К началу пятидесятых золото в Верхних Карасях пошло на убыль, шахты выработаны. Ещё копошились старательские артели в окрестностях села, как-то неэнергично велись изыскательские работы, видимо, без надежды найти новые месторождения, и мои родители решили сменить адрес и работу. Была и ещё одна веская причина перемены места: мы подрастали, и нам нужна была школа. Старшие ребята учились в 5–6-м классах в соседнем Непряхино и жили зимой в интернате, а я окончила третий класс и могла бы ещё год учиться вблизи дома, но после её окончания и мне предстояло жить в отрыве от семьи, а я часто болела.

Легко сказать – переселиться на новое место жительства, но в моём детском сознании совсем не отложилась организационная сторона всего переселения семьи на Ленинский прииск, где отец подыскал себе работу. Я не поняла и не приняла факт продажи нашего родного и уютного дома в Карасях. Это спустя многие годы я нашла в домашнем архиве договор от 25 апреля 1950 года о его продаже местному рыбосовхозу «Пламя». Узнала я также от мамы, что дом после нас использовали под квартиры учителей. Но долгие годы я и представить такого не могла, чтобы в нашем доме жили чужие мне люди. Он – наш! Кажется, у дома была душа, сроднившаяся с нашими душами! Господи! Сохрани этот дом от разрушающего воздействия времени! Пусть он живёт и помнит наши голоса! И простит нас, конечно, за наше предательство: ведь мы его продали!

Эти чувства пришли ко мне потом, когда я подросла. А пока мне было безумно интересно от новизны переезда в другой дом и в другое место. Сама дорога до Ленинского прииска мне показалась слишком долгой и поэтому скучной. Уж мы ехали, ехали! А на чём ехали? А на грузовике, нагруженном с верхом вещами в кузове. Поверх вещей умостились бабка и я рядом с нею, а в ногах у нас стояла плетёная корзина, разгороженная надвое, в которой ехали кошка Капля и щенок-такса, и от соседства собаки кошка всю дорогу недовольно возилась и мяукала. В кабине грузовика сидела мама с четырёхлетним Генкой. И, видимо, был ещё какой-то транспорт – я его не запомнила. Но может, этот транспорт ушёл раньше, потому что в нашем грузовике отсутствовали Герка с Женькой, не было и папки. А куда же дели нашу семейную кормилицу – корову Флюрку?

Вот какой документ я нашла всё в том же нашем семейном архиве:

Справка от 3.03.1950 г.

Дана гражданину Непряхинского с\с (поясняю: сельского Совета) Кузьмину А. А. в том, что корова масти чёрной, вымя белое, 8 лет; тёлка полтора года, масти чёрной, паха и хвост – половина белый, действительно его собственные. Справка дана для переезда скота по месту жительства.

Корова Флюрка переезжала вместе со своей дочкой-тёлочкой, и на обеих полагался документ, удостоверяющий, что они не колхозные, а собственность нашей семьи. В документе их характеризуют по внешнему виду. Например, у тёлочки половина хвоста белая. Помните кота Матроскина из мульфильма «Каникулы в Простоквашино», который на требование почтальона Печкина предъявить документ для получения почтовой посылки сердито воскликнул: «Усы и хвост – мои документы!»?

Сейчас я не могу сказать, каким образом транспортировали корову с тёлкой. Смущает немалое расстояние от Карасей до Ленинского прииска. И спросить мне теперь не у кого.

На справке стоит дата 3 марта 1950 года, но моя зрительная память зафиксировала, что мы переезжали в летнюю пору. Было тепло и сухо. Светило солнце. Да и то сказать, трудно представить, чтобы мы путешествовали во время весенних мартовских холодов, когда снег ещё не сошёл. И немаловажно для нас, учащихся детей, – надо было закончить учебный год.

Итак, родительский дом № 2. Каков он и в каком месте стоит.

