. Мы напились чаю. Причём у башкир по их обычаю не было стола. На трапезу мы расположились на широком помосте, на котором был постлан красивый ковёр. Затем самовар и посуда были убраны, постелен другой ковёр – похуже, и нам предложили располагаться на ночлег. Папка лёг в серёдке, чтобы отделить меня и Генку от наших спутников.

Рано утром мы опять напились чаю, распрощались с хозяевами – денег они с нас не взяли. Мы опять долго ходили по горкам. Причём наши спутники хоть что-то набрали, а у нас троих ягод набралось совсем мало. В это время нам попалась башкирка с полным ведром клубники. И тут папке пришло остроумное решение: купить эти ягоды, чтобы мама наша не ругалась за нашу лень. Башкирка охотно согласилась продать ягоды; она и так их хотела нести на базар, а тут и нести было не надо.

Когда мы ехали домой на электричке, то много смеялись этому приключению. Папка наказал нам с Генкой, чтобы мы не проболтались маме о том, что не сами собрали ягоды, а купили. Мама бы запричитала: такие деньги потратили!

Вот и всё. С тех пор я не виделась с нашими спутниками; правда, папка, встречая в Миассе старого отца Бориса, получал от него иногда кое-какие сведения о сыне, а один раз передал мне привет от Бориса. Сказал, что он приезжал в Миасс, встретил папку случайно в магазине и расспрашивал обо мне, как я учусь, то да сё. Представляю, сколько всего наговорил обо мне разговорчивый мой папка!

И теперь мой давний случайный знакомый зачем-то разыскал меня. Меня это заинтриговало, и я прежде всего спросила его по телефону о том, как он узнал о моих экзаменах. «А давайте с Вами встретимся! Я Вам всё и расскажу», – предложил он. Место встречи назначил недалеко от химфака, на площади Коммунаров. Я колебалась: идти или не идти; ведь не знаю почти этого человека. На моём счету было уже немало авантюрных приключений с малознакомыми парнями. Они случались обычно после танцев. Но любопытство перевесило все мои внутренние контрдоводы. Сказала девам, что иду на свидание почти с неизвестным человеком. «Ну ты даёшь опять, Люси!» – воскликнула Ийка.

И я пошла. Этот Борис показался мне ещё более старым, я уже ругала себя за то, что пошла на свидание. Из разговоров я узнала, что он, оказывается – друг нашего историка Плотичкина, которому я сдавала историю партии. Учился с ним в одном институте! Ну, вот это да – старый какой! И от Плотичкина он и узнал, что я получила пятёрку на экзамене.

Далее события развивались стремительно. На другой день я зачем-то опять согласилась встретиться с этим Борисом и пойти в ресторан. Ресторан назывался «Уктусские горы» и был далеко, почти за городом. Пили скромно, только вино. В какой-то момент в зал вошла компания молодых людей, заняла столик по соседству с нами. Причём ребята почтительно поздоровались с моим спутником. Похоже было, спутник мой смутился от этой встречи. Он попросил меня говорить тише. «Это мои студенты», – сказал он. А вскоре поспешил завершить нашу трапезу, чтобы уйти. По дороге я узнала, что он преподаёт в Юридическом институте философию, доцент и кандидат наук, разведён, у него есть пятилетний сын и при всём при этом он хотел бы со мной встречаться. Я возразила:

– Когда? Послезавтра я уезжаю домой, а через месяц еду по месту своей работы в Тагил.

И тут он меня огорошил:

– А выходите за меня замуж! Вы мне ещё в Миассе понравились.

– Но ведь мы не знаем друг друга!

– Я всё про Вас знаю.

– Да я-то про Вас ничего не знаю! – возразила я.

– Так узнаете ещё! Подумайте. Вы собираетесь ехать в Тагил, но разве Тагил лучше Свердловска? У меня трёхкомнатная квартира, дача есть. Правда, на даче пока живёт моя бывшая жена с сынишкой, – вкрадчиво увещевал он меня.

«Ну уж, дудки! – подумала я. – Купить меня решил за дачу да за квартиру. За кого меня принимает? Я не продаюсь. В Тагил поеду, как решила».

В общем, отклонила его предложение, более чем странное для меня. Солидный человек – и такое. Какую-то женитьбу затеял с бухты-барахты. Я не верила, что тут могут быть замешаны чувства. Значит, этот человек имел какую-то свою непонятную для меня цель.

На прощание он мне сказал:

– Давайте сделаем так. Вы отправляйтесь в Тагил. Если напишете мне оттуда, я буду знать, что вы хотите меня видеть. По линии «Общества Знаний» я читаю иногда лекции, буду приезжать в Тагил в командировки. А дальше – разберёмся, что нам с Вами делать.

После этого он записал мне на листке бумаги свой адрес и телефон. Попытался поцеловать на прощание, я отклонилась.

В общежитии я сразу же порвала записку с адресом и всё недоумевала: «Кто же это сосватал меня? Неужели Плотичкин? Ай-да Плотичкин! А может, и не Плотичкин? А мой папка?»

…Вот была бы я карьеристка и ловкачка по натуре, как бы просто я смогла остаться в Свердловске! Но мне этого не надо было. Я жаждала большой настоящей любви и полагалась только на свою судьбу. Да и не умела я что-то пробивать, устраивать для себя.

«7–8 июля 1962 г. Всё. В руках у меня диплом и университетский значок. Ура!»

На вечере выпускников химфака я расчувствовалась и, вручая букет цветов, поцеловала самого Есафова! Он не ожидал такого моего порыва. Я и сама не ожидала.

«10 июля 1962 г. Собираюсь домой. Бог ты мой! Кончилась студенческая жизнь! Бог ты мой!»

Я абсолютно не помню, как мы с девчонками прощались, разъезжались. Помню лишь, что мы, своей общежитской 29-й комнатой, отправились в фотографию и запечатлелись на память впятером, но вместо Нэли Семериковой с нами была свердловчанка Люся Тараканова. Ниночка Попкова пожаловалась, что ей не в чем сфотографироваться, и я дала ей мою белую блузку. Ведь мы все пять лет жили вместе почти одной семьёй. И только Нинель Семерикова не пожелала фотографироваться с нами. Сразу после выпускного вечера она исчезла из общежития, каким-то неправедным путём прописалась у своей тёти-свердловчанки, получила место в Унихиме и осталась навсегда в Свердловске. Вышла замуж, защитилась, и как не было её в нашем общежитском семействе! Вместо неё на фото Люся Тараканова. И это фото спустя десятилетия висит у каждой из нас, пятерых, в рамочке на стене. И осталась на память замечательная песня «Студенческая прощальная» на стихи студента журфака Бориса Соколова 1955 год).

За окном общежития – вечер

Проплывает, вдоль улиц скользя.

Это наша последняя встреча

В общежитии нашем, друзья.

Чемоданы уложены утром,

И постель коменданту сдана,

И теперь перед дальним маршрутом

Нам хорошая песня нужна.

Так наполним стаканы и кружки

И содвинем их в раз над столом,

И споём о студенческой дружбе,

Что с собой в поездах увезём.

Я хочу, чтобы с вами в дорогу

Улетела и песня моя.

Пусть пять курсов вам будут залогом

Курса верного в жизни, друзья.

За окном общежития вечер

И такая большая луна!

До свиданья, до будущей встречи,

Обязательно будет она.

С таким настроением обязательности нашей будущей встречи мы с девчонками разъезжались по домам и готовились к новой жизни…