Во дворе я встретила моих старших братцев. Их отрядили помогать носить вещи с грузовика в дом. Помощники! Ну а я почему-то домой идти сразу не решалась и первым делом осмотрела двор, который не был такой широкий, как в карасинском подворье, зато есть баня. Теперь не надо будет ходить мыться хоть и к хорошим соседям Карташовым, но всё же неродным. А напротив бани большая вместительная стайка с сеновалом. Это будет жильё для нашей Флюрки, а тёлку я почему-то не запомнила. Возможно, её кому-то продали. Плетень с калиткой отделяет двор от огорода. В огороде обычная будка уборной и красивый вид на прудик, за которым виднеются дома. Прудик совсем недалеко, можно через боковую калитку из огорода пройти к нему.

Наш двор отделён справа высокой каменистой стенкой от соседнего дома. Кто там живёт – предстоит узнать. А пока я выскочила вновь на улицу, чтобы вчерне ознакомиться с окрестностями. Перед нашим домом небольшая площадь – место будущих игр. Конечно, площадь весьма проигрывает перед карасинской обширной поляной рядом с нашим домом, но другой нет. Зато есть магазин – совсем рядом. А на другой стороне площади домики местных жителей.

Я опять возвращаюсь в наш двор. Разгрузка вещей закончилась. Бабка зовёт меня в дом – поесть с дороги. Прохожу в сенцы, вижу прямо передо мной дверь в чулан и другую дверь слева на кухню. Ой, как мало места! Кухонька с печью совсем крохотная, отделённая дощатой стенкой от небольшой комнаты, в которой стоит стол, а сбоку у стены даже не кровать, а лежанка, впрочем, уже застланная постелью. На ней будет спать бабушка, а сегодня и в ближайшие дни мы с нею вдвоём.

Оказывается, из второй комнаты, куда можно попасть через дверной проём без обычных дверных створок, ещё не всё вывезено прежними хозяевами. Например, на стене висит их ковёр, который меня очаровал экзотическим и никогда мною не виданным пейзажем: высокие горы, зелень перед горами южная, с кипарисами, и вид танцующей молодой пары. Танец у них необычный, потому как и пара необычная – грузин с грузинкой в национальной одежде. Я не могла отвести глаз, так поразил меня этот наверняка кустарного изготовления ковёр. Внутренним ухом как бы уловила даже звучащую мелодию, под которую совсем не по-нашему танцуют парень и девушка. Возможно, в каком-то кино я видела грузинский пейзаж и слышала музыку.

Как мне хотелось, чтобы ковёр этот навсегда остался у нас! Но нет. Мама сказала, что его заберут хозяева. А пока у этой стены с ковром на этой вот уже нашей привезённой из Карасей кровати с никелированными шишечками будут спать мама с папкой. Братик Гена на сундуке с приставленными стульями, чтобы во сне не свалился на пол, а старшие братцы Герка и Женька на полу.

– А я-то где? – возмутилась я. – Не хочу спать с бабкой за перегородкой!

Мама успокоила:

– А тебе вот тут, напротив нашей с папкой кроватью поставим твою кроватку, её пока нет.

Но уже поставлены на небольшом комоде в углу слева наш радиоприёмник «Урал», перед окнами стол с откидными крышками и два стула по обе стороны от него. Справа от стола швейная зингеровская машинка, без которой мама «как без рук». А в углу – кадка с фикусом. Надо же! И его везли в такую даль. Вот и всё наше убранство. Уныло как-то! Правда, в последующие дни моя мама преобразила наше жильё занавесками на окнах, шторами на дверях. И над обеденным столом на стене повесили отрывной календарь, и выше над ним в рамочке уже висел портрет Сталина. Откуда только он взялся? Может, как и ковёр, прежние хозяева оставили?

Замотанные дальней дорогой, в этот вечер мы рано легли спать.

Наутро меня разбудили чужие люди в комнате. Умаявшись в дороге, я спала долго. Пришли бывшие хозяева. Молодая женщина меня не так смутила, как строгого вида сухопарая бабушка, которая уверенно сделала обход комнат, словно проверяя, всё ли на месте. Моя мама пожаловалась, что для нашей семьи дом маловат, но молодая стала нахваливать место, особенно баньку по-белому, близость воды и магазина. По её словам, лучшего места нам в селе не найти. Я про себя подумала: «Почему же вы-то уезжаете с этого лучшего места?» Я не знала, что здесь раньше жили бабушка с дедом и их дочь – вот эта молодая женщина. Но дед умер, и дом по наследству перешёл на равных паях сыну и дочери. Сын давно уже жил в Старом Миассе. Дочь вышла замуж и у неё есть пятилетняя девочка – её я тоже увидела, когда однажды по какому-то делу пришла строгая бабушка с внучкой. Внучке хотелось бегать и резвиться, но бабушка то и дело сердито окликала её необычным для меня именем: «Любава! Любава!» Мне хотелось поиграть с этой резвой девочкой. «Фу! Какая бабка злая!» – с неудовольствием думала я.

В этот день я проснулась с живейшим интересом к новому нашему жилью. Мои вездесущие братья влезли по шаткой лестнице на чердак и стали бросать во двор привлекательные предметы: сломанную, без одной ноги куклу, какие-то железяки, старые потрёпанные книжки и – о! – скакалку. Лишённые разнообразия игр и игрушек, мы радовались каждой находке, которая пригодилась бы в наших развлечениях. Потом братцы спустились, из планочек выстрогали вертушку, прибили её на крыше сарая – и туда успели слазить! И братцы быстрее меня познакомились с местной детворой. К вечеру они уже гоняли мяч на улице напротив нашего дома.

В какой-то из дней они привели к нам мальчишку моего возраста. Бабка обрадовалась ему, усадила с нами обедать. Я удивилась: что за радость? Мальчишка как мальчишка. Бабка сказала:

– Это же твой брат троюродный! Шурка Бодров. Только он совсем не Бодров, а тоже Кузьмин. Его отец Миша долгое время жил у нас в Вознесенке. А Шурка в 1942 годе остался сиротой, и его усыновили Бодровы. Их двор вон там, через дом от Голяшкиных.

Шурка не стеснялся нас и вскоре стал на правах родственника часто забегать к нам, а осенью я пошла в четвёртый класс, и Шурке предстояло учиться в этом же классе. Наша семья отнеслась к нему по-родственному. Бодровы не возражали. В деревне невозможно скрыть, что они не родные родители. Других детей у них не было, и Шурку они любили, одевали и обували как деревенских детей. Одежда хоть и штопанная не раз, но чистая и аккуратная.

Судьба к Шурке отнеслась неласково. Отца убило на войне в 42-м, мать вскоре умерла от воспаления лёгких. Кроме Шурки, в семье была старшая девочка Зина. Их на первых порах приютили родственники Копытовы – вон их дом за прудом. Но у Копытовых глава семьи тоже воевал, его семье было сложно прокормиться. В войну хоть и не голодали, но все жили в большой нужде. Между тем Зина окончила уже семилетку, ей предложили уехать в Златоуст и там учиться в техникуме или работать. А двухлетнего Шурку отдали в одну местную семью. Мне теперь трудно судить, почему добрейшая тётя Маня Копытова не смогла оставить маленького Шурку у себя. Возможно, день-деньской работала, дети Соня и Гера учились в старших классах. Но Шурка так и не простил в душе Копытовых. Нет, он никогда не говорил на тему сиротства, но избегал бывать у Копытовых, даже когда наша семья жила на Ленинском прииске, и мы, ребятня, то и дело наведывались в дом Копытовых. На склоне своих лет Соня мне рассказывала, что после первого усыновления Шурки неким Чернегой тётя Маня и она решили навестить мальчишку (ему было два года с небольшим). И они, увидев его, ужаснулись. Маленький Шурка почему-то был один в доме, и приёмные родители, видать, о нём совсем не заботились. Ребятёнок весь в коростах и струпьях, немытый и голодный, сидел в подушках, привязанный к спинке кровати, и плакал. Со скандалом Копытовы забрали Шурку, но опять почему-то не оставили у себя, а отдали бездетным Бодровым. Там Шурку отогрели родительской любовью, и он превратился в бойкого и общительного парнишку. Помню, мы играли на улице. К нам приблизилась молодая девушка. Шурка радостно вскрикнул, повис на девушке – это была его сестра Зина, она приехала навестить братишку. Шурка ликовал, а девушка почему-то горько расплакалась. Мне её слёзы были не понятны. Через какое-то время Шурка, нимало не расстроенный, снова скакал с нами в игре. Он радовался нехитрым подаркам сестры, но и особенно не прилип к ней. Играть с нами Шурке было интереснее, а Зина пошла к Копытовым, чтобы и с ними по-родственному повидаться.

Спустя годы, осознав Шуркино сиротство, я прицепилась к маме с вопросом, почему Шурку не взяли к нам. Ведь вот в 1914 году в Вознесенке забрал мой дед Алексей после смерти своего старшего брата Андрея и его жены троих малолеток-сирот, в числе которых был Миша, будущий Шуркин отец? Мама как-то неуверенно стала оправдываться, что они не сразу узнали, что Шуркина мать тоже умерла, что его усыновили Бодровы, что у нас семья немаленькая, шла война и нашего папку могли призвать на фронт. И в соседнем селе Непряхино терпели страшную нужду и голод бабушка Тырданова, мать моей мамы, оставшаяся без кормильца-мужа с двумя младшими своими детьми семилетним Витей и пятилетней Ниной – нашими сверстниками. Трудное было время!

Так и стал Шурка Кузьмин Бодровым и по отчеству не Михайлович, а Петрович. А я всегда относилась к нему как к брату. И Шурка писал мне письма с обращением: «Здравствуй, сестрёнка!», хотя и были мы троюродными по крови. Он вырос, окончил горный техникум, женился, стал отцом двоих детей, но я так и не узнала бы, что он, будучи взрослым, разбился на мотоцикле. Моя собственная жизнь с моим учением и переездами, с моим замужеством развела нас с братом. О его гибели спустя долгие годы сообщил мне мой отец, и эта весть больно уколола моё сердце горечью и памятью.

Теперь о Копытовых – других наших родственниках. Дядя Роман был намного старше моего папки и приходился ему двоюродным братом. Мать дяди Романа Анна Васильевна, урождённая Кузьмина и родная сестра нашего деда Кузьмина Алексея Васильевича. И все они до коллективизации жили в Вознесенке. Мой папка вспоминал, как они семьями ездили «в Урал» за ягодами. Папка был ещё совсем мальцом, а его брат Роман молодым парнем, и он любил подшучивать над младшим братцем, но и опекал его. И с этих лет между нашими семьями установились близкие отношения, поэтому в семье Копытовых мы были всегда желанными людьми. Вскоре после нашего приезда на Ленинск я стала часто у них бывать. Бежать совсем недалеко: по плотинке вдоль прудика на ту сторону. Дом Копытовых смотрел из-за прудика весёлыми, выкрашенными в голубой цвет ставнями окон. В доме уютно, тётя Маня всегда угощала меня чем-нибудь вкусным, чаще всего свежеиспечёнными пышками или оладьями со сметаной. Они держали, как и мы, корову. Сметана у них была своя.

Встречаясь с Соней, я норовила называть её тётей, потому что она была взрослая, растила 10-летнюю дочку Наташку. Тётя Маня поправляла меня:

– Какая она тебе тётя? Она тебе сестрой троюродной приходится.

Но я упорствовала. И «дядя Гера», моложе Сони, жил в другом доме, захаживал иногда к родителям и сестре. Не помню, чтобы я его как-то вообще называла. Гера год назад женился, и вот явилось на свет чудо в его молодой семье: родились двойняшки-девчонки. Они-то и были главным магнитом, который притягивал меня в дом Копытовых. Я то и дело бегала посмотреть на девочек Аню и Любу, двумя спелёнутыми поленцами лежащими в одной кроватке. Первое время они находились в этом доме под присмотром бабушки, потому что их мама Нюся работала. Тогда не было длинных декретных отпусков, и родившим женщинам через неделю надо было выходить на работу, но для кормления грудью матерям полагались часы в течение рабочего дня.

От тёти Мани я узнала, что, оказывается, наша семья жила уже на Ленинске в 1938 году. И мои братцы Герка с Женькой, только совсем маленькие, жили здесь, а я ещё не родилась. Вот такой мой папка был непоседлив – не по своей воле, работа и обстоятельства жизни требовали. После Ленинска переехали в Миасс, там в 1939 году родилась я, через три месяца уехали в Казахстан в посёлок Даниловка, но и там надолго не задержались, подались в Непряхино, затем на целых семь лет поселились уже в собственном доме в Верхних Карасях и вот прибыли снова на Ленинск.

Папка стал работать начальником гидравлики. А мама, в 1938 году работавшая воспитателем детского сада, вновь устроилась на это же место. Многие женщины её тут знали и помнили, и с некоторыми из них она поддерживала приятельские отношения.

И у нашей бабки тут жили родственники Копытовы и просто знакомые люди, знавшие нас по прежним временам, так что наша семья, можно сказать, вернулась в родные и привычные края. Однако нам, ребятне, предстояло заново осваивать и обживать эти места.

Мои братцы Герка и Женька быстро изучили всю округу Ленинска. Они пребывали в активном исследовательском мальчишечьем возрасте, когда их не пугали ни лесная глухомань, ни дальние расстояния.

Мы ещё не обжились на новом месте, а моя мама поехала в Миасс, как она сказала, в командировку, и на обратном пути хотела навестить свою мать, мою бабушку Тырданову, которая жила с младшей дочкой– подростком на Комбинате.

Небольшое пояснение о бабушке Тырдановой. В том же 1950 году демобилизовался из армии её сын, мой дядя Павел. Он не захотел жить в Непряхино, устроился работать трактористом на Комбинате. Это снабжавшее сельхозпродуктами город Миасс подсобное хозяйство находилось на расстоянии километров в 15 от города и в 10 от Ленинска – примерно на середине пути между Миассом и Ленинском.

Дядя Павел перевёз из Непряхино свою мать и младших сестрёнку Нину и братишку Витю на Комбинат. Братишку отправил учиться в ремесленное училище в Миассе. Мать и сестрёнку оставил жить одних в заброшенной среди леса, плохо обустроенной избе. Ближайшая школа-семилетка находилась далеко в посёлке, а Нине надо было учиться в шестом классе; её он устроил жить в зимнее время в интернате при школе. Уже взрослая Нина рассказывала мне, что в летние каникулы она километров пять шла лесом к маме и сильно боялась. Бабушка Тырданова материально жила по-прежнему трудно, дядя Павел почти не помогал деньгами ей и сестрёнке. Помню, моя мама шила для быстрорастущей сестрёнки одежду, отдавала донашивать что-то из гардероба моих братцев.

Дядя Павел редко навещал мать, жил он далеко в посёлке на квартире одинокой учительницы с больным ребёнком-дебилом. Жил просто так, жениться на учительнице не собирался. После недавней войны молодые мужчины пребывали в большом дефиците, и женщины рады были хоть какой связи и на любых условиях, лишь бы не оставаться одной без мужчины. Да и учительница, видимо, надеялась выйти со временем замуж за Павла. Она была интеллигентна, в школе преподавала немецкий язык, в нашей семье её принимали на правах новой родственницы. И мой отец сильно не одобрял «собачьи свадьбы» дяди Павла, называл его «перекати-поле» и «отрезанный ломоть».

Однако вернусь к моему рассказу.

Мои братцы Герка и Женька решили самостоятельно «пешкодралом» отправиться на Комбинат навестить бабушку Тырданову.

Наша бабка всполошилась:

– Да вы чё? Такую даль пешком идти по дороге!

– А мы лесом пойдём – так интереснее. А потом наша мама приедет на Комбинат, и с нею мы вернёмся домой.

Бабка, конечно, была категорически против, но мальчишки упорствовали. И бабка сдалась: сунула им в котомку буханку хлеба, несколько варёных картошек, налила в баклажку сладкого холодного чая. И тут заныла я:

– Я тоже хочу к бабушке Тырдановой! Возьмите меня с собой!

Братья засомневались, идти надо километров десять, а мне 11 лет.

– Да ну тебя! Ещё нюнить будешь.

– Не буду нюнить! – закричала я.

Бабка почему-то согласилась меня отпустить. Дорога хоть и не близкая, но лес негустой, заблудиться вроде бы невозможно, если не слишком отдаляться от дороги. Погода хорошая, ягоды в лесу можно насобирать и поесть. Сказала:

– Идите. Да Люську-то не потеряйте…

Вначале идти леском мне было весело, и всё привлекало внимание. Вот по тропинке муравьи бегут к муравейнику, а им навстречу от муравейника спешат другие муравьи. При этом они останавливаются и, пошевеливая усиками, вроде бы разговаривают друг с другом. Вот ёжик прошуршал в траве. Вот красивая бабочка плавно опустилась на цветок. Вот мимо моего лица прожужжал шмель. Вот на пригорке кустик земляники с красными душистыми ягодками. Но, конечно, я быстро устала, от летней жары меня развезло, однако я помнила о своём обещании не нюнить и мужественно крепилась. Братцы, жалеючи меня, делали остановки, отламывали от буханки кусок хлеба или давали напиться, но и подгоняли:

– Люська, надо идти быстрей, а то день пройдёт, и мы застрянем в лесу.

Вышли мы утром, а пришли ближе к вечеру. Бабушка Тырданова нас не ожидала, заохала и захлопотала, налила по кружке холодного молока из погреба, мальчишек отослала в лес за валежником, чтобы растопить печку и сварить нам картошки. Дома она была одна, дочь Нина гостила у Павла в посёлке. Почти засыпая, я вяло что-то жевала за столом и не понимала, что говорит бабушка. Её слова сливались с шумом в моей голове…

Утром я проснулась в мягкой постели у мягкого бока бабушки. Днём приехала из Миасса мама, первым делом отругала братцев за их самовольный пеший поход:

– Зачем Люську-то взяли с собой? Как бы не заболела. Она ведь слабенькая, часто болеет.

Но и разложила на тарелках разные вкусности из Миасса. Везла их для матери и сестрёнки, а получилось на всю нашу компанию. А бабушка, смеясь, ей рассказывала:

– Люся во сне всё время ворочалась и так храпела! А потом стала пукать, я даже напугалась, что она опрудит меня.

«Фу! Зачем она это рассказывает! Хорошо, хоть Герка с Женькой умотали на двор и не слышат», – недовольно думала я. Мне было неловко и стыдно, а бабушка гладила меня по голове и успокаивала:

– Вот ведь как уморилась в дороге – спала не помня себя!

… Обратно на Ленинск мы возвращались на телеге. Лошадь, понукаемая кучером, бежала бодро. Усталость моя от путешествия вскоре забылась, и я гордилась собой – десять километров дороги вместе с братцами одолела и не нюнила